Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 2917 Комментариев: 0 Рекомендации : 1   
Оценка: 5.50

опубликовано: 2004-06-25
редактор: Эрик Брегис


Старая философия «первого раза» | Abbi | Рассказы | Проза |
версия для печати


комментарии автора

Старая философия «первого раза»
Abbi

Предисловие


   

 


   

 — Наверняка, этому маленькому рассказику и не нужно вовсе предисловие.


   

 — Действительно, это же рассказ!


   

 — Да, я и не спорю.


   

 — Впрочем, где же это Вы видели рассказы с предисловием?


   

 — Вот он, лежит передо мной.


   

 — Но, это же Ваш рассказ!


   

 — Но ведь рассказ!


   

 


   

 Каламбур от автора


   

 


   

 Рождение ребёнка — радость ли счастье, ли для родителей, не столь важно для новорождённого. Он вступает в новую жизнь, в первый раз увидев искусственный свет от неоновой лампы над ним — в случае родильного отделения в западной амбулатории, или же грязный потолок с лампочкой в центре — в случае родного, отечественного «Роддома №#». Плачущий ли, смеющийся ли папа под окном, да и есть ли он там вообще, есть ли он у этого ребёнка — это тоже ему пока не важно. Гораздо позже он поймёт, что такое алименты, и кто такие матери одиночки. А пока он не знает ничего, кроме того, что он рождён, и даже не подозревает обо всём, что ждёт его впереди, если, конечно же, ждёт.… Но, в том случае, ежели ребёнок останется здоров, если он избежит участи стать частью статистики детской смертности, он научится читать, писать, смотреть в телевизор, впитывать глупости, мнить себя гением, выпячивать грудь, гордо поднимать нос. Но всё это позже. Сейчас же он просто обязан испытать на себе новые подгузники от всем известного (кроме этого ребёнка, соответственно) производителя косметики из переработанных нефтепродуктов. На него натянут странной формы одежду без карманов, но с разрезами и огромными дырами в необычных местах. Правда, он нисколечко не будет стесняться, ведь ещё никто не объяснил ему ничего о пошлостях и вульгарностях. Это одна из тех лекций, на которой ему ещё доведётся быть «вольным слушателем» поневоле.


   

 


   

 Жизнь, друзья, такая противная штука, в которой все начинания исключительно от эгоизма и желания, а порой и невольно, от глупости, но откровенный же, чистосердечный поступок — большая редкость, достойная не просто похвал, а высшей индульгенции. Вот и этот ребёнок был рождён не по своей прихоти, а по уразумению двух других человек, возжелавших друг друга и, вполне возможно, его. И так же, как и возводят монументы, архитектурные памятники, строят гигантские корабли, летают в космос, маленькие муравьишки-людишки, бегают, снуют из угла в угол в своём муравейнике-мегаполисе, толкаются, ругаются, спорят и ссорятся, смеются, дерутся, радуются победам, огорчаются поражениям. Они инициаторы, плагиаторы, Сократы и Геродоты, они Наполеоны и философы, вояки, бунтари, пекари и плотники, ученики, директора, преподаватели. Люди разные едины в желании — быть первым. И в стремлении они ужасны и милы, страшны, смешны, но все едины. И, когда-нибудь, прогуливаясь по улочкам, или сидя на лавочке, а может быть и дома на диване, ребёнок этот, придумает и себе список, в котором он желал бы видеть своё имя в первом ряду, под номером один. Но пройдёт до этого ещё немало времени, и успеет ещё он насладиться волей от бремени стремления.


   

 


   

 Предстоит, предстоит, предстоит… Каждую минуту ему предстоит следующая… И, знаете ли, наступает время для волнения, если ребёнок не захочет ожидать её. Когда он, наконец, топнет ногой, и скажет… нет, выкрикнет всем своим видом, пока не оформившегося, но уже человека: «Хочу! И буду!». Какой-то, особо бдительный, родитель испугается такого поворота автострады, и тут же вернёт всё на свои места, пойдя пешком по той тропинке, которую он уже давно, ещё в самом начале своего пути, отметил на географической карте жизни. Кто-то кинется вдогонку за своим ребёнком, потакая прихоти, или же стремясь к новым дорогам для себя. Балаган родителей, зоопарк родственников, множество близких и крёстная мама, приносящая по праздникам карамель или кусочек халвы. Бабушка с пирогами, борщом и ворчливым дедушкой… Только ребёнок пока ещё не догадывается о том, что всё — для него. Каждый первый раз, пропущенный им, с головой ушедшим в поиски первого места. Каждый вздох, и слеза, любящего его человека, когда он не вернулся домой. Все на свете солнечные дни и лунные ночи. Берега и их океаны.


   

 


   

 Вот, как раз, о берегах я и поведу разговор дальше.


   


   

 Глупость


   

 


   
   

 Мы не успели, не успели оглянуться,
    А сыновья уходят в бой!


   

 В. Высоцкий


   

 


   

 Деревенская местность, пересечённая тракторными колёсами, вдоль и поперёк. Тихий вечер, овода и назойливые мухи, стройные берёзки, кривые акации. Мужики плещутся в воде, бабы плещут там же грязное бельё. Иными словами, прибегнув к деревенской немногословности, всё как обычно. Но только в маленьком домике, принадлежащем маленькой, вновь образованной один год назад, семье Прокофьевых, на свет появлялся ребёнок. Ребёнок славный и громкий.


   

 


   

 В момент, когда начинала проталкиваться головка, дед Ерофей сидел на крыльце, потягивая махорку, пытаясь вслушаться в происходящее внутри дома, но так ничего и не разобрав. Молодой папа, Николай, спотыкался, махал руками, кричал что-то, пробивался через заросли крапивы, много раз шлёпался навзничь, торопился увидеть рождение сына. Но сын торопился ещё старательней отца. Он даже не успел помучить мать, как уже оказался на простыни, окружённый вниманием бабок. Бабки бормотали, буркали, ворчали, шептались, перемигивались, наперебой галдели имена для новорожденного. Мама плакала, тянула руки к сыну, но тот тянул шею в сторону окна, жадно поглощая лучи вечернего солнца и синеву чистого неба, уже замыслив, спланировав, прожить свою жизнь быстро и стремительно.


   

 


   

 Хлопнула дверь, влетел молодой папа и выкрикнул своё веское слово:


   

 — Степан! Где мой Степан! — набегу, у него было время поразмыслить над именем для сына, и выбрал он Степана не просто так, а из убеждения, что оно соответствует мужской натуре будущего знатного гармониста-тракториста. Запыхавшийся, взмыленный и ошарашенный таким количеством народа в избе, Николай ворвался в комнату, протянул руки в сторону жены и… протянулся сам. Споткнулся о ногу одной из тех старух, наполнивших комнату, как личинки старый огрызок.


   

 Авдотья, бабка из соседнего двора, ехидно ухмыльнулась и пошутила, мол, не сын-то у тебя родился, и не дочь, а неведома зверушка.


   

 — Сгинь, ведьма! Знаю я — кто у нас рождён, недаром в район ездили, УЗИ делали! Сгинь, старая! А то завтра курей недосчитаешься! Дай только отпраздновать, я тебе устрою Кузькину мать! — сменил он радость на гнев, отряхнулся от пыли и грязи натоптанной галошами, и тут же снова мило заулыбался, но уже ребёнку, — Стёпа, сын мой! Парнишка мой, Степан! Дай я тебя обниму!


   

 Мальчик, повернулся к отцу лицом. И в ответ на его улыбку, улыбнулся сам. В тот миг все находящиеся в комнате могли бы заметить белые зубки, обнажённые улыбкой, если бы не были столь сильно заняты сплетнями, и балобольством. Только Николай заметил это, но не придал тому никакого значения. Отец схватился за сына обеими руками, и поднял под трухлявый потолок, немного подкинув, чуть не ударив его головкой о старое бревно.


   

 


   

 — Степан! Степан! — эмоция, одна единственная эмоция владела Николаем, и он не знал, как ей распорядиться, всё подкидывал и подкидывал сынишку, да приговаривал — Стёпка, Степан, Стёпа!


   

 Он мог бы продолжать сколь угодно долго, если бы, вдруг, ребенок не улыбнулся вновь и не произнёс: «Папа!». Благо, что в этот момент мальчик находился в руках отца, а не в воздухе. Иначе он бы был опрокинут на пол. У Николая раскрылся рот, и казалось, будто поседел локон на его лбу, будто проступили морщины на молодом лице. Но это лишь казалось… бабкам, которые сию же минуту прекратили галдеж, вытаращили глаза, и с криком — «Антихрист! Антихрист! Чур меня, чур! Черти в вашем доме!», ринулись неорганизованной толпой к выходу, перевернув на своём пути все стулья, перебив посуду, поломав кому-то рёбра и сбив на крыльце деда Ерофея. В избе остались лишь затаивший дыхание молодой Николай, потерявшая сознание мать и невинно улыбающийся, и как теперь смог заметить отец, волосатенький мальчонка. И ещё грусть и страх, с которыми придётся смириться уже завтра утром.


   

 


   

 Ночь. Сверчок под окном, за печкой, толпа сверчков на поле, в траве. Но все молчат, ждут. Даже тот филин, что по ночам всегда пугал местных ребятишек, молча смотрит в окно Прокофьевых. А у ребятни дворовой теперь был новый повод для страха — это байки про зубастого и волосатого новорожденного мальчика, произнёсшего в первый же день жизни слово «чёрт». Конечно же, некто бабка по имени Авдотья ещё днём разнесла весть о малыше по всей деревне, ни капли не приврав, пересказав дословно — вот те крест! — всё то, что было в самом деле в той избе в тот день. И все, как будто свидетелями стали, очевидцами, твердили о грядущей каре, мямлили о неизбежности наказания для грешной матери и млели перед страшным «зверем» — Степаном Прокофьевым. Но не долго суждено судачить им…


   

 


   

 На утро мама пришла в себя и обнаружила мужа, сидящего возле ребёнка и кормящего его с ложечки… гречневой кашей.


   

 — Что же ты делаешь, боже мой! Коля! Он же подавится! Коля, Коля! — она моментально забыла всё, что творилось вчера вечером, схватилась руками за голову и одним прыжком с кровати долетела до счастливо улыбающегося отца маленького Степана. Тот отдёрнул сына от матери, и буркнул:


   

 — Дура, он уже целую миску слопал. А ты — подавится… Он у меня — настоящий мужик! Ух!


   

 Мальчик действительно с большим удовольствием пережёвывал кашу, крепко сжимая челюсть, и довольно щурясь. И выглядел он вовсе не как новорожденный. На глазок можно было прикинуть и предположить, что в нём было килограммов пять, не меньше. Он, розовый, плотный и живой, стрелял глазками в разные стороны, с невероятной скоростью поглощая окружающие его простые истины. Его взгляд остановился на растрёпанной и испуганной женщине, которая стояла рядом обомлевшая и треплющая пальцами волосы. Слёзы наворачивались на её глаза. Лёгкая пелена проступала в голове, полной ожиданием, надеждой. Надеждой на нечто, чудо, которое смогло бы ей всё объяснить и заставить понять. И чудо это, не в пример пунктуальное, не заставило себя ждать: Маленький Степан протянул руку в её сторону и открыл ротик, собираясь что-то сказать, но не зная, что.


   

 — Мама, Степан. Мама, — отец поощрительно кивнул сыну, улыбнулся самому себе и своему счастью.


   

 — Ма-ма, — сын вторил отцу, улыбаясь и тянув руку к женщине.


   

 Что ещё нужно матери, для признания сына? Какие ещё доказательства его чистоты и невинности, могли бы оказаться приемлемыми для изглоданной надеждами и полной смятения души матери? Все сомнения были сию же минуту откинуты прочь, и она кинулась на колени перед сыном, счастливо рыдая, смеясь и пылая избавлением от страдания. Нет, никакой не «антихрист» её маленький мальчик, она в этом уверена! И, горе тому, кто посмеет хоть раз ещё словом обмолвиться, хоть глазом перемигнуться про её сынишку! Он будет растерзан, жестоко убит!


   

 


   

 С тех пор в доме Прокофьевых гости стали не частым удовольствием. Единственный, кто нередко к ним заглядывал, был дед Ерофей. Он заходил столь часто, что вся семья, в очень скором времени, привыкла к его утренним появлениям, к его мажорному «Виват!», вместо «С добрым утром, хлопцы». К тому, что Степан нашёл в нём единственного, и от того лучшего, друга.


   

 


   

 Вот и этим утром, спустя месяц от рождения мальчика, Ерофей просунул голову в дверной проём, оглядевшись по сторонам и, убедившись, что никому не помешает, прошёл в комнату, сел на скрипучий стул, облокотился одной рукой об стол, подпёр подбородок костлявым кулаком, и стал присматриваться. Каждое утро он делал также. Он приходил, и смотрел на ребёнка, наблюдал за ним и поучал всяким премудростям и хитростям. Никто не был против столь раннего его общества, хотя дед оказывался на этом стуле каждый день, не позже шести утра, ни свет ни заря. Мальчик Стёпа, на удивление сильно подрос, вытянулся и окреп, был молодым, налитым кровью с молоком, сильным и пятнадцатилетним. Он уже знал весь деревенский диалект, свободно разговаривал с отцом, с Ерофеем, с матерью. Но больше ни с кем. Мало кому хотелось бы заговорить с ним после баек Авдотьи. Редко кто осмелился даже взглянуть в его сторону, проходя мимо двора, в котором Степан помогал отцу по хозяйству. Никто не желал быть подвергнутым риску встать под взор выродка Прокофьевых.


   

 


   

 — Ну что, Стёпка? Сегодня мы с тобой пойдём на речку! Ведь ты не против? — Ерофей заговорил, тем самым, нарушив обычную тишину в доме. Маленький, но пятнадцатилетний Степан вскочил с ветхой кровати, где он спал между родителями, разбудив их, и метнулся к столу, где сидел и загадочно улыбался, его друг — дед Ерофей.


   

 — Да, Да, ДА! — воскликнул парнишка, охваченный жаждой познаний и новых ощущений. Он дрожал от нетерпения, топтался на одном месте, одёргивал свою рубаху, и тёр нос. Он даже и не думал, что следует спросить разрешения у родителей, ему нужно было как можно скорее покинуть эти стены, хоть на день, хоть на час. Скорее, скорее! Прочь от сумрака печали, вперёд к свежести открытий старого мира!


   

 — Постой-ка дед. Какая река? Ты чего? — постоянно обеспокоенный отец не мог не вставить слова, даже зная, что оно будет проигнорировано, или опровергнуто — Он же ещё совсем мал! Рано ещё.


   

 — Ну, да. Как же, Коля. Вот как дрова колоть, так в пору, а как на речке отдохнуть, так мал ещё, — Ерофей ещё вчера придумал, как парировать это возражение. Николай же не нашёлся, что ответить и ему не осталось ничего, кроме как проводить взглядом выходящих из избы парнишку и старика.


   

 


   

 Дорога вниз к реке. Солнечный круг, горизонт, и клён посреди поля. Кузнечик в траве, дорожная пыль, прибитая влажными каплями росы, упавшей с травы на обочине. Колея от колёс, и много вопросов. Идти до места недолго. Лишь пятнадцать минут, но за них мальчик подрос ещё, чуточку возмужал и окреп. Решился задать все свои вопросы, но не решил с какого начать. Он шёл всю дорогу до реки молча, иногда поглядывая на своего спутника, всего морщинистого и уставшего от жизни, ссохшегося, но с блестящими мудростью глазами.


   

 


   

 Луна ещё виднелась сквозь синеву неба, и напоминала о своих лучах, по ночам ярко озарявших комнату в избе. Они отражались от стен и прыгали по углам, не давая покоя никому живому.


   

 


   

 В скором времени солнце поднялось выше, и роса на траве испарилась в разогретый воздух. Проснулись стайки мошек, ласточек. А Степан возмужал ещё больше. Река была обычной, такой же, как и множество других, но один берег её сложился на крутом обрыве резко перешедшем в ровный песчаный пляж, песок на котором был ласково уложен и выровнен частой волной. Где граничил обрыв с пляжем — Степан не стал разбирать, ему было не интересно, и потому они с Ерофеем выбрали обрыв.


   

 


   

 Парнишка сидел, и бесцельно кидал в воду камни. Дед же рассказывал байки: «В детстве, Стёпа, я тоже тратил время. Так же сидя и кидая его в воду. Мне было плевать, я знал, что у меня его — целый холм. И кидал, кидал… Пока холм тот, Стёпа, не превратился в песок». Степан оглянулся вокруг и увидел-таки, что нет границы между тем пляжем и этим обрывом, что волны на пляже — и не волны вовсе, а сухой ветер, но обрыв штурмуют с диким рвением иссиня-чёрные, бурлящие, пенящиеся водные гривы. Руки его опустились, сердце встрепенулось, ноги понесли к песку, но остановились рядом. Степан не решился ступить на песок. Там играли дети. Они резвились в воде, кидались друг в друга грязью, строили крепости на песке, но не замечали его. Это смутило Степана, он протянул в их сторону руку, обернулся к Ерофею.


   

 — Да, да. Они тебя не заметили. А ты чего хотел? — дед пожал плечами, будто сожалея, — Не видят, и слава богу.


   

 — Но как же? Ведь они совсем рядом.


   

 — Как-как. Знай, что у каждой реки есть три берега. Два из них отданы людям для того, чтоб они их топтали грязными ногами, в песок превращали, а третий — твой.


   

 — Дед, я тебя не понимаю, что ты несёшь?


   

 — Сегодня не понимаешь, так и хорошо, должно быть так. Но ежели и завтра не поймёшь, — дед Ерофей неодобрительно покачал головой, — то можно было и не жить тебе вовсе.


   

 Парнишка больше не смотрел на играющих детей, он внимательно присматривался к своему спутнику, морщинистому, измождённому, древнему, как эта река, и ждал ответов на все вопросы, которые так и не удосужился задать. Но дед молчал и смотрел на воду.


   

 


   

 Прошёл целый день. Он прошёл в заботах и раздумьях. Отец просил о помощи по хозяйству, снова. Ставили новый забор, поправляли дверной косяк. Мать трудилась на огороде, полола, поливала. День — как и все остальные, но в первый раз у Степана. Утром, распиливая доски, он заметил соседа с корзиной, идущего в сторону леса. На нём была большая старая, пыльная шляпа с опустившимися полями. Грязная тельняшка, резиновые сапоги и износившиеся, протёртые на коленях, брюки. По лицу его было видно, что он доволен началом утра, и всем на свете.


   

 — Куда это он? — обратился Степан к отцу.


   

 — Наверное, за грибами, сынок.


   

 — Куда?


   

 — За грибами, сынок. За грибами, — отец не хотел отрываться от работы ради объяснений. — Я потом тебе расскажу, может сходим как-нибудь вместе.


   

 


   

 Вечер потихоньку, так медленно, как только мог это сделать, опустился на дворы, накрыв прозрачной дымкой бабушек, весь день просидевших на лавочках и просудачивших ни о чём. Время ещё не позднее, но и делать уже ничего во дворе не хочется. Опустить бы топор на землю, да ткнуть вилы в стог сена и пойти в лес, пока солнце ещё не село. Степан так и сделал: скрипнул калиткой, набрал воздуха полную грудь, и громко выдохнул.


   

 — Куда это ты? — его заметил вечно волнующийся отец.


   

 Степан взялся рукой за забор, опёрся на него всем весом, опустил взгляд на траву под ногами, грустно ухмыльнулся, посмотрел на родителя и ответил:


   

 — За грибами, батя.


   

 — Да кто ж за ними-то на ночь глядя ходит?!


   

 — А вдруг до завтра не успею?


   

 


   

 Не медленно, но и не быстро — как раз так, как было нужно, Степан двигался в сторону леса, мимо плетней, калиток, косых взглядов, пиная ногами пыль и придорожные булыжники. Сам того не заметив, он был окружен высокими стволами, зелёной листвой, запахами хвои, грибов, приятной лесной сырости. Все они, словно дурман, атаковали его обоняние. Он с трудом сопротивлялся головокружению, шёл фактически наугад, цепляясь руками за ветки, круша своим телом сухие кусты, ломая орешник. С диким треском он буквально прорывался сквозь заросли, уже не ведая — куда и зачем. Он брёл, спотыкался, падал, поднимался, снова брёл, брёл, брёл, пока ему не почудилось, будто он окружён ревущими машинами, прямо посреди скоростной автострады. Вокруг всё шумит, проносится мимо сплошным потоком с бешеной скоростью, всё угрожает в любую минуту сбить его и кинуть тело в ров за дорогой. И нет лазейки, чтобы вырваться на обочину, есть только маленькая, почти несуществующая надежда на то, что кончится когда-нибудь эта орущая, сигналящая вереница, и пропустит его на край дороги, где он сможет отдышаться.


   

 


   

 Долго-долго продолжалась колонна из машин, даже привыкнуть к ним успел Степан. Он стал оглядываться по сторонам, уже твёрдо зная, что, стоя на жёлтой полосе, он ничем не рискует. Только лишь резкий свет фар больно бил в глаза, слепя его. С большим трудом он разглядел обочину. С ещё большим трудом он рассмотрел на ней человека в чёрном смокинге. У него в руках было что-то, чем он непрестанно размахивал. Надо бы его позвать, но этот гул! Не было никаких шансов прокричать и прорваться к человеку. Быть может он чем-нибудь поможет, что-нибудь предпримет.


   

 


   

 Степан посмотрел под ноги. Откуда-то там появился небольшой булыжник. Да, надо его кинуть в сторону того человека. Главное — не промахнуться, получше прицелиться. Степан закинул руку за голову и, аккуратно, чтобы не попасть под машину и не выкинуть зазря камень, но с силой присущей деревенскому парню, швырнул его и… угодил им человеку прямо в висок. Тот выронил из рук загадочный предмет, и сам свалился за дорогу, в яму, при этом сделав пару жестов руками, присущих бездушным марионеткам. В тот же миг свет фар потух, и две колонны машин разошлись как две гигантских змеи: с шипением, яростно помахивая кончиками хвостов. Включился фонарь, висящий над дорогой. Стало тихо, даже немного уютно. Всё вокруг напомнило бы Степану театральную сцену, освещённую прожектором, кажущуюся подвесным островком в темноте, когда она выглядит обособленной от всего зала, как будто клочок другого мира, если бы он хотя бы раз там бывал.


   

 


   

 Он решился шагнуть с полосы на чёрный от резины асфальт, подошёл к краю дороги, присел на корточки, чтобы разглядеть тот предмет, что держал в руках сбитый им человек. Это была дирижёрская палочка. Он встал и посмотрел за обочину. Вопреки его ожиданиям, ямы там не было, только лишь тёмная пустота в глубине обрыва. Чёрный и страшный, заставляющий бояться высоты, обрыв. «Убил. Чёрт побери! Убил» — Степану стало страшно. И вовсе не потому, что его могли осудить люди, ведь он и так был ими презираем с самого рождения. Сокрушаясь от осознания вины и от безысходности своего положения, дрожа от страха перед тёмной пустотой за чертой фонарного света, он навалился всем своим весом на придорожную берёзку, закрыл рукой глаза. Но заплакать Степан не успел: деревце хрустнуло, не выдержав, накренилось и упало за дорогу, в ту пустую, как глазницы без глаз, бездонную яму на обочине, увлекая за собой отчаявшегося деревенского парня. Со страшным скрежетом, ударяясь о стены обрыва, дерево падало всё глубже и глубже.


   

 


   

 Глухой удар, и темнота стала не просто окружающей средой, но и единственной мыслью в голове. Правда, лишь до тех пор, пока кто-то, как ему показалось, через пять секунд не ткнул в бок палкой, либо ботинком. Трудно было понять.


   

 — Слышь! Живой, браток?


   

 — О-о-о. Что? Ка-а… ч.. х-кх.


   

 — Да, видать дурно тебе, брат. Ну, не станешь больше всякую гадость в рот брать.


   

 — Я, э-э-э… это…Та-а.. Трезвый.


   

 В этот момент в разговор вмешался кто-то ещё. Лиц Степан разобрать не мог. Наверное от того, что большой подорожник прилип ко лбу и закрывал глаза. Или оттого, что смотреть Степан пытался в совершенно иную сторону:


   

 — Да, что ты пристал к нему. Мы опять тратим время! Пошли дальше!


   

 — Слышь! Ты меня уже загонял по этому лесу! Этот твой бред слушать — сил никаких больше нету!


   

 — Какой бред?! Ты, ведь как-то попал в этот лес? Значит, и выйти сможем!


   

 — Надоело. Ты, давай, сам поищи, а потом подмогу приведи, — и, немного подумав, добавил — параноик!


   

 — Да пошёл ты!


   

 Степан услышал быстро удаляющиеся шаги. Понятно было, что наступают на плотный ковёр из опавших листьев. «Как, уже осень? Не может быть, ведь только что был август!» — страшной болью в висках отдалось у лежащего на земле Степана.


   

 


   

 Дальнейшие события были кем-то удачно изъяты из памяти его, вплоть до момента, когда он открыл глаза и увидел перед собой прыгающие языки пламени, раздирающие густую темноту осеннего леса. Моросило. Или же шёл мелкий снег. Было трудно разобрать, лёжа у костра и пытаясь отделаться от головной боли. Степан взглянул на свою трясущуюся руку. Пальцы стали тонкими, кожа морщинистой и сухой.


   

 


   

 — Быстро же ты оклемался, — съехидничал кто-то с другой стороны огня.


   

 — Уж о-о-чень быстро, — справа от Степана сидел ещё один остряк.


   

 — Ну, мы жаждем рассказа, брат! Как ты тут очутился? — тот, что сидел за костром проявлял интерес, явно здоровый, судя по голосу.


   

 — Да-да! — поддакнул человек справа, бешено закивав.


   

 Теперь уже старик, Прокофьев поворачивал шею то в одну сторону, то в другую, не находясь, что сказать. Как, зачем, когда? Это всё было так далеко! Просто недосягаемо для памяти. Он лишь раскрывал рот, и со стороны выглядел как рыба, выброшенная на берег волной. Испуганный, задыхающийся, и глупый.


   

 — Что таращишься? — снова заговорил первый, что сидел за костром.


   

 — Где… Что? — Степан прищурился, и замотал головой, пытаясь привести мысли в порядок, — Кто?


   

 — Мы-то?


   

 — Пожалуй, да… — каких трудов стоила ему эта фраза, вы и представить себе не можете!


   

 — Ах, вот всегда так! Никто первым не признается! Приходится всем пояснять, показывать! — тот, что справа, вскочил, начал размахивать руками, ходить вокруг Степана и возмущаться.


   

 — Я, меня зовут Степан. Живу вот, в той деревне, — он, было, хотел указать пальцем в какую-то сторону, но не сообразил где же она находиться, его родная.


   

 — Какая ещё деревня? — возмущавшийся остановился и с подозрением взглянул на растерянного новенького.


   

 — Я же тебе говорил, чёрт тебя дери! Есть где-то выход! А ты мне, что? — тот, что за костром, швырнул маленький сучок в стоящего. Как будто зная, стоящий прикрылся рукой от него. Видимо, это был не первый предмет, от которого приходилось укрываться.


   

 — А ты, блин, даже не заметил, что у нас тут тёзка появился, — обратился он к сидящему за костром, потом повернулся к Степану и пояснил, — мы, как это ни печально, братья. Я — младший, Степан. Он — старший. Тоже Степан.


   

 Прокофьев ни капли не удивился, так как всё ещё был занят мыслью о том, где же его дом, и как туда добраться.


   

 — Эй! Чудак! — старший Степан теперь ещё и во вновь объявившегося Степана метил сучком, — А ну, очнись! Опять отключишься, я тебя откачивать больше не буду!


   

 — Ах, простите! Степаны, говорите? — Прокофьев сделал заинтересованное лицо, но так и не взглянул ни в чью сторону.


   

 — Представь себе! — младший стал обижаться.


   

 — О, простите! Я ещё не совсем пришёл в себя. Вы не скажете мне, где я. И как…


   

 — Тут очутился, что ли? Да ну! — перебил его старший, а младший, в продолжение его слов, махнул рукой, — Если уж ты сам не знаешь, как, то нам-то, откуда это знать?


   

 — Да, Вы правы, — Прокофьев взялся рукой за шею, как это всегда делал его отец в замешательстве, — тогда, может быть, вы мне поведаете о том, что вы тут делаете?


   

 Этот вопрос был явно актуален, так как вызвал бурю эмоций со стороны собеседников, особенно — со стороны старшего:


   

 — Мы-то? Да мы, вот тут уже какой год подряд ходим, ищем. Столько травы поперетоптали, столько грязи намесили башмаками! Я уже и забыл, честно, когда мы здесь очутились!


   

 — Дурак, ты! — рявкнул младший, и снова повернулся к Прокофьеву, — Я этому чокнутому уже и не знаю, как втолковать, что пора бы уже и смириться с тем, что нет выхода, и наверняка его и не было!


   

 — Сам ты дурак! Как же это, по-твоему, мы сюда попали? Сами по себе, от дерева отпочковались? — старший цинично покрутил пальцем у виска. Младший повторил его жест ему в ответ.


   

 — Ну, вот же дурень! Вот же! — старший, проигнорировав передёргивание, тыкнул пальцем в недоумевающего Прокофьева, — Вот же очевидец! Он же тебе только что сказал, что пришёл из деревни какой-то!


   

 — Дурак, он же сам не знает где она находится! Да и ты, хоть раз видел что-нибудь кроме этих чёртовых деревьев? Неужели тебе всё ещё не ясно, что нет ничего больше! Весь треклятый мир — лес, деревья! — младший Степан потихоньку переходил на крик.


   

 — Ну вот, опять заорал. Он всегда так делает, когда сказать нечего, — обратился старший к Прокофьеву, — Ну хоть Вы-то меня поддержите? Вы-то знаете, что я прав!


   

 Прокофьев посмотрел на него большими, наивными глазами, с трудом сдерживая припадок истерики.


   

 — Знаете, я вроде бы и помню, что у меня есть мать, отец, друг, дом. Но что-то я сейчас не уверен в том, что это всё мне не приснилось, — Степан Прокофьев впервые в своей короткой жизни разводил руками, — Что-то, мужики, мне как-то дурно.


   

 — Ну, прикорни ещё на часок-другой, — братья дружно кивнули головой, переглянулись и достали из-под бревна бутылку и стопку, планируя весёлую посиделку за продолжением ругани.


   

 — Да, пожалуй, я так и сделаю.


   

 Он лёг на спину, и со страхом закрыл глаза. Пока луна добавляла света на полянку, где неутомимо спорили два брата и разгорался всё больше и больше костёр, ему снился сон, на всём протяжении которого, он раз за разом убивал отца, надеясь на то, что никогда не пойдёт в треклятый лес и останется в родном доме с дорогим другом, сверчками и остатком своей жизни. Потом снова возвращался к началу и снова приходил к выводу о необходимости смерти отца…


   

 


   

 В тот день Степан Прокофьев так и не проснулся. Его семья, погоревав как следует, через год родила себе другого ребёнка — мальчика ли, девочку ли…


   

 

 




комментарии | средняя оценка: 5.50


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

23.01.2022
Осоавиахим — парашютная вышка или социальный лифт и щит страны?
Выплачивая необременительные взносы, молодой человек в структуре Осоавиахима мог серьёзно продвинуться как по военно-прикладной, так и по научно-изобретательской линии.
21.01.2022
Адель отменила сегодняшний концерт в Лас-Вегасе
Со слезами на глазах знаменитая певица сообщила поклонникам об отмене концерта.
21.01.2022
На Украине демонтированный памятник Ленину выставили на аукцион
Стартовая цена лота составляет около 14 тыс. долларов.
21.01.2022
Робби Уильямс продает картины Бэнкси
Всего три работы. Заявленная ожидаемая стоимость — 13,5 млн долларов.
21.01.2022
Гимн США и «Хасбулат удалой» – одна и та же мелодия?
Пишут, что мелодия гимна США полностью содрана с русской песни «Хасбулат удалой». И правда, один в один! Как это понимать?
21.01.2022
Как британцы спасали Николая II?
Правда ли, что британ­ская разведка планировала вывезти Николая II из России?