Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 595 Комментариев: 2 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2010-06-03
редактор: К. Санрин


Починка | intoductio | Очерки | Проза |
версия для печати


Починка
intoductio

— Влад, возьмёшь починку?
    — Сильно?
    — Нет, только трещина и слепка не надо снимать.
    — Давайте.
    Врач положил на стол лаборатории какой-то предмет аккуратно обёрнутый белоснежной салфеткой.
    — Владимир Николаевич, бросьте, пожалуйста, в дезраствор. Я сейчас поставлю спекаться и займусь, а пока пусть помокнет.
    — Угу, когда готово?
    — Сейчас семь, мне ещё полчаса. Примерно… если сегодня, то в восемь тридцать, не раньше.
    — Хорошо, давай сегодня, он подойдёт.
   
   
    Владимир Николаевич достал предмет из свертка и опустил его в литровую пластиковую склянку с надписью «Дезраствор». Владимир Николаевич, так зовут стоматолога-ортопеда, по совместительству являющегося и хозяином клиники, в которой Влад работает зубным техником. Зубной техник — Влад Самоваров, работает в клинике Владимира Николаевича с момента её открытия. Разумеется, кроме него там ещё работают два администратора, пять стоматологов-терапевтов, стоматолог-хирург, шесть ассистентов и санитарка, но техник только один — Влад.
    Основная специализация Самоварова — керамист. Керамист это — именно тот человек который изготавливает всем известные металлокерамические «зубы», правильнее зубные протезы.
    Керамисты — «высшая каста» зубных техников, эта специализация требует особых знаний в материаловедении и морфологии зубов, навыков обращения со специальным оборудованием и ещё многого всего такого, о чём знает только Влад и такие же специалисты как он. Что там говорить, если для изготовления одной только металлокерамической коронки технику необходимо выполнить более пятидесяти различного рода последовательных манипуляций. Кроме всего выше сказанного работа керамиста достаточно чистая, можно сказать — интеллигентная. Основной этап выполняется кистью или несколькими кистями. В этот момент техник напоминает художника сидящего за мольбертом, только вместо последнего держит разборную гипсовую модель с надетым на препарированные культи зубов металлическим каркасом, на два слоя покрытым опаковой массой цвета топлёного молока. Перед ним на стекле или на специальной палитре небольшими кучками высыпаны керамические порошки различного цвета и назначения и залиты специальной жидкостью так, что их консистенция доведена до сметанообразного состояния, до состояния молочного йогурта с различными наполнителями: В верхнем правом углу — апельсин, это — модификатор и дипдентин. Слева — дыня, там дипдентин и немного дентина. Внизу справа — клубника, чистый дентин. Правее — ваниль, режущий край и крайний правый снизу это — йогурт сахарно-белого света с ещё не придуманным названием, транспаклир. Наборы и цвета йогуртов всякий раз различны и неповторимы, как неповторимы цвета и оттенки каждого зуба.
    Техник, заострённым кончиком влажной кисти, аккуратно «подцепляет» из вязких и выпуклых лужиц фруктовых йогуртов, сами собой оформляющиеся от прикосновения, глянцевые шарики, различного цвета и размера и наносит их на каркас по одному ему понятной последовательности. Таким образом, постепенно облицовывая каркас керамической массой, он непрерывно контролирует морфологическое сходство каждого из восстанавливаемых зубов с оригиналом, как галлаграмма запечатлённым в памяти керамиста со всеми валиками, бугорками, фиссурами, направлениями, осями и другими всевозможными морфологическими выпуклостями и вогнутостями. При этом техник не забывает контролировать влажность композиции. Ведь избыток влаги может привести к «оплыванию» при малейшем резком движении, а недостаток сильно затрудняет саму возможность моделирования массой. Ко всему прочему, нужно помнить об антагонирующих зубах, постоянно смыкая обе гипсовые челюсти в артикуляторе, чтобы не нанести слишком много керамики, дабы не завысить прикус, но и не забывать об усадке массы во время спекания, чтобы потом её (массы) не оказалось слишком мало, ведь количество спеканий, при котором керамика сохраняет свои ценные физические и эстетические свойства, ограничено. Так, «медитируя» над палитрой, техник может провести и час и два, в зависимости от объёма работы, всё это и является его каждодневной рабочей рутиной, подчиненной только одной цели: пройдя через множество повторений, десятки и даже сотни раз смоделировав все возможные комбинации одного и того же зуба, раз за разом анализируя допущенные ошибки и недочёты и определяя их словно болезненные гены в спиралях ДНК своих познаний и навыков, попытаться достичь предела, где последние, плотно переплетясь между собой и очистившись от болезнетворных включений, наконец, станут из себя представлять одно целое — прекрасное и гармоничное, дарующее право именовать процесс и результат деятельности техника — высшим мастерством — искусством.
    Когда открывается «шапка» керамической печи и датчики температуры, регистрируя её снижение, отображают это на жидкокристаллическом дисплее сначала быстро «прыгая » через десятки градусов, затем всё медленнее и медленнее, затем процесс остывания как бы синхронизируется с секундным ритмом и начинает напоминать обратный отсчет секундомера, но долго не удержавшись на скорости заданной этой единицей измерения времени вновь замедляется, и уже тогда начинает проявляться волновой характер процесса: температура медленно снижается на четыре-пять градусов, потом процесс останавливается, температура замирает и спустя две-три секунды поднимается на один-два градуса. Эта «угасающая кардиограмма» будет повторяться раз за разом, пока температура не опустится ниже трёхсот десяти градусов и датчики, перестав «прощупывать» пульсации тепла сообщат монотонным звуковым пиликаньем, что процесс спекания завершён. Человек извлечёт триггер с готовой работой из под печной «шапки». Работой, которая ещё пару минут назад была ярко-красная, потом румяная, почти коричневая, ярко-жёлтая и вот, наконец, приобрела свой окончательный вид. Вид, который техник тут же начнёт тщательно рассматривать и изучать, разглядывая, просматриваются ли мамелоны, нет ли трещин в фиссурах, удалось ли спрогнозировать усадку и правильно смоделировать объёмы бугров. И, наконец, убедившись что почти полсотни манипуляций выполнены верно и, возможно, осталось всего две-три последних (не считая клинической примерки) — обработка, возможная тонкая коррекция и глазурование. Глазурование — звуки этого слова стекают бальзамом на душу керамиста, бальзамом, исцеляющим все тревоги и сомнения. И как мягкая, маслянистая жидкость ровно ложится на обработанную керамику, заполняя все шероховатости и микропоры, так и это слово, проникая через слух в сознание техника, придаёт глянцевую законченность всем его стараниям, необратимо скрывая и выравнивая собой все мелкие погрешности и выделяя сильные стороны его работы.
    Именно предвкушая это ощущение удовлетворения, через двадцать минут после того как Владимир Николаевич положил предмет в склянку с дезраствором, Влад поставил в печь «сырую» работу, установил программу и нажал на «Start».
   
   
   
   
   
   
    Каждый техник, независимо от специализации, умеет делать починку. Починить треснувший или расколовшийся съёмный пластиночный протез это — пожалуй, самое первое из прикладных навыков, чему учат в медицинском колледже. Самое первое, самое простое и самое неприятное это — починка.
    Когда держишь в руках съёмный протез, используемый уже не один год можно много рассказать о его хозяине. Начиная с его гигиенических навыков и заканчивая его щитовидной железой. Можно сказать, есть ли у него проблемы с пищеварением, ферментативной деятельностью, курит ли он, правильно ли работает его височно-нижнечелюстной сустав и т.п. Это, своего рода — симбиоз психологического портрета и медицинской карты человека, очень честный и достоверный и как большинство из оценочных критериев подобного рода абсолютно не используемый в этом назначении, может быть, как раз из-за наличия вышеуказанных качеств.
    Самоваров достал из склянки с дезраствором протез и принялся внимательно его разглядывать. Это был неполный съёмный на верхнюю челюсть с красиво изогнутыми кламерами, которые должны опоясывать экваторы обоих клыков. По форме протез чем-то напоминал краба с кламерами вместо щупалец, старого краба в наростах кальция и солевых отложений морской воды, неравномерно распределённых на участках его членистоногого тела. Было похоже, что краба во время шторма, со всей силы, выбросило на рифы и теперь в его панцире (от резцов и до середины нёбной поверхности) зияла трещина.
    Влад, как и большинство техников, мягко говоря, недолюбливал починки. Может это было связано с некоторой, так сказать, «негигиеничностью» этой работы, может он считал, починки недостойными своего уровня квалификации, может из-за неизмеримо больших затрат времени, требуемых для этой работы, в сравнении со степенью их выражения в денежном эквиваленте. Но как бы там не было, за починки брался, понимая, что в основном это — съёмники пожилых людей, пенсионеров. Что новый протез большинство из них себе позволить не может, а отправлять человека в городскую клинику, где зачастую ситуация была прямо противоположна, и низко квалифицированные техники, как вороны, почуяв быструю и лёгкую наживу, «слетаются» на кем-то брошенный ненужный кусок. Давать пожилому человеку от «ворот поворот», отправляя его на дальнейшие мытарства и знать, что за ту же плату и сам можешь помочь его беде, сделав всё добросовестно и красиво, это было не по-Самоваровски, не правильно.
    Влад считал, что у каждого человека должны быть принципы, хоть какие-то, хоть в чём-то. И главным его принципом, как техника, было одно правило. Правило гласило: «Из рук техника к пациенту работа должна передаваться не только безупречно выполненной, но и безупречно чистой». Действие этого правила Самоваров распространял на всю свою работу, включая починки, правило игнорировало тот факт, что органическое окаймление протеза было, в какой-то степени, результатом жизнедеятельности самого пациента и напрямую зависело от уровня его гигиенической культуры. И хотя, технически, починка предполагает лишь непосредственно восстановление целостности базиса протеза, Влад упрямо считал обязательным не только чинить протез, но и придавать ему первозданную чистоту и блеск.
    В этот раз протез был особенно грязен, на столько грязен, что даже видавший виды Самоваров принявшись сбивать «наросты» зубного камня в пескоструйном аппарате, предварительно недовольно буркнул себе под нос: «Что же это такое-то, рук, что ли у человека нету?». Около пяти минут понадобилось Владу чтобы отбить ролобластами — песчинками оксида алюминия выпускаемыми из сопла пескоструйного аппарата под давлением в четыре атмосферы, пласты ржаво-рыхлых органических наслоений. И хотя по завершении этого этапа протез был всё ещё мутно-матовый, перед техником открылась красивая работа безымянного мастера.
    Встретить красивый съёмный пластиночный протез становится всё большей редкостью, продвинутые врачи и техники в погоне за заработком стараются овладевать новыми технологиями, активно осваивая имплантацию, и качество съемных протезов неуклонно снижается, так как за их изготовление всё чаще берутся менее грамотные специалисты. Но этот протез был эталоном, материализовавшимся эталоном с иллюстрации учебника. Тщательно проработанные контуры границ и обводы зубов, тонко смоделированные межзубные сосочки, красивые изгибы кламеров, гармонично выходящие из базиса, всё указывало на то, что съёмник был изготовлен мастером своего дела. Влад представил, как эта работа выглядела сразу после изготовления и проникся ещё большим уважением к её создателю. Красивая, нежно-розовая пластмасса с тончайшими красными нитевидными прожилками, имитирующая цвет и фактуру альвеолярного отростка, хорошо обработанная и отполированная, приобретает какую-то бархатную, почти перламутровую глубину. Как бы прорезая эту глубину, лениво и небрежно «подбоченившись» вокруг невидимых осей, ровно выстраиваются зубы, плавно меняя свой цвет, начиная с шейки от нежно-молочного и заканчивая режущим краем до почти стекловидно-голубого.
    Уставший за день мозг Самоварова, натруженный несколькими сложными спёками, уже не в состоянии на чём-то подолгу концентрироваться, просил отдыха и подобрав подходящий для починки полимер Влад встал перед зеркалом и посмотрел на своё отражение. Всё что он видел в зеркале это — покрасневшие от долгого напряжения глаза и темнеющие вокруг них провалы. Было около половины восьмого.
    Чтобы сделать починку нужно последовательно выполнить семь простых манипуляций, слегка затянутых во времени процессами застывания гипса, просыхания изолирующего лака и полимеризации пластмассы в специальной установке. Семь простых, заученных и отработанных заданий для рук, память о которых, кажется, пропитала все нервные центры, отвечающие за точность движений насквозь и, просочившись за них, несмываемым пятном въелась в подсознание, словно мономер. Поэтому, чтобы хорошо сделать эту работу нужно просто дать задание рукам выполнить эти семь манипуляций, разрешив отдохнуть мозгу, лишь наказав ему «краем глаза» следить за последовательностью выполнения.
    Первая. И сознание Влада, словно бабочка запорхало по поляне с красивыми цветками. Поочерёдно присаживаясь на первом же понравившемся, как только бабочка успевала насладиться сочетанием красок и ароматов, она без сожаления перелетала на другое растение, по-своему и совершенно по-другому очаровательное и ароматное. Воспоминания об отдыхе на морском пляже без всякой логики сменялись эйфорией от спуска по горнолыжной трассе. Вторая. Которая видоизменялась, постепенно трансформируясь в улыбку дочери, взлетающей над поверхностью воды из рук Влада, и с брызгами и весёлым визгом плюхающуюся в наполненную неровно дышащими бликами гладь. Эти же блики, отдаляясь, переносили его воображение на просторы Финского залива. И он, насладившись его видом, возвращался к Александрийскому столпу и от него начинал свою прогулку по Невскому проспекту, доходил до Набережной Мойки и, повернув налево перед мостом, продолжал неторопливо прогуливаться, наслаждаясь красотой Северной столицы. Третья. Которая, так же плавно и неторопливо отступая или даже как бы продолжая своё обновление в каком-нибудь новом, ещё не знакомом переулке преломлялась, как будто сначала ощущаешь лишь запах откуда-то принесённый ветром и, пытаясь определить его источник, поворачиваешь голову в направлении противоположном движению, но в этот момент запах уже струится от туда, куда ты идёшь и, повернув голову обратно, Самоваров уже шагал по горной тропе центральных Саян. Четвертая. Его лицо орошала пыльная влага, небрежно задуваемая ветром со стороны двадцатиметрового водопада, что вытекая из переполненной чаши прозрачного горного озера, питал талой водой следующую, расположенную ниже. Скалы, то величественные и монументальные, то причудливые и утонченные сменялись горной тайгой, которая, в свою очередь, внезапно раскрывала обширные пространства, поросшие альпийскими лугами, наполненные жизнью маленьких летающих, стрекочущих, жужжащих, пищащих и шуршащих существ, почти незнакомых, но в то же время назойливо напоминающих привычных глазу насекомых. Пятая. Насекомых, которые, то докучая своей назойливостью, как бы испытывали границы человеческого терпения, то, вдруг, исчезали все сразу, словно сговорившись на своём языке или беспрекословно подчинившись воле какого-то явления, оставшегося для Влада не замеченным. Промокшие ноги и уже немного натёртые лямками рюкзака, за несколько дней переходов, плечи, начинали хотя и робко, но уже почти капризно просить комфорта. И сознание Самоварова, с радостью предоставляло его, ощущая себя в удобном анатомическом кресле своей новенькой “Mazda 3”, приобретённой в салоне ещё на прошлой неделе и по праву остававшейся его «любимой игрушкой». Запах новой обивки и пластика, освещение панели приборов и само движение этого автомобиля пьянили не хуже горного ветра. Шесть.
    Техник стоял у окна и смотрел на припаркованную возле клиники черную Мазду. Протез, что был у него в руках, уже не имел трещины и место «шва» было ровно зашкурено наждачной бумагой. Оставалось только начисто его заполировать, чем Самоваров и занялся, наполняя пластмассу внутренней глубиной, благородным дыханием, которого эта работа заслуживала как никакая другая. И вот базис протеза, сначала как бы пульсируя в руках техника, становился всё ярче, бледная фаза пульсаций, постоянно сокращаясь, окончательно исчезла и пластмасса «загорелась». Влад с удовлетворением осмотрел протез, всё было сделано, так, как будто трещины никогда и не было. Цвета и структуры пластмасс идеально совпали, работа смотрелась ровно и гармонично. Разве что, кламера выглядели немного бледно, их глянец тоже поблек от времени и нуждался в специальном уходе. Техник занялся кламерами. Влад, видя, как работа преобразилась в его руках, искренне радовался этому обновлению, воодушевлённый тем, что смог достойно реанимировать красивый труд безымянного зубного техника, заслуживающий отдельного параграфа в учебнике. Но вместе с тем, понимая, в какие руки вскоре попадет его труд, он испытывал противоречивое разочарование в своих стараниях. Лекарство от этого разочарования Самоваров всегда носил с собой, и называлось оно следующим образом: «Всё, что должно быть сделано — должно быть сделано». Повторив это как аксиому, Влад тщательно обработал протез щёткой с чистящим средством и положил готовую починку в колбу с водой. Было восемь пятнадцать, ещё оставалось время для чая.
   
   
    Лаборатория Самоварова разделена стеклянной перегородкой на две половины и в углу второй, расположенной ближе к выходу стоит небольшой буфет с чайником и микроволновкой. Здесь сотрудники клиники пьют чай, когда подворачивается свободная минутка и Влад, не преминув воспользоваться этой возможностью, расположился на стульчике. Второй глоток пакетированного чая сопроводил мелодичный звонок в холле клиники, спустя несколько секунд, голова Владимира Николаевича просунулась в приоткрывшуюся дверь.
    — Наверное, твой, готово?
    — Готово.
    — У меня кресло ещё занято, пусть у тебя примерит, если что, позовёшь.
    — Хорошо.
    Владимир Николаевич скрылся, прикрыв дверь. Влад, отодвинув в сторону чай, встал и подошёл к месту, где стояла колба с протезом. Это и вправду был ожидаемый им пациент, мужчина лет сорока пяти, поздоровавшись ещё на входе, несколько робко вошёл в лабораторию. На вид это был обыкновенный человек, ничем не отличающийся от большинства других людей этого возраста. Влад, не торопясь, достал из колбы протез и аккуратно стряхнув с него воду, протянул мужчине: «Примерьте». Мужчина взял протез, но взял как-то необычно, сам акт передачи протеза из рук в руки показался Самоварову каким-то странным, почти противоестественным. Он сразу не успел понять почему, из-за того, что не смотрел на мужчину когда протягивал руку. Влад в таких случаях вообще никогда не смотрел на людей, боясь смутить их, может быть это было его предрассудком, но он считал, что здесь дело касается вещей очень личных, почти интимных и что лучше отвести глаза в сторону, и в то же время, жестами и уважительной интонацией проявить всю ответственность и заинтересованность в своей работе. Ведь не являясь стоматологом, он не всегда считал себя вправе рассчитывать на безоговорочное доверие пациента.
    Пытаясь определить, что послужило причиной этой «противоестественности», Влад окинул взглядом человека, готовящегося примерить протез, даже не человека, а собственно только его руки. Мужчина держал съёмник в руке, прижав его большим пальцем к ладони, остальных четырёх пальцев попросту не было. Оглядев протез, он начал вставлять его на положенное место, но рука явно не справилась бы с возложенной задачей и вторая рука, имеющая такой же изъян, ловким и отработанным движением помогла первой. Морозящая волна прошлась по телу Самоварова от копчика до основания шеи и растворилась в затылочной области, но внешне он остался так же непринуждён и спокоен. Он плавно перевел взгляд в глаза мужчине, который, с удовлетворением причмокивая и как бы слегка пожевывая, «испытывал починку».
    — Ну как?
    — Как новый.
    — Ну и хорошо.
    — Сколько я должен?
    — Это к администратору.
    Попрощавшись, человек вышел. Через несколько секунд голова Владимира Николаевича вновь появилась в проёме приоткрытой двери.
    — Ну как?
    — Нормально.
    Стоматолог как-то лукаво и почти виновато улыбнулся.
    — Видел?
    — Ага.
    — Может не брать с него?
    — Может и не брать.
    Владимир Николаевич не разучился быть неравнодушным, хотя и был хозяином клиники, ездил на “AUDI Q7” и имел элитную квартиру в центре города. Все это не свалилось на него в одночасье. У него было обычное советское детство, мать — портниха и отец — фрезеровщик, оставивший здоровье вместе с частями некоторых внутренних органов на полях сражений Второй Мировой. Мать чуть ли не силком запихала подростка, жаждущего быть как минимум летчиком-испытателем, в медицинское училище. За что он всякий раз не без лукавого удовольствия благодарит старушку, здравствующую и поныне. Он прошёл все ипостаси становления советского стоматолога, начиная с доставки из магазина водки старшим товарищам (хотя сам никогда не пил) и заканчивая работой на кафедре под руководством известного московского профессора.
    Хозяин клиники быстрыми шагами направился к администратору, Влад выглянул из лаборатории, и хотя он не мог видеть того, что происходило в холле, он отчётливо расслышал фразу: «Денег не надо, всё бесплатно». Мужчина пытался спорить, но Владимир Николаевич безапелляционно настоял на своём. Техник вернулся в лабораторию и прикрыл дверь.
    Когда человек, хорошенько распарившись в бане, выходит из парной на «воздух», в вечернюю прохладу сада, с поверхности его влажного и разогретого тела волнистыми вертикальными струйками поднимается лёгкий пар. Тело приятно холодит струящимися в разные стороны и не ощущаемыми в обычном состоянии потоками воздуха, и оно наполняется, неподдающейся точному определению, первородной свежестью.
    В момент, когда Влад прикрыл дверь лаборатории, он почувствовал, как с него мелочной трухой осыпался какой-то тяжелый непроницаемый саван, который, как казалось Самоварову, защищал его, оберегая от невзгод. Но теперь, когда савана не было, Влад ощутил как усталость, не чувствуя преград, такими же волнистыми и вертикальными струйками, словно пар, поднимается с поверхности его тела, проступая откуда-то из глубины, может быть из костных тканей или из нервных окончаний. Что-то хотелось сделать ещё, что-то бескорыстное и почти незаметное. Что-то, что подтвердив это ощущение, закрепит его в сознании. Самоваров окинул взглядом лабораторию, всё было на своих местах, оборудование, инструменты, материалы, всё как будто уже замерло, ожидая начало следующего рабочего дня. Разве что в раковине стояло несколько немытых кружек, в кутерьме суетливого дня кем-то оставленных и забытых. Влад вымыл посуду и поставил её на место.
    Когда он уже собирался идти в раздевалку, в лабораторию снова заглянул Владимир Николаевич, он протянул Владу несколько сотенных купюр причитающихся ему за починку. Взглянув на деньги, Влад ощутил какое-то непонятное чувство, чувство бессмысленности удовольствия, охватившего его несколькими минутами раньше, чувство отсутствия выбора, чувство усталости, вновь пропитавшее всё его существо.
    — Но мы же — бесплатно, инвалид же.
    — Клиника — бесплатно, а ты работал, работа стоит денег. Ладно, чего ты. Я же видел, что я тебе отдавал и с чем он ушёл.
    Хозяин клиники не хотел обидеть Самоварова, напротив, он, так же как и Влад был исполнен ощущения маленького житейского благородства, и протягивая деньги, он лишь хотел испить чашу этого удовольствия до дна.
    «Я тоже могу себе позволить быть добрым» — неожиданно твёрдо ответил Самоваров. Их глаза на мгновение встретились, и всё так же лукаво и почти виновато улыбнувшись, Владимир Николаевич убрал деньги.
    Через пять минут Влад уже сидел за рулём своей новенькой Мазды, он включил зажигание, и панель приборов красиво высветилась в полумраке салона. Индикатор топлива резво поднялся и сыто остановился, перевалив за три четверти. Всё вроде бы было в порядке, Самоварову не в чем было себя упрекнуть. Он вспоминал ровные обводы и изгибы протеза, красивую постановку зубов, глубокий цвет и то старание, с которым он прополировывал каждую поверхность съёмника. Но в тоже время он чувствовал, что что-то осталось за пределами его понимания, за пределами его возможностей и желаний. Его сознание, будто привыкшее работать в одной плоскости, но подозревавшее, что есть и другие формы мышления, словно водомерка, огалдело носилось по поверхности пруда, оставляя на ней расплывающиеся круги. Оно уже начало понимать, что эта поверхность не незыблемый монолит и что там, в глубине есть другая жизнь, другие законы, но он не знало как туда проникнуть. И разгоняясь ещё быстрее, водомерка тщетно пыталась «вбежать» в водный пласт. Пока, наконец, она не остановилась и не замерла…
    Датчики, «зарегистрировав» начинающийся дождь, дали команду «дворникам» приступить к работе. Влад, словно выйдя из секундного оцепенения, как-то суетливо включил «задний ход». «Вот пальцы бы, это — да» — заключив вслух свои мысли, он посмотрел в зеркало заднего вида и выехал с парковки.

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

23.01.2022
Осоавиахим — парашютная вышка или социальный лифт и щит страны?
Выплачивая необременительные взносы, молодой человек в структуре Осоавиахима мог серьёзно продвинуться как по военно-прикладной, так и по научно-изобретательской линии.
21.01.2022
Адель отменила сегодняшний концерт в Лас-Вегасе
Со слезами на глазах знаменитая певица сообщила поклонникам об отмене концерта.
21.01.2022
На Украине демонтированный памятник Ленину выставили на аукцион
Стартовая цена лота составляет около 14 тыс. долларов.
21.01.2022
Робби Уильямс продает картины Бэнкси
Всего три работы. Заявленная ожидаемая стоимость — 13,5 млн долларов.
21.01.2022
Гимн США и «Хасбулат удалой» – одна и та же мелодия?
Пишут, что мелодия гимна США полностью содрана с русской песни «Хасбулат удалой». И правда, один в один! Как это понимать?
21.01.2022
Как британцы спасали Николая II?
Правда ли, что британ­ская разведка планировала вывезти Николая II из России?