Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 440 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: 6.00

опубликовано: 2011-03-07
редактор: Анатолий Стафеев


Подлость | Максимыч | Рассказы | Проза |
версия для печати


Подлость
Максимыч

Тридцать лет прошло. Саньку уже давно величают Александром Сергеевичем, и внуку уже пять лет. Тридцать лет… А Ванькино лицо до сих пор стоит перед глазами Александра Сергеевича, Саньки. Испуганное лицо с широко распахнутыми глазами и трясущимися губами. «Нельзя мне в тюрьму, нельзя», — бормочет Ванька. И этот голос, и лицо его уже тридцать лет преследуют Александра Сергеевича, Саньку. И хотя расследование признало его невиновным, и это обстоятельство должно было бы как-то облегчить его душевное состояние, сам же он считал себя причастным к гибели Ивана, что не давало ему покоя уже тридцать лет. Мог он себя повести тогда как-то по-другому, мог что-то сделать. Но… не сделал. И всё случилось так, как случилось. Так, а никак иначе.
   
    * * *
   
    Снег, похоже, сыпал всю ночь. Дома, деревья, перрон, киоски: всё было укрыто толстым слоем пушистого, первого этой осенью снега. Он спрятал и весь мусор: окурки, фантики, огрызки огурцов, яблок и других овощей и фруктов, во множестве валявшиеся на перроне, не смотря на наличие урн. Как и в любом советском городе. Не было только пивных банок и пластиковых бутылок, поскольку время для них ещё не пришло. Шёл далекий тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Время глубокого застоя, как позднее московские умники окрестили эту благословенную эпоху.
    Афганистана ещё не было. Может, советские войска и принимали участие в боевых действиях где-нибудь в Африке, или ещё где, но в печати и по телеку об этом не говорилось. Время было мирным и во всех отношениях спокойным. И служба в армии была естественной и ничуть не страшной обязанностью каждого нормального советского пацана.
    Санька смотрел в окно на огромную толпу провожающих, напоминающую сборище дедов Морозов и Снегурочек. Отец с матерью стояли в этой толпе, такие же запорошенные, как и всё кругом, глядели на Саньку. Отец что-то говорил, но через двойное стекло звук не проникал, да и в вагоне стоял такой гвалт, что даже будь окно распахнуто настежь, всё равно вряд ли что можно было бы услышать из того, что пытался сказать отец. Санька лишь махнул рукой, дескать, всё равно ничего не слышно.
    Кто-то попытался прорваться к выходу, но путь из вагона преграждали трое военных: майор с непонятными эмблемами на петлицах (как позже выяснилось, это был начальник химической службы полка, где предстояло служить Саньке), огромный прапорщик и сержант в красиво подогнанной форме, не уступающий прапорщику в габаритах. Преодолеть такой заслон было практически невозможно.
    Где-то впереди раздался гудок, и поезд, наконец, слегка дернувшись, сдвинулся с места. Толпа на перроне колыхнулась и двинулась вслед. Но поезд набирал ход, и вскоре и родители, и перрон, и город скрылись из вида.
    За окном уже проплывали заснеженные поля, берёзовые колки, озера, скованные льдом, когда до Саньки вдруг дошло: всё, назад пути нет. Впереди два долгих года службы, правильно ли он поступил, бросив институт? Жалеть о том уже поздно, и изменить ничего нельзя. Поезд увозил его всё дальше и дальше от дома, от детства. Куда? «Куда-куда, куда-куда, куда-куда?», — стучали колеса на стыках.
   
   
    Когда Санька после школы поступил в авиационный институт, где уже учился старший брат Серёга (Сергей Сергеевич), отец, как индюк, раздулся от гордости. «Было у отца три сына, — говорил он, — двое умных, третий — шофёр». Младший брат Андрюха (третий сын), который к тому времени учился в девятом классе, на все вопросы о перспективах дальнейшего образования неизменно отвечал: «На шофёра выучусь, как батя».
    Три брата. Родители одни, а дети все разные.
    Старший Серёга талантами не блистал. Учился выше среднего, на медаль не претендовал. Учёба давалась ему с трудом. Но он брал упорством, трудолюбием. До полночи засиживался за уроками, но задание выполнял. Ни он сам, ни кто другой не сомневался: институт он закончит, измором возьмёт.
    Саньке все давалось легко. Великолепная память, нестандартное мышление. Домашнее задание он практически не делал, хватало того, что прослушал на уроке. Выполнял только письменные задания. А потом хватал книгу и читал. Причем читал всё подряд, никакой системы. Здесь были и Толстой, и Чехов, Дюма и Золя, Марк Твен и Джек Лондон, Мамин-Сибиряк и Паустовский. Не читал только Достоевского, не понимал. Почему-то всем иностранцам, чтобы понять русскую душу, советуют читать именно Достоевского. Санька не осилил ни одной его книги. Вот тебе и русская душа!
    Из школьных предметов ему больше всего нравилась математика. Задачи, над которыми пыхтел весь класс, он решал быстро, изящно, с легкостью необыкновенной. Медаль, однако, он тоже не получил. Виной тому была природная лень. Мать говорила: «Лень вперёд тебя родилась. Села тебе на шею и сидит, свесив ноги». Права мама, чего тут скажешь?
    Младший Андрюха к выпускному классу вообще скатился на тройки, хотя в пятом-седьмом классах учился не хуже братьев. Всё своё свободное время он посвящал спорту: футбол, хоккей, гири, штанги и прочие тяжести. И в свои семнадцать лет выглядел здоровее и мощнее обоих старших братьев.
    Когда Санька после года обучения объявил, что дальнейшее его пребывание в институте бессмысленно, поскольку учиться он не собирается, а желает служить в армии, отца чуть «кондратий» не хватил. Такому Санькиному решению немало поспособствовали рассказы «сокамерников». Так он называл соседей по комнате в общаге. Из пяти человек, живших в их комнате, трое были уже после армии. Служили они все в войсках связи. Служба, по их словам, была — не бей лежачего: ночи напролет они просиживали с наушниками, слушали разные забугорные «голоса», иностранную эстрадную музыку, какую в союзе ни в жизнь не услышать. Потому и поступили сюда в этот институт на специальность «авиаприборостроение».
    Санька почему-то решил, что и он будет служить подобным образом, или около того. Наивный! У нас редко спрашивают, где ты хочешь служить, в каких войсках, а отправляют тебя сообразно желания ещё реже.
    Успокоившись и приняв данный факт, как неизбежность, отец изрёк:
    — Рождённый ползать летать не может.
    Не смотря на свои четыре класса (детство его пришлось на войну), отец был весьма начитан (здесь Санька, видимо, в него пошёл) и частенько к месту и не совсем цитировал классиков.
    Объяснять отцу, что авиационный институт — это не лётное училище, и готовит не лётчиков, а инженеров, и выпускники института вряд ли когда окажутся в небе, разве что в качестве пассажира, Санька не стал.
    — И чем ты намерен заниматься?
    — Не знаю, — Санька пожал плечами.
    — Не знаешь? А я знаю, — сказал отец, — сено будешь у нас в учхозе заготавливать.
    У местного зооветтехникума, где отец работал шофёром, было своё учебное хозяйство — учхоз — с довольно таки значительным поголовьем свиней, овец и КРС (крупного рогатого скота), в просторечии — коров. На этих несчастных животных будущие ветеринары и зоотехники оттачивали свое мастерство: ставили уколы, брали кровь, обрезали копыта, делали клизмы, и другие не менее важные для здоровья животных процедуры.
    Время от времени происходил забой скота. Тут уже студенты изучали внутреннее строение жертв непосредственно на натуре. Мясо по смехотворной цене раскупали работники учхоза.
    Чтобы прокормить всю эту прорву (имеется ввиду скот, а не работники), у учхоза имелись свои поля и покосы. А чтобы трава стала сеном, её нужно скосить, высушить и сметать в стога, а это очень тяжелый труд. Излишки сена опять же раскупались работниками для своих личных коровушек (кому сколько достанется). Тем же, кто непосредственно работал на заготовке, получали его бесплатно, вернее, оплату за труд получал сеном.
    — Сено, так сено, — согласился Санька.
    Против сена он ничего не имел. Тому было несколько причин.
    Во-первых: чем-то надо было занять себя до армии. Во-вторых: заготовить сено для своей коровы тоже неплохо. И, в-третьих…. В-третьих, было, наверное, самым главным. С утра до вечера он будет пропадать в поле, а не болтаться по городку и встречаться с одноклассниками. А встречаться с ними ему не хотелось. Ему было стыдно, скорее даже не стыдно, а неудобно, противно и неприятно выслушивать все эти ахи, вздохи, вопросы, расспросы этих менее способных, но более практичных особей.
    Большая полвина их класса (хотя говорят, что нет большей или меньшей половины, а обе половины равны) поступила и успешно окончила первый курс местных ВУЗов: пед-, мед- и сельхоз. А он, один из лучших учеников школы, победитель районных олимпиад по математике и физике? Что ему местные «педы» и «сельхозы»? Мелко! Недостойно его, такого…
    Он поступил в Уфимский авиационный институт. Одноклассницы с восхищением взирали на него; как это смело, неординарно! А он рос над собой. Вот он, какой особенный! И что?
    Поступил и учился. А в конце второго семестра вдруг перестал ходить на лекции и семинары. Надоело. Его воспитывали, совестили. Приходил староста группы и девчонка из учебной комиссии. Пытались образумить. А он ни в какую: учиться не буду, поеду домой, в армию, отдайте документы.
    Его не понимали, думали, что он лжёт, что-то скрывает (какой идиот бросит институт после года обучения?) А он не мог объяснить, что не привлекает его это авиаприборостроение. Ошибся он, поступая в этот институт. За братом подался, а зря!
    Это было только частью правды. Но была ещё и другая часть этой самой правды. Более весомая. И даже самому себе Санька не хотел в этом признаваться. Институт — это тебе не школа. Другой уровень, другие требования. И здесь, чтобы успешно учиться, надо приложить максимум усилий, упорно работать. А вот работать-то Санька как раз и не привык. С наскока, как оказалось, институт не взять, нужна, выражаясь военным языком, длительная осада. Терпение и труд, которых у Саньки не было. Зимнюю сессию он ещё как-то сдал, а вот летнюю он вряд ли осилит, и чтобы не позориться…
    И вот он дома. Бывший лучший ученик школы тягает вилами неподъёмные тюки сена. Достойное применение полученных знаний. И кем он выглядит в глазах одноклассников и учителей? Неудачником? Нет уж! Лучше вилами махать, чем ловить на себе их снисходительно-сочувствующие взгляды.
    За два месяца непрерывной борьбы с тюками Санька загорел, как цыган, оброс мышечной массой, научился курить и материться, чего в присутствии взрослых мужиков никогда не делал.
    Во время частых перекуров мужики заводили разговор, в основном про женщин, из которых Санька узнал много нового. Мужики давали ему похабные советы, от которых он краснел и отползал от них подальше, а те гоготали ему вслед.
    В конце августа Саньку вызвали в военкомат и выдали направление в местный учкомбинат для обучения на шофёра. Услышав эту новость, отец усмехнулся:
    — Было у отца три сына: один умный, и два шофёра.
    — Ну почему ты так говоришь? — возмутился Санька, — что плохого в профессии шофёра? Ведь, и ты, в конце концов, шофёр, и отец твой тоже был шофёром. Разве не так?
    — Так, — легко согласился отец, — но у меня четыре класса образования, а у деда твоего было вообще всего два класса церковно-приходской школы. Думаешь, если бы у меня была возможность учиться, я бы остался шофёром? Хрен! И в профессии этой хорошего мало. Это только внешне все выглядит легко и красиво: дави на газ, крути баранку да поглаживай коленку красивой попутчицы, — при последних словах он воровато оглянулся, не слышит ли мать, — на самом деле все не так легко, как кажется со стороны. Тут тебе и непредвиденные поломки, и ремонт, лёжа на снегу. А дороги наши похожие больше на полосу препятствий. Иной раз и ночевать в кабине приходится.
    Но Саньку было не убедить. Шофёр, так шофёр. Хоть какая-то специальность. Однако получить права он не успел. Военкомат, который же и направил его на обучение, не дав окончить курсы, призвал под знамёна СА, а точнее под знамёна ВВ. Служить Саньке предстояло во Внутренних войсках Министерства Внутренних Дел СССР.
   
   
    В Новосибирск приехали под утро. Здесь была пересадка, ехать надо было куда-то дальше на Алтай.
    Майор, не выспавшийся, всю ночь гонявший призывников, пытавшихся проскользнуть в соседний вагон, где ехали гражданские пассажиры и, что немаловажно, пассажирки, а потому злой, выступил с короткой речью:
    — Так! Никуда не разбегаться! Здесь вокзал один с пол Кургана вашего еб…го, — ударение майор сделал на втором слоге, — потеряетесь, где вас потом искать? Поняли?
    — Поняли, — ответило в разнобой несколько жиденьких голосков.
    — Не «поняли», а «так точно»! — рявкнул майор, — вашу мать. Поняли?
    — Так точно! — гаркнуло сорок восемнадцатилетних оболтусов, добрая половина которых мучилась жутким похмельем, поскольку ночью было выпито все, что не было обнаружено и изъято бдительным майором.
    Торчать в Новосибирске предстояло весь день. Майор отгородил часть зала ожидания скамьями, чтобы не допустить контакта своих подопечных с цивилизованным миром, и загнал туда толпу призывников, одетых в такие лохмотья, что своим видом они напоминали скорее не будущих защитников отечества, а толпу голодных французов бредущих из сгоревшей Москвы. Не смотря на заверения работников военкомата, что гражданскую одежду можно будет отправить домой посылкой (бесплатно!), одеты все были в основном в то, что не жаль было выбросить, а не морочить голову себе и работникам почты.
    — А как же в туалет? — спросил кто-то
    — По очереди. По пять человек под присмотром сержанта. Ясно?
    — Так точно!
    Постепенно привыкали к армейской лексике.
    Первая пятёрка вернулась из туалета в полном составе, вторая тоже. Из третьей пятерки пришли двое: сержант и призывник, парень интеллигентного вида в очёчках, и водку, похоже, продуктом питания не считавшим. Он единственный из всей толпы был трезв.
    Остальным в посещении туалета было отказано. Возмущенные такой дискриминацией призывники опрокинули лавки и рассеялись по вокзалу так стремительно, что майор не успел принять каких-либо мер, и только глазами хлопал, глядя, как его команда, словно кусок сахара в воде, растворяется в многоликой вокзальной толпе. Слиняли даже те, кто туалет посетить уже успел. Внутри этого закутка, чисто символически ограждённого опрокинутыми лавками, остались только четыре человека: сам майор, его верные оруженосцы: прапорщик и сержант, и очкарик. И сорок сумок, рюкзаков и чемоданов с нехитрым скарбом разбежавшихся призывников.
    К вечеру, однако, все были на месте, и в поезд, отправлявшийся в полночь, загрузились все сорок человек живых, невредимых, но в изрядном подпитии (очкарик не в счёт).
    Санька как-то уже после армии посмотрел фильм. Там целый поезд вёз призывников куда-то на Восток. Ехали долго. И за всё это время ни одной пьянки (где они взяли столько трезвенников)?! Призывники сидели на своих местах, учили Устав и выпускали Боевой листок. А какая-то девчонка догоняла поезд, пыталась встретиться со своим парнем. Вроде хотела извиниться перед ним за какой-то проступок (в чём она провинилась, о том в фильме ни слова, но это не суть важно). А тот весь гордый из себя, морду воротит, из вагона на остановках не идёт, хотя командир и разрешает. Вот, дескать, какой я обиженный, вовек не прощу. И весь поезд только и делает, что за них переживает: помирятся или нет. Умора!
   
   
    Месяц учебки, который правильно называется «курс молодого бойца», пролетел незаметно. Всё было в диковинку: намотать правильно портянку, чтобы не натёрло ногу, пришить подворотничок, разобрать автомат, отжаться от пола, пробежать шесть (почему именно шесть а, к примеру, не пять?) километров по полной боевой. И часы строевой подготовки, когда надо строем ходить по плацу и изо всех сил стучать подошвами своих кирзачей по асфальту. Особенно зверствовал здесь старшина роты прапорщик Шкреба, огромный, пузатый, хромовые сапоги которого напоминали скорее полуботинки, так как голенища на его толстенные икры не налазили, а собирались внизу гармошкой.
    — Строевая подготовка — это вам не высшая математика, — говаривал он, — её нахрапом не возьмёшь.
    И начиналось:
    — Р-р-яйсь! Ср-р-р-р, — эти его гортанные выкрики, более напоминающие упражнения логопеда, который учит картавого произносить букву «Р», должны были означать команды Строевого Устава «Равняйсь» и «Смирно». Вот так.
    В службу Санька втянулся легко и быстро. Прекрасная память помогала слёту запоминать многочисленные статьи Уставов и Наставлений. А тяжёлая работа с вилами в течение всего лета, а потом уже и здесь в армии многочасовые тренировки в спортзале, работа со штангой и гирями, позволяли ему выполнять на перекладине все эти упражнения типа: подъем переворотом, выход силой и прочие легко и непринуждённо, намного перекрывая установленные нормативы.
    Неудивительно, что его в числе лучших бойцов отправили в Новосибирск в сержантскую школу. Почти такая же учебка, только затянувшаяся на полгода. Та же строевая, та же огневая, те же Уставы, те же марш-броски. И морозы, когда портянки примерзают к подошвам.
    И вот новоиспеченный сержант принимает своё первое отделение. Одиннадцать человек. Каждый со своим характером, нравом и темпераментом. Интернационал. Один чечен, два узбека, два таджика, два татарина, казах и трое русских.
    Чеченец был хорошим бойцом. Дисциплинирован, физически крепок, великолепный стрелок. Узбеки и таджики запомнились тем, что отвратительно говорили по-русски, и не хрена не понимали, или делали вид, что не понимают. Татары не запомнились ни чем особенным. Обыкновенные солдаты, не плохие, но и не отличники боевой и политической подготовки.
    Казах Садыков неплохо играл на гитаре и пел. Пел он много разных песен, но запомнилась только одна:
    «А утки кря, кря, кря
    Кричали: «Парень зря
    Приходишь счастье здесь искать!»
    Почему именно эти строки врезались в память, Санька не знал.
    И трое русских.
    Ефрейтор Королёв. Когда Санька прибыл в роту, тот готовился к дембелю. Ходил по казарме в тапочках и трениках, на службу откровенно клал (с прибором), а свободное время посвящал тому, что наводил последний лоск на свою дембельскую парадную форму. Понимая, что человек уже одной ногой на гражданке, Санька не лез к нему со своими нарядами на кухню или ещё с какими обязательными работами. Дембель — это святое.
    Вместо дембельнувшихся через пару недель Королева и двух таджиков, за два года так и не научившихся толком говорить по-русски, в отделение прибыли из учебки два грузина: Махарадзе и Важа Жвания, и армянин Мхитарян Геворг Грачевич.
    И оставшиеся двое русских: Мишка Нахалкин и Ванька Воробьёв. Оба одного призыва с Санькой. Мишка — левофланговый, самый маленький в отделении, но физически очень крепкий и очень подвижный. Этакий живчик. Один он из всего отделения лучше Саньки выполнял упражнения на перекладине.
    Ванька Воробьёв — полная ему противоположность. Рост метр девяносто, вес за центнер таких с детства дразнят — жиртрест.
    Санька поражался, как такой экземпляр мог вырасти в деревне, где много физической работы, и где всегда, по сравнению с городскими, толстяков было не в пример меньше.
    Воробьёв был поразительно наивен. Верил всему, даже откровенным небылицам, и всего боялся. Боялся ночных подъёмов по тревоге, боялся, что не сможет пробежать кросс, боялся командиров и старослужащих, боялся вечно покрытых черной щетиной кавказцев. Из-за чего и был постоянным объектом насмешек и приколов.
    — Рядовой Воробьёв! — кричал кто-нибудь, даже не пытаясь подражать голосу сержанта
    — Я, — Воробьёв, сидевший в другом конце казармы, подскакивал и становился по стойке «Смирно».
    — Ко мне! — кричал шутник, и Ванька мелкой рысью устремлялся на голос. Бежал он, семеня, словно гейша, руки, причём, держал прижатыми к бокам. Одновременно пытался бежать, и, тем не менее, сохранить стойку «Смирно». Прибежав, как ему казалось к месту, откуда прозвучала команда, Ванька с минуту обшаривал пространство глазами и, не найдя сержанта, трусил на место и возобновлял прерванное занятие: подшивал подворотничок, письмо писал домой или ещё чего.
    Минут через десять всё повторялось:
    — Рядовой Воробьёв!
    — Я!
    — Ко мне!
    И Ванька, бросив занятие, своим неповторимым аллюром устремлялся на голос.
    Вся рота валилась на пол от смеха.
    Ванька понимал, что над ним издеваются, но ничего поделать не мог. Он боялся. Он боялся, что вдруг его позовёт настоящий командир, а он не прибежит, и его накажут. И всё повторялось снова и снова.
   
   
    Санька сначала опасался, как его примут в отделении. Всё-таки, большинство солдат по сроку службы были старше его. Но переживал он напрасно, Как командира приняли и признали его почти сразу. Может, потому что он всё делал не хуже, а даже лучше «дедов»: и стрелял, и бегал, по мелочам не придирался и голос не повышал, как некоторые. В каждом солдате видел человека, такого же, как и он сам. А если и приказывал что-то сделать, то объяснял не на пальцах, а личным примером.
    Укреплению его авторитета способствовал и заместитель командира взвода старший сержант Артём Лозовой. Если первое время солдаты-старослужащие пытались пререкаться, нащупать у него слабое место, как чёрт из табакерки, возникал Артем:
    — Боец! Приказ слышал? Выполнять.
    С ним спорить не смели. Три таких вмешательства, и спорить с Санькой тоже никто больше не пытался.
   
    В первый же день пребывания его в роте после отбоя Саньку позвали в канцелярию. Там собрался весь сержантский состав. Ему предложили добровольно пройти процедуру перевода в разряд не то «черпаков», не то «помазков». (Александр Сергеевич уже давно забыл эту солдатскую иерархию, зависящую от срока службы).
    Ритуал был следующим: претендент на перевод становился буквой «зю», старослужащий сержант брал табуретку за ножки и что есть силы бил новообращённого по заднице. От удара бедолага получал такое ускорение, что пролетал пару-тройку метров вперёд, а задница несколько дней болела.
    В разных частях были свои способы перевода: где-то били пряжкой, где-то ставили «бобы» — удары оттянутым средним пальцем. Были умельцы, от которых от «боба» вминалось дно алюминиевой чашки.
    Два молодых сержанта, приехавшие с ним из Новосибирска, уже получили свои порции. Они стояли пунцовые, поглаживая отбитые задницы.
    — Становись, — приказал «старик»
    — А хрен тебе, — ответил Санька.
    — Становись добровольно, — предлагал «старик», — получишь свою банку и свободен, а нет, так зажмём силой, тогда три банки рубану. Ну?
    Но Санька отступил к стене готовый драться, но только терпеть этого позора.
    — Не по-онял, — протянул «старик»
    Но тут вступился Артем:
    — Не будем Саньке банки рубить.
    — Это почему?
    — Не будем и всё!
    — Нашим отрубили, а твой что, лучше?
    — Не будем, я сказал. Это не обсуждается.
    Артем был не сказать, чтобы сильно здоровый. Высокий, жилистый. Санька позже не раз видел, как в шутейных потасовках Артём вроде бы несильно бил соперника кулаком в грудь, и тот отлетал от него, как футбольный мяч от штанги.
    Спорить с ним не захотели, побухтели и разошлись. Санька был благодарен Артему за то, что тот избавил его от этой унизительной процедуры и возможной неравной драки.
    Артем призвался откуда-то из Подмосковья, но считал себя настоящим москвичом. Со всеми разговаривал снисходительно, словно он пуп земли. С Санькой, однако, держал себя на равных, не насмешничал, как над другими. Койки их стояли рядом, и они часто после отбоя подолгу разговаривали. Некоторые черты характера Артема Саньке не нравились: его эгоизм, пренебрежение к «чуркам», высокомерие. Но поскольку Санька считал его своим другом, то многое ему прощал. Всякий человек имеет свои странности. Это не смертельно.
    Так и потянулись дни службы. Службы однообразной во всех отношениях. Их полк занимался охраной каких-то секретных производств (болтали, что здесь производят ракетное топливо, но в это верилось слабо, хотя, чем черт не шутит). Сутки в карауле, сутки в полку. В общем: через день «на ремень». Развод караулов, смена часовых, смена караулов и т.д. Александр Сергеевич даже по истечении тридцати лет кое-что помнил из солдатского фольклора:
    «Часовой — это труп, завернутый в тулуп, наинструктированный до слез, и выставленный на мороз, из-за угла смотрящий, не идет ли разводящий». Скрупулезно замечено!
    Как-то на политзанятиях с молодым пополнением замполит роты с пафосом воспевал их службу. Они, дескать, охраняют «особо важные государственные объекты», за продукцией которых охотятся все вражеские разведки, и наша задача «не допустить проникновения», «выноса секретов», «хищения образцов продукции». Всё в том же духе.
    За два года службы Санька не видел ни одного шпиона. Не было ни одной попытки проникновения на объект с целью хищения секретов. А вот с объекта… Тащили всё, вернее пытались тащить вещи более прозаичные и к секретам ни каким боком не относящиеся. Тащили то, что более или менее пригодится в хозяйстве: краску, растворители, спирт, банки с клеем… Для иностранных разведок всё это вряд ли представляло какую-то ценность. А вот для «проклятого расхитителя социалистической собственности»…
    Зачем покупать ту же краску, если можно спереть на родном предприятии. Шло как бы соревнование: работник хотел что-то умыкнуть с завода, а часовой должен не позволить ему воплотить в жизнь свой корыстный умысел. Борьба шла с переменным успехом. Много материальных ценностей с предприятия уворовывалось, но иногда несуны-неудачники попадались. Попадались в основном жадные: сунь часовому бутылку спирта, и хоть пол цеха выноси. Ан нет! Всё себе хочется вынести.
    Часовому здесь честь и хвала! Благодарности и даже в редких случаях отпуска! А жмот, пожалевший для часового какой-то жалкой бутылки огненной жидкости, нёс серьёзные потери. Он лишался премии, какой-то прогрессивки, тринадцатой зарплаты и чего-то там ещё, что весьма ощутимо сказывалось на семейном бюджете, и заставляло задумываться: стоит ли банка краски всех этих денежных потерь, и не лучше ли было бы умаслить часового бутылкой, или купить эту чертову краску в магазине.
    Так и протекала служба тихо, спокойно, изредка нарушаемая различными ЧП. Там кто-то в самоволку сбегал и попался, там кто-то напился, там грузин с осетином подрался. Разберутся командиры, пошумят, накажут кого следует и опять тихо, спокойно.
   
   
    Тот день Санька запомнил на всю жизнь.
    Он шел вслед за Артёмом по тропе нарядов. Обыкновенная проверка часовых. Артём был начальником караула, Санька — помощником. Прошли два поста: Нахалкин и Махарадзе. Салаги службу несли чётко. На последнем самом дальнем посту сектора томился Ванька Воробьёв.
    Час дня. Солнца припекает. В прошлом году в это же время Санька махал вилами на покосах учхоза, тягая неподъемные тюки сена. Так же было жарко, так же стрекотали стрекозы и высоко в небе пели беззаботные жаворонки. Отдавшись воспоминаниям, Санька чуть не налетел на внезапно остановившегося Артёма.
    — Ты чего тормознул?
    — Тс-с, — Артём прижал палец к губам, — смотри.
    Они не дошли метров двадцать. Там под грибком в тенёчке, прислонившись к столбу, стоя спал часовой Воробьёв! Даже отсюда, с расстояния были отчетливо видны его закрытые глаза и струйка слюны, тянувшаяся из уголка рта.
    — Спит сука, — прошептал Артем, и Саньке, — замри.
    Санька остался на месте, а Артем, крадучись, пошёл к Воробьёву. Он шёл осторожно, стараясь не шуметь, не задеть нечаянно какой-нибудь камешек. Своими движениями он напоминал какого-то хищника: леопарда или тигра, крадущегося к потерявшей бдительность антилопе. Хотя своими габаритами Ванька более напоминал огромного буйвола, нежели стройную и грациозную антилопу. Санька невольно залюбовался Артемом.
    Подойдя вплотную, тот осторожно извлёк у Воробьёва из подсумка, висящего на ремне под объёмным животом, запасной магазин, снаряженный двадцатью боевыми патронами. Ванька даже не пошевелился. Таким же макаром Артём вернулся назад, спрятав уворованный магазин в свой подсумок.
    — Давай за мной, — прошептал он и попятился назад ещё метров на тридцать. Так же тихо за ним следовал Санька. Здесь они остановились и снова пошли к часовому. На этот раз Артём громко разговаривал, нёс какую-то чушь, громко топал ногами по тропе. Своего он добился. Санька видел, как Воробьёв встрепенулся, вытер губы, и встал по стойке «смирно» (проснулся).
    — Стой! Кто идет?
    — Свои, Воробьёв. Или не узнаёшь?
    — Узнаю.
    Они подошли вплотную.
    — Докладывай.
    — Товарищ старший сержант, за время несения службы на пятом посту происшествий не случилось. Часовой — рядовой Воробьёв, — он еле-еле выговорил уставную фразу.
    — Всё нормально?
    — Так точно!
    — Шпионы, диверсанты на пост не лезут? — прикалывался Артём.
    — Никак нет, не лезут.
    — Ну, смотри. Чтоб всё было чики-чики. Ротный обещал с проверкой приехать. Может и по секторам захочет прогуляться. Понял?
    — Так точно.
    Пошли назад. Санька недоумевал, зачем весь этот маскарад с хождением туда-сюда.
    — А почему ты ему магазин не отдал?
    — А зачем? — Артём закурил, хотя в «запретке» это было строго запрещено (каламбур), — представляешь, какая у него рожа будет, когда он патроны придёт сдавать? Вот обосрётся-то! А и правильно. Не фиг спать на посту.
    Всё произошло так, как и говорил Артем. Смена благополучно разрядила оружие и сдала патроны. Все сдали, кроме Воробьёва. Тот беспомощно хлопал себя по пустому подсумку, зачем-то шарил в карманах, даже гимнастёрку, в миг промокшую, расстегнул, словно магазин каким-то образом мог оказаться у него за пазухой. Магазина не было.
    — Долго ты там будешь вошкаться? — Артём стоял возле открытого сейфа, ожидая, когда Воробьёв сдаст последний магазин (тот самый).
    — Так, это. Товарищ старший сержант, магазин куда-то девался, — Воробьёв был растерян, испуган больше обычного.
    — Как это, куда-то девался? — разыгрывал Артём свою партию.
    — Не знаю, — пожал плечами Воробьёв.
    — Ты на пост уходил с двумя магазинами?
    — С двумя.
    — Вернулся с одним?
    — С одним.
    — Где второй?
    — Не знаю, — Воробьёв уже чуть не плакал.
    — А может, ты его на посту потерял, — подарил ему надежду Артём, — может, ты по нужде присел, ремень снял, а он и выпал из подсумка.
    — Не садился я по нужде, — обиделся Воробьёв.
    — Ну, мало ли, — упорствовал Артём, может, ты просто разминку какую делал, приседал или ещё чего? Может такое быть?
    — Может, — нехотя согласился Воробьёв, прекрасно помнивший, что никакими упражнениями на посту он не занимался. Дреманул чуть-чуть, это было. Но проснулся вовремя, они ещё далеко были, когда он их заметил.
    — Так ты сгоняй на пост, может, и вправду обронил где.
    — А можно?
    — Можно, можно, — Артём взял трубку телефона оперативной связи, — третий пост. Мхитарян, сейчас придет Воробьёв, пропусти его, — и Ваньке, — дуй на сектор. Одна нога здесь, другая там.
    Воробьёв, поднимая пыль своими сапожищами сорок последнего размера, ломанулся в запретку.
    — Артём, — Санька смотрел на своего замкомвзвода, — по-моему, пора бы уже ему магазин вернуть. Он и так от страха едва живой. Мне кажется, ему достаточно.
    — Ничего, ничего. Пусть пробежится, ему полезно. Жир растрясет. А магазин… Знаешь, как сделаем? Он потерял, а мы нашли. Ему шею намылят, а мы — в отпуск.
    До Саньки сначала не дошло, чего это он предлагает. А когда дошло:
    — Ты чего? Совсем охренел? Какой отпуск? Верни магазин, и забудем об этом!
    — Чего ты взъерепенился? Он тебе кто? Сват? Брат? Чмо ходячее. Ты чего, в отпуск не хочешь?
    — Не нужен мне такой отпуск, — Санька стоял на своем, — мне с ним вместе ещё служить и служить. Как я ему буду в глаза смотреть. Верни магазин по-хорошему, а то я все ротному расскажу.
    — Что расскажешь?
    — Как ты магазин спер.
    — А ты откуда знаешь?
    — Сам видел.
    — Видел? — усмехнулся Артем, — видел и не помешал? Значит, ты сообщник. Подельник, — он заржал отвратительно, нагло, и лицо его сделалось каким-то чужим, злым.
    Санька опешил. Он никогда не видел Артема таким. А тот вдруг перестал смеяться, улыбнулся:
    — Пошутили, и будет, — это был прежний Артем, веселый, добродушный, готовый на все ради друга, — у тебя сейчас плановая проверка постов? Бери кого-нибудь из тревожной группы и иди.
    Санька нерешительно топтался на месте.
    — Иди, иди. Всё будет пучком. Придет Воробей с сектора, верну я ему магазин.
    Санька взял автомат, кликнул Мишку Нахалкина, и они вышли из караулки.
    Они шли по тропе нарядов. Санька машинально отвечал часовым. Голова его была забита другим.
    Ванька уснул на посту. Это серьезный проступок. В Римской империи часового, допустившего подобное, секли плетьми. Выживет — хорошо, не выживет — значит, судьба у него такая. Слава Богу, у нас не Римская империя, и никого не секут за нарушения Устава караульной службы.
    Навстречу мелкой рысью трусил Воробьёв, весь мокрый от пота и от страха. Естественно, он ничего не нашёл.
    — Воробьёв, — окликнул его Санька, он уже хотел рассказать ему, у кого находится магазин, но тот лишь отрешенно махнул рукой и посеменил дальше.
    «Ладно, — подумал тогда Санька, — прибежит в караул, Артем вернет ему патроны». Санька смотрел вслед удалявшемуся Воробьёву и надеялся на благополучный для того исход. Хотелось верить, что Артем выполнит обещание. Но где-то в глубине точил его червячок сомнения.
    Прогулка по секторам заняла около двух часов. Уставший, изнывающий от жары, подходя к караулке, Санька заметил какое-то оживление. Возле входа стоял полковой УАЗ. Поставив автомат в ружпарк, Санька зашёл в комнату начальника караула. В маленьком помещении было тесно. Здесь находились командир роты, дежурный по части и особист. Картину дополняли Артём и Воробьёв, который совсем потерялся от такого количества офицеров на одном квадратном метре.
    — А вот и командир отделения этого бойца, — язвительно представил его ротный присутствующим офицерам, — ты хоть в курсе, чего он упорол?
    — Патроны потерял? — проявил Санька свою осведомленность.
    — Если бы, — ротный усмехнулся, — он их спереть хотел.
    — Как это? — не понял Санька.
    — Обыкновенно. Получил два магазина, а сдал один.
    — А где второй? — Санька прекрасно знал, у кого находился второй магазин.
    — А второй-то. Он говорит, потерял, по ушам вам тут ездит, а сам заныкать решил, да не получилось. Вот он нашёл, — ротный кивнул на Артёма, — старший сержант Лозовой обнаружил патроны под матрасом у Воробьёва. Мы все видели. Так?
    — Так, так, — закивали особист и дежурный по части, а ротный повернулся к Ваньке:
    — Что ж ты натворил, голова садовая? Зачем тебе патроны? Ведь запросто можешь в тюрьму сесть за хищение боеприпасов.
    — Нельзя мне в тюрьму. Нельзя, — бормочет Ванька трясущимися губами.
    — Артём. — Санька смотрел на Лозового, — как это понимать? Ведь ты же обещал.
    Но Артём демонстративно отвернулся, не желая встречаться с ним взглядом.
    — Артём, скажи, как всё было, — Санька все еще надеялся, верил, что все это глупый розыгрыш, кошмарный сон. Стоит только ущипнуть себя и все будет как прежде. Никаких патронов, никаких особистов, и Артем — лучший друг, честный и справедливый, — Артём!
    Но тот упорно молчал.
    — Товарищ капитан, — в отчаянии крикнул Санька, — не так все было.
    — А как?
    — Мы с ним, — Санька кивнул на Артёма, — проверяли посты. Когда подошли к Воробьёву, тот спал под грибком, стоя спал. Лозовой подкрался и вытянул у него из подсумка запасной магазин. А потом тихонько от него отошел, — Санька говорил сбивчиво, торопился, боялся, что его перебьют, — а потом заговорил громко, затопал. Воробьёв проснулся. Он даже не догадался, что у него магазин украли. А потом Лозовой послал на сектора: Воробьёва искать магазин, которого там нет, а меня с проверкой. Пока мы ходили, он подкинул магазин ему под матрас и сообщил вам. И в вашем присутствии якобы нашёл его тем, куда сам и положил.
    — Это правда? — особист строго посмотрел на Артёма.
    — Врёт. Земляка выгораживает.
    — Правда, — настаивал Санька.
    — Воробьев, — особист повернулся к Ваньке, — так это было, как он говорит — кивок в сторону Саньки, — ты спал?
    Санька заметил, как при этих словах Артём напрягся. Даже дышать перестал.
    — Нет, нет, — Воробьёв вытер пилоткой мокрое лицо, — не спал я на посту. Я их издалека видел. Не спал я.
    Он боялся, что за сон на посту его накажут его ещё сильнее, чем за патроны. Что это ещё более тяжкое преступление, чем потеря патронов.
    Артём расслабился, лицо опять приняло свойственное ему надменное выражение.
    — Ванька, да сознайся ты, — Санька уже безо всякой надежды обратился к Воробьёву, но тот упрямо тряс головой: не спал и всё.
    — Артём, — Санька снова, в который уже раз обратился к Лозовому, — зачем тебе это надо? Скажи правду. Скажи, что проучить хотел и всё!
    — Чего ты гонишь? Какую правду? — глаза его сделались злыми, лицо исказилось, — земляка защищаешь! Обосрался твой земляк, пусть отвечает!
    И тут Санька взорвался. В долю секунды он преодолел разделяющее их расстояние и что есть силы ударил кулаком в это его ставшее таким ненавистным лицо, в лицо своего бывшего друга.
    — Сволочь! Сука московская! — Санька начал беспорядочно наносить удары. Артём безуспешно пытался защититься от этого неистового напора. И только офицеры, несколько мгновений словно в ступоре наблюдавшие за этим избиением, наконец, очнулись и оттащили Саньку от окровавленного Артёма.
    — Ванька, — Санька тяжело дышал, — сознайся.
    — Нет, нет, не спал я, не спал.
    — Дурак.
    Живым Ваньку Санька видел последний раз.
   
   
    За драку его отправили на гарнизонную гауптвахту на десять суток. А когда вернулся в расположение части, узнал страшную новость. Ванька повесился. Его обнаружили ночью в туалете висевшим на брючном ремне, который был привязан к трубе отопления.
    А Артём? Его Санька тоже больше не видел. Тот уехал в отпуск, а оттуда в школу прапорщиков.
   
   
    Перед дембелем Санька зашёл в канцелярию попрощаться с ротным. Простились тепло, обнялись даже. Ротный был неплохим командиром, о солдатах заботился, в обиду зря не давал. Ну, ошибался иногда, кто ж без этого.
    Санька уже был у порога, когда ротный окликнул его:
    — Погоди Саша. Тот раз с Воробьёвым помнишь? Как все-таки было на самом деле?
    — Как? — Санька надолго замолчал, вспоминая ту страшную историю. Капитан не торопил, — все было так, как я рассказывал: Лозовой магазин украл. А вы мне не поверили.
    — Но ведь Воробьёв не сознался, что он спал на посту. Почему?
    — Он боялся. Боялся, что за сон его еще сильнее накажут.
    — М-да, — ротный побарабанил пальцами по столу, — а вешаться-то зачем?
    — Понимаете, товарищ капитан, Воробьёв — это большой, наивный, деревенский парень. А в деревне все про всех знают. И провожали его всем селом, и встречали бы так же. Представьте, если там узнают о его позоре. Он посчитал, что лучше умереть, чем всю жизнь глядеть в глаза землякам. Жить с таким пятном. Там зэков не особо жалуют.
    — Да кто тебе сказал, что его посадят?
    — А что было бы? — теперь уже Санька непонимающе смотрел на ротного.
    — Да ничего бы не было. Замяли бы это дело. Ну, отсидел бы свои сутки на «губе». Полковник перед пенсией тоже не хочет, чтобы на его часть пятно легло.
    — А особист?
    — Тоже молчал бы.
    — А Воробьёву почему ничего не сказали? А то все только и делали, что пугали: «тюрьма, тюрьма».
    — Да кто ж знал, что все так выйдет.
    Помолчали.
    — А Лозовой. Вот ведь сука! Он ведь у нас в партию вступил, а я ему рекомендацию давал. Как я мог ему не поверить?
    Санька пожал плечами, мол, чего уж теперь. Ваньку все равно не вернуть.
    — Ошибся, стало быть, я. Ладно, иди, Санёк. Удачи тебе на гражданке.
    * * *
   
    Тридцать лет прошло уже с тех пор. Тридцать лет. А Ванькино лицо до сих пор стоит перед глазами Александра Сергеевича. И трясущиеся от страха губы шепчут: «Нельзя мне в тюрьму, нельзя…»

Сургут, 2008г.

 




комментарии | средняя оценка: 6.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

04.06.2021
Стала известна программа Каннского кинофестиваля 2021
Жюри огласило конкурсную программу Каннского кинофестиваля, который был перенесен на июль из-за пандемии.
03.06.2021
В Чехии женщинам разрешили брать негендерные фамилии
В чешском языке ко всем женским фамилиям добавляется окончание «-ова». Теперь женщины смогут отказаться от этого окончания.
31.05.2021
Сайт NEWSru.com прекращает работу
В редакции российского сайта новостей заявили о прекращении работы по экономическим причинам.
31.05.2021
Художник из Словакии создал "карту интернета"
В процессе рисования карты художник использовал 3000 сайтов.
29.05.2021
Умер известный израильский скульптор Даниэль Караван
В возрасте 90 лет ушел из жизни израильский скульптор и художник Даниэль («Дани») Караван.