Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1441 Комментариев: 1 Рекомендации : 0   
Оценка: 5.00

опубликовано: 2007-09-29
редактор: Elsh


Sleeper | Brahmaparush | Фантастика | Проза |
версия для печати


комментарии автора

Sleeper
Brahmaparush

“The sleep of the body is the sober watchfulness of the Mind and the shutting of my eyes reveals the true light.”
    — Hermes Mercurius Trismegistus
   
     На доске объявлений факультета, среди десятков рекламных брошюр и плакатов, на белом листе формата А4 было написано о закрытие университета на пять лет.
    Пыльные коридоры опустели, умолкли голоса студентов в аудиториях. Не у кого было даже спросить, не шутка ли это. Какой университет может закрыться посреди зачётной сессии? Этот был ничем не примечательный университет бывшей республики бывшего союза, восточная Европа. Имат учился здесь только потому, что образование было бесплатным. Связи и деньги отца могли бы купить ему место в любом гарварде, но какое-то непонятное безразличие заставляли его учится именно здесь.
    Если это правда придется ехать в Англию, как и хотел его отец с самого начала. Но Имат хотел удостовериться. Из шести набранных номеров, только последний абонент отозвался. Роберто — однокурсник, не то что бы друг, но с ним можно было поговорить при случае. Он ответил не сразу, его голосу предшествовал непонятный шум, как будто он искал телефон в сумке, нечаянно нажав на ответ.
     — Именно так, — ноль эмоций, как будто его оторвали от любимого дела. — Почему — не знаю, скорее всего, это из-за ремонта.
     Имат молчал в трубку, пытаясь понять, не разыгрывают ли его. Но голос Роберта был слишком отвлеченным, слишком незаинтересованным, что бы что-то скрывать.
    Университетский комплекс давно обветшал, — правда, но откуда у руководства появились средства, если денег не хватало даже на стипендии?
    Спускаясь по лестнице, проходя третий и второй этаж, Имат заметил людей в грязных одеждах, снимающих двери с петель, выносящих мебель, — ремонт действительно имел место. В холле первого этажа ровными стопками лежали белые пластины гипса-картона, повсюду слышался шум незримых, работающих людей, визг далеких электропил. Университет казался брошенным, как декорации после спектакля, которые спешно разбирают.
    Имат вышел через главный вход, в надежде увидеть однокурсников на ступенях парадного входа, где те обычно курили, но и там никого не было. Чем дольше он оставался в университете, тем больше ему хотелось вернуться домой и забыть обо всем. Если все занятия отменены, то наверняка все его друзья сейчас либо в клубе «Салманакис», либо сидят дома, подключенные к сети, и дружно строят планы на ближайшие пять лет. Тогда он зря теряет время. Ему нужно поехать домой, переодеться, привести себя в порядок, взять денег, узнать, кто сегодня появится в клубе (а появится должны все, раз такие дела), заказать такси и уехать.… На всю ночь. Сегодня на всю ночь, раз появился такой повод.
   
    Имат жил с отцом в здание старого заводского цеха, перестроенном в жилой комплекс. Отец работал, часто не появлялся дома, и напоминал о своем существовании регулярными посылками с мебелью, предметами интерьера и антиквариата. Всяческие безделушки из шведских журналов, пролистанных во время межконтинентальных перелетов. Вещи, которые он не замечал по прибытию, но которые он неизменно покупал на высоте нескольких тысяч метров.
    Имат был тем человеком, на котором лежала ответственность вскрывать эти посылки. Ящики и коробки скапливались на полу в прихожей, куда их доставляла почта. Низкие дизайнерские столики, стулья из цельного куска пластика, подушки и одеяла черных и белых тонов, статуэтки из красного дерева, подходившие к строгости японского интерьера их квартиры. Имат никогда не расставлял эти артефакты, даже не выбрасывал упаковочного мусора. Он складывал подушки, выставлял фарфоровые статуэтки в ряд на полу и уходил. А когда он возвращался, все новокупленные вещи уже были вплетены в интерьер руками услужливой обслуги, заменяя собой всё старое и не актуальное.
    Апартаменты занимали весь последний этаж бывшего корпуса сборки электротехники. От заводского прошлого осталась только кирпичная кладка и массивные опорные колонны. Полы имитировали красное дерево, сверкая бургундским отливом в свете ламп дневного освещения. Перегородок или стен не было. Все пространство было открыто, — кухня поднималась на площадке в одном углу квартиры, — барная стойка окружала плиту и раковину. Прямо напротив, — спальная Имата, тоже приподнятая над полом тремя ступенями. Комната отца и ванная комната были отгорожены перегородками из темного дерева и бумаги. Всё центральное пространство занимали диваны кушетки и кофейные столики. Благодаря вкусу и памяти отца все они были разными, но в тоже время идеально подходили друг к другу, поддерживая общую композицию их идеального дома.
   
    Имату не пришлось доставать ключи, что бы попасть домой, — консьерж узнавал его еще до того как тот выходил из трамвая перед домом. Не снимая обуви он прошел через прихожую. Отметив про себя, что отец прислал еще одну посылку, он направился к одному из столиков. Скорее всего, это была новая кровать, — коробка была продолговатая, по размеру и по форме походившая на гроб. Если коробка такой формы, значить внутри разобранная мебель.
    На кофейном столике аккуратными стопками были сложены журналы. На столике рядом стояла подборка алкоголя, чистых пустых стаканов и перевернутых кофейных кружек. Кофеварка была заряжена и горяча, кофе было приготовлено за секунду до его прихода. На третьем столе, обращенному к крупному черному креслу стоял монитор 9х16 в метр шириной. Несколько пультов управления, беспроводных мышек и контролеров лежали в ряд на гладкой поверхности, словно идеально подобранные кусочки вулканического базальта, мерцающие во мраке красными огоньками. Четвертый стол был пустым, и на него Имат бросил свой телефон, кошелек, часы, высыпал мелочь…
    Он включил компьютер, — огромный монитор заполнился цветом сотен окон. Всплыли моментальные сообщения от друзей и знакомых, новосные ленты, всяческие новинки индустрии развлечения стремились обрушиться на рабочий стол. Имат не стал садится в кресло, которое источало музыку из встроенных динамиков. Он пробежал глазами почту, собравшеюся за этот день, и не найдя ничего, что было бы связано с закрытием университета направился на кухню.
    На хромированной стойке, которая служила столом, его ждал ужин. Обслуга знала привычки своих хозяев, поэтому под алюминиевым плафоном Имата ждали овощное соте и антрекот. Похожие на хирургические инструменты столовые приборы занимали свое неизменное место: хромированная сталь блестела в тусклом свете осеннего вечера.
   
    Имату хотелось действий. И если бы не предательское желание сесть в огромное черное кресло и не погрузится в мир, который казался ему слишком реальным, он бы тут же покинул дом. Отчасти из-за этого он начал употреблять стимуляторы. Наркотические вещества не нравились ему, — все они имели запах или вкус и непременно оставляли следы. Не смотря на то, что все пятна исчезали трудами обслуги, которая хранила молчание по поводу действий хозяев, Имат боялся, что его отец все же мог что-то узнать. Стимуляторы были другим делом, чистый и незаметный способ стать сильнее.
    Имея врожденную болезнь сердца, Имат имел почти безграничный доступ к врачебным рецептам и дорогим препаратам. То, как правильно и в каких пропорция смешивать лекарства он узнал от завсегдатаев «Салманакиса». Имат точно не знал свойств получаемого состава, но его действие на сознание было неизменным.
    Сердце всегда отзывалось первым на инъекцию из пневматического пистолета. В течение нескольких секунд содержимое стеклянного резервуара перекачивает в организм. За пару секунд до перехода в другой мир рассудок начинает терять свою власть. Мысль путаются и обрываются, сознание успевает уснуть и проснуться несколько раз в течение секунд. А дальнейшее бессмысленно описывать словами, можно лишь сказать, что оргазм в сравнение — глухой отзвук того переживания.
    Что бы не погибнуть в последующие часы от возвращения на землю Имат обычно проглатывал две таблетки бетафенифтеламина, или просто Бэта. Их хватало примерно до двух часов ночи.
   
    После проделывания обычной процедуры Имат уже хотел ехать в ночной клуб. Тело его ныло от отсутствия движений, кости из хромированной стали вибрировали во всем его теле. Таксисты не повезли бы его никуда в таком состояние, хватило бы одного взгляда на его лицо поэтому он решил ехать на трамвае.
    Он открыл дверь квартиры и высунулся в коридор. Время близилось к вечеру, в коридоре еще не зажглось освещение и было темно. В сгущающемся мраке он увидел человека, быстро скрывающегося за дверью комнаты обслуги. Дверь закрылась слишком быстро, — Имат не успел разглядеть лица. Непонятно почему, но он ввалился обратно в квартиру, захлопывая за собой дверь. Мысль о том, что его видели, что на него донесут его отцу, забилась в нем, — страх питаемый всей мощью синтетического стимулятора.
    Его взгляд коснулся продолговатой посылки, гроба — прямого напоминания об отце. Со всей своей новоприобретенной силой Имат пнул его. Посылке не сдвинулась с места, даже не отозвалась стуком деревянных частей. В припадке бешенства он схватил край картонной упаковки, скрывавший содержимое, и одним движением сорвал ее. Проделав это, он потерял равновесие и повалился прямо на предмет своей ненависти.
    Его лицо коснулось гладкой и холодной поверхности того, что скрывалось внутри. За разорванным картоном было что-то большое, занимавшее всю посылку. Сидя на полу Имат стал медленно раздирать остатки картона и пенопласта.
    Это оказался гроб, в прямом смысле слова: продолговатый, расширяющийся ближе к середине, очевидно подразумевая место для рук и небольшое темное окно там, где должна была быть голова. Поверхность «гроба» была гладкой и, из тускло-зеленого полупрозрачного камня, изрезанного сложным цветочным орнаментом.
    Имат не шелохнулся, когда внутри гроба загорелся мертвецки бледный свет, вырисовавший в полумраке тонкую щель и небольшое прямоугольное окошко. Он продолжал неподвижно сидеть, когда крышка разделилась на четыре части и раскрылась подобно лотосу.
    Бледная замша. Символичная подушечка вырастающая из обивки и небольшой ж.к. монитор встроенный в крышку прямо под окошком.
    У Имата не было сомнений по поводу того, что он должен был теперь делать.
   
    «…Ранние модели отличались громоздкостью и неудобством в использование. Для содержания одной камеры, из-за постоянного испарения требовалось пятнадцать литров воды в день», — тихо мурлыкал приятный женский голос, доносившейся из глубины стального гроба. Имат слушал, сидя на полу рядом. Бета все еще бушевал в его кровеносной системе.
     «С развитием нано технологий стало возможным восстановление пост-витрификационных травм», — сказанное не имело никакого смысла для Имата, который учился на экономическом факультете и в жизни не слышал ничего подобного. Что бы разобрать, что же говорил голос, он перевалился через край гроба и оказался внутри.
     К его удивлению крышка не захлопнулась и белый газ не начал просачиваться внутрь. Покрытие оказалось удивительно приятным на ощупь. Когда Имат погрузился на дно, окружающий материал тут же принял наиболее удобную для его тела форму. Он посмотрел перед собой и увидел небольшой экран на внутренней стороне самого большого лепестка крышки. Голос исходил отовсюду, сопровождаемый картинками, которые проскальзывали по поверхности дисплея. Имат потянулся правой рукой к экрану и как по команде лепестки, открытые до этого, пришли в движение и почти бесшумно закрылись над его телом.
    В водрузившемся полумраке голос зазвучал громче и глубже. Картинки перестали сменять друг друга, — экран показывал вид операционной комнаты с застывшими в напряженных позах хирургами. Тело оперируемого пациента было скрыто под покровом трубок и кабелей, тянувшихся от разных машин и больших блестящих цилиндров.
    «Надежда на исцеление, на вечную жизнь — вот что двигало тех людей, добровольно погружавшихся в ледяной сон. Не имея возможности вернуться, они отправлялись в будущее с надеждой, что пока они спят, человечество научится воскрешать людей из мертвых» — последовала пауза, в течение которой на экране появлялись и исчезали изображение огромных резервуаров, замороженных тел и органов.
    «Теперь, когда человек засыпает, он знает точно, что проснется. Благодаря развитию клеточной хирургии стало возможным создание целых армий существ, возвращающих к жизни замороженные ткани» — неразборчивые снимки, явно показывающие те самые ткани под микроскопом, компьютерные модели «существ», графики, фотографии ученых.
    «Наниты! От слова «нано», что значит…», — Имат коснулся экрана, обрывая восторженное повествования. Наркотик в его крови звал к действию, и он не мог тратить время на лекции. Ему стало понятно, чем же была его новая посылка, и он уже начал терять к ней всякий интерес. Он не раз о ней слышал во время бесед с друзьями в клубе, но никогда не воспринимал в серьез идею вечной жизни в железном гробу. Кто-то говорил ему что можно использовать эту установку как великолепный инжектор, — особо ярые приверженцы стимуляторов говорил, что ощущения в камере нельзя ни с чем сравнить.
    Имат дотронулся до экрана еще раз, в надежде увидеть строку со словом «бета…», но вместо этого наружу выплыло меню. Встроенная система предлагала ему ввести время, на которое он хотел бы уснуть, напомнив, что минимум — пять месяцев. Имат выбрал двенадцать — год, почему-то ему не показалось что это слишком долго. Программа потребовала подтверждения, выложив текстом то же самое, о чем недавно говорил приятный женский голос. Имат пролистнул странницы, в которых говорилось о риске заморозки, о риске потери личности, о состояние тканей головного мозга. Почти в исступление он тыкал пальцем во все новые появляющиеся «ок».
    В конце концов, экран погас, все тот же женский голос, но теперь приглушенный и лишенный эмоций проговорил: «Начало фазы — ввод релаксанта. Анестезия»
    Имат почувствовал, как окружающая его материя обивки стала меняться, обволакивая его. Резкое и знакомое чувство, когда тонкие иглы вошли в вены его рук повыше предплечий. Сейчас они закачивали релаксант, и Имат почти почувствовал, как он растекается по его телу, борясь с последствиями бетафенифтеламина. Свет, поступавший через световое окошко чуть выше его головы, стал мутнеть, потому что состав воздуха внутри камеры стал меняться. Имат расслабился, готовясь уснуть.
    «Пациент без сознание. Мониторинг жизненных показателей, поддержание жизни»
    Имат понял, что что-то не так, он не должен был этого услышать. Голос звучит приглушенным, потому что он звучит для тех, кто будет находиться снаружи, — он должен был уже отключиться.
    Окружающая материя еще плотнее обвернулась вокруг его тела, закрыв грудь и ноги. Странные образования зафиксировали его голову, оставив открытым только лицо. Грудь его начала сокращаться помимо его воли, как будто он был подключен к аппарату искусственного дыхания. По всему телу он чувствовал, как незримые иглы прокалывают его кожу, подсоединяя его кровеносную систему к металлическому гробу. Слышался мягкий гул работающих систем.
    «Процесс перфорации. Мониторинг нейро показателей»
    Глухая боль, пронизывающая тело, утихла. Вместо этого Имат услышал непонятный шум, где-то над головой, подобно шуму бор машин. Звук был далеким и непонятным, пока вдруг не врезался прямо в череп. Имат невольно стиснул зубу и хотел выгнуться всем телом, но материал сдержал его. Мучительные несколько секунд он пытался высвободиться, пока визг и нестерпимая боль разъедали его череп. Когда все это кончилось, Имат с ужасом осознал что в его голове чуть повыше ушей только что просверлили два отверстия.
    Рана быстро затянулась и боль утихла. Имат все еще был в сознание. Он начал понимать, что что-то было действительно не в порядке. То, как остро он чувствовал боль говорило лишь об одном — он был на пороге смерти, и что самое ужасное — он увидит и прочувствует каждый ее момент. Бетафенифтеламин, все еще бушевал в кровеносной системе, не давая раствориться анестезии. Операции, предназначенные для неживого тела, теперь проделывались над его вполне живым и соображающим.
    Последствия наркотика сказывались во всем. Сверхчувствительность к боли, восприятие реальности. Наверняка существовала обратная команда, стоп кран, потянув за который можно было выйти из этого кошмара. Руки Имата были опутаны сетью незримых провод и трубок, скрытых под покровом мутировавшей материи. Он не мог пошевелиться, но продолжал сопротивляться, неистова прогибаясь всем телом. Главная его ошибка заключалась в том, что он так и не понял, что система воспринимала его мертвым. Смерть не была чем-то особенным в данном случае.
    Главная задача системы в данный момент состояла в том, что бы понизить температуру тела до требуемых пределов. Имат был поглощен новыми впечатленьями, и не заметил, как в камере холодало. Холод проникал в него. Из-за того, что поток крови в был перенаправлен он начал терять сознание. Кровь отводилась в скрытые резервуары на дне саркофага. Одновременно с этим другие резервуары, содержащие особую смесь из биологического антифриза постепенно пустели, — их содержимое перекачивалось в кровеносную систему Имата, подменяя собой красные кровяные тельца.
    Грудная клетка продолжала подниматься и опускаться под действием вакуумного насоса. Имат провалился в черную бездну, которой не было имени. Тело его не успокоилось, но так и осталось напряженным и натянутым, подобно струне. Крио протектант разливался по всему его телу, проникая во все ткани.
    Можно сказать, он умер по прошествию часа и шести минут. Именно столько потребовалось времени, чтобы содержание витрификанта, глицерола достигло требуемого уровня. Датчики, расположенные над двумя полушарьями его мозга, подтвердили этот факт. В течение последующих четырех часов в полной тишине опустевшей квартиры тело Имата было охлаждено до минус сто сорока градусов по Цельсию. Движение молекул во всем организме полностью прекратилось лишь по прошествию еще двух часов, когда температура опустилась до минус ста девяноста шести. Жидкий нитроген, испарявшийся из чанов, показанных в рекламном кино теперь покрывал все тело Имата слоем в несколько микронов толщиной. Его одежда, его волосы были пропитаны им насквозь.
    Он перешагнул границу клинической смерти и теперь был мертв. Были достигнуты все условия, требуемые для констатации смерти: полная остановка сердца и нулевая мозговая активность. Лицо его застыло, глаза остались открытыми…
   
    В течение последующих месяцев он продолжал оставаться мертвым. Пропитанное глицеролом тело Имата оставалось погруженным в жидкий нитроген. После восьми месяцев такого био-статиса включилась система восстановления мозга.
    При всё тех же низких температурах кровеносная система, скованная глицеролом и прочими химикатами, ожила. Множество иголок, пронизывающих тело Имата и до этого вводившие в его тело химикаты теперь проталкивали по замороженным венам и сосудам потоки искусственных созданий. Те самые наниты, созданные по образу и подобию человеческий белых кровяных телец теперь рассеивались по замороженному телу. Два отверстия в черепе служили дополнительными путями доступа.
    Температура немного поднялась, хотя это и не было необходимо для деятельности нано организмов, в основе которых была не вода, а глицерол. Погружаясь глубже в мозг, в мышечные ткани, эти организмы оставляли за собой разветвленные туннели между клетками шириной в несколько микронов. Это были микро рудники, заполненные вакуумом транспортные артерии, по которым крошечные создание переправляли молекулы витрификанта обратно в недра металлического саркофага, заменяя их молекулами воды.
    В течение четырех месяцев продолжался этот процесс. Ветви микроскопических туннелей теперь пронизывали все ткани Имата. Что бы избежать последствий витрификации, требовалось удалить из тела пациента все молекулы глицерола и других химикатов, который смертельны для не замороженного организма. По пути также собиралась подробнейшая информация о состояние тканей, о наличие повреждений на молекулярном уровне, вызванных заморозкой. Микро трещины и разломы, межклеточный «мусор» и поврежденные клеточные мембраны восстанавливались.
    В последующий месяц температура тела поднимается с -100 до -80 градусов Цельсия. К тому времени жидкий нитроген до конца испаряется с поверхности тела Имата. Лицо его было все также неподвижно. Лишенное крови оно было белым и представляло собой прекрасную посмертную маску. Активная стадия «ремонта» и восстановления началась как раз в этот промежуток. Большая часть бывших в теле Имата организмов к тому времени была заменены новыми, более сложными. Если первые расчищали путь, то вторые занимались клеточной хирургией.
    Тунели, до этого заполненные вакуумом, теперь стали расширяться, наполняясь карбином. Карбин — полимер, скорость распространенная звука в котором равно десяти километрам в секунду, что достаточно для передачи механических сигналов между множественными восстановительными нанитами и координирующим центром крио камеры. Миллиарды клеточных восстановителей, связанных в единую сеть, теперь занимались ремонтными работами по всему телу.
    Имата по сути дела заново собрали, перебрав на клеточном уровне его тело. Были удалены все аномалии, все, что не соответствовало правильному устройству тела. С особой осторожностью проходило восстановление мозга, так как любая аномалия в его устройстве вполне могла быть отличительной чертой его личности.
    После месяца безостановочных работ, организм, наконец, был готов. Молекулы воды занимали свое требуемое место, химические агенты были полностью выведены наружу, клеточная структура была полностью восстановлена. Тело все еще находилось на рубеже — 40 градусов.
    Когда температура поднялась выше, система начала возвращать Имата к жизни. Обогащенная кислородом и отчищенная от лишних примесей и паразитов кровь стала поступать в его вены. Заработал кардиостимулятор. В течения часа температура тела поднялась до 35 градусов, тело расслабилось, конечности обмякли, пульс восстановился. Окружавшая Имата материя отошла, обнажив его тело и одежду, которая тоже прошла крио заморозку и восстановление.
    Серая субстанция приняла форму подушки под его головой, кардиостимулятор отключился, и Имат погрузился в нормальный сон.
   
    Все физические показатели были в норме. Мозговая активность, сердечная деятельность — все говорило о том, что Имат снова жив. Система сняла все степени защиты с саркофага, — теперь открыть крышку можно было лишь прикоснувшись к ней.
    После восьми месяцев презервации и пяти месяцев восстановления система тоже приходила в себя, но по-своему. Пятисот граммов биологического материала и нескольких литров глицерола должно было хватить на неограниченное время, при условие, что содержимое саркофага не будет извлечено. При каждом новом цикле восстановления все наниты воспроизводились заново, — внутри саркофага имелся свой завод, уничтожавший и создававший миллиарды жизней.
    Имат проснулся по прошествию нескольких часов. Нескольких часов самого обычного сна. Он проснулся, лежа все также, на спине. Он увидел перед собой окошко крио камеры, затуманенное водным конденсатом. За пределом саркофага был день, и серый свет сочился внутрь. Всё та же осень, но почему-то уже утро.
   
     После первого сна не пришлось долго приходить в себя. Серое утро не отличалось ничем от остальных. Имат был снова один в огромной квартире. От той далекой ночи не осталось и следа. Упаковочная бумага исчезла из прихожей, хромированный пневматический шприц снова лежал на своём месте в чемодане с кодовым замком, который Имат держал в небольшой нише рядом с кроватью.
     Крио камера, стальной саркофаг был передвинут, и теперь стоял на возвышение рядом с его кроватью. Постель была аккуратно заправлена; на темном одеяле лежала вырванная из еженедельника страница — записка, оставленная отцом. Он не читал их, заранее зная, что в ней будет написано; записки, как и многий другой мусор в этой квартире, сами пропадали по прошествию времени.
     Имату было нечем заняться в то утро. Дождь покрыл улицы за окном, железнодорожное поле затянулось молочной дымкой, еще 4 года каникул осталось. Он не чувствовал практически ничего, что бы напоминало о глубоком сне. Здоровый, выспавшийся и странным образом утихомиренный. Бетафенетиламин полностью растворился в крови; боль от сотен игл, от перфорации, от медленного удушая погружения в глубокий сон, — всё это начисто стёрлось из памяти. Сознание провело черту, разделив все воспоминания на «до» и «после».
    Имату не оставалось ничего, кроме как заварить себе кофе, включить компьютер и погрузиться в совсем иной сон, — наверняка за те месяцы, что он отсутствовал, появилось много чего нового в сети.
   
     Имат не любил её приходов.
    С тех самых пор как был расторгнут договор с муниципальной службой, отцу Имат пришлось лично нанимать людей на уборку квартиры и обслуживание апартаментов. Безликие женщины средних лет, одетые в форменную одежду и одинаковые войлочные туфли появлялись несколько раз в неделю. Бесшумно и быстро они делали свою работу, протирая каждую поверхность в доме, пока их не сменила новая, контрактная уборщица. Она переодевалась в небольшом служебном помещение в конце коридора на том же этаже и приходила по вторникам и четвергам. Она работала также быстро, и не менее тихо, переставляя с места на место мебель и протирая запылённые фарфоровые статуэтки. В отличие от муниципальных рабочих она получала деньги от отца Имата и работала гораздо усердней, запоминая привычки и причуды хозяев.
     Имат не любил её приходов, потому как не любил вторжений в свою жизнь. Его склонность к наркотикам, его зависимость от сети, его личные страсти и трагедии становились достояние ещё одного живого существа, — и это его раздражало. Он знал, что она касалась его вещей, и даже убирала за ним после особенно неудачных инъекций. Но больше всего его выводили из равновесия те моменты, когда он оказывался с ней наедине.
    Свидетель его неудач, зоркий страж. И это тоже была она, — незримая тень на границе зрения. Она мелькала в сумраке его жизни, появляясь случайно и также случайно пропадая. Он сталкивался с ней, выходя из дому, слыша шум её шагов и звон ключей за закрытой дверью. Короткие и ничего не значащие улыбки приветствия; звук её шагов в пустой квартире, когда он просыпался после полудня.
     
    Имат не был разборчив в выборе подруг. Из всех знакомых девушек он выбирал тех, кто уделял ему хоть какие-то знаки внимания. Порой ему приходилось забывать о своих мечтах и идеалах, проводя время в компании девушек, которые ему вовсе не нравились. Подобно самоотверженному ныряльщику, он погружался в пучину бессмысленных разговоров и лживых ухаживаний. Усиленно пытаясь найти общее с людьми, с которыми он не мог найти ничего общего. На то были высшие причины; зуд, не дававший ему покоя и кидавший его на подобные действия. Как обычно бывало, сразу же за вечером, полным неудач и унижений следовала ночь, приносящая полное и безапелляционное искупление. Теряя над собой контроль, напиваясь до предельной точки, Имат любил всех.
     С той девушкой, что убирала его квартиру, всё было совершенно по-другому. Имат редко проявлял свой бурный характер в трезвом состояние, поэтому люди за пределом ночной жизни знали его как тихого и замкнутого мальчика. То же самое с девушками — он не мог просто так пошутить или перебросится парой слов, потому как этим занимался только тот, другой, пьяный Имат, когда хотел заполучить себе любовь. Поэтому он молча уходил, когда она появлялась.
   
     Тем хуже было ей, когда она появилась в то первое утро после пробуждения. Имат не вздрогнул от шума открывающейся двери, он даже не обернулся, когда она вошла. Её звали Нина, вдруг вспомнил он, погруженный в неспешный ход своих мыслей. Он смотрел в окно на железнодорожное полотно, которое проходило мимо заводского корпуса, исчезала под мостом, и тянулось почти до самого горизонта. Пути были пустыми и только вдалеке, в ноябрьской дымке одинокий тепловоз перегонял несколько вагонов с углём в невидимую даль.
     Нина была одета в халат; её тёмные, смолистые волосы были собраны в косу. Друзья Имата, постоянные посетители "Салманакиса" и завсегдатае ночных салонов не назвали бы её красивой. Она не была высокого роста, была смуглой и чуть полноватой. Миндалевидные, чуть на выкате чёрные глаза и полные губы.
     Она не обратила на него внимания, пройдя в гостиную. Она поставила ведро с моющими средствами на пол и стала перебирать те вещи, что лежали на столах. Только сейчас, наблюдая за Ниной, он заметил что телефон, кошелек, ключи и деньги, которые он бросил на стол, вернувшись из университета год назад, всё ещё лежали там. Нина поочерёдно протёрла все предметы.
     На протяжении года она приходила в эту квартиру два раза в неделю. Имат представил себе своё лицо, искажённое последними секундами приготовления заморозки, застывшее под затуманенным окошком камеры. Должно быть, Нина видела его внутри, когда вытирала пыль с саркофага, а может быть, это она и передвинула его на возвышение рядом с кроватью. Что она чувствовала, изо дня в день, наблюдая за его неподвижным телом?
    — Это ты её передвигала? — Имат спустился из кухни и стал идти в её сторону, указывая пальцем на крио камеру.
     Она совершенно не смутилась, когда Имат к ней подошёл. От этого его еще хуже скрутило жгучее недовольство, так как сам он не знал что сказать. У него никак не получать выработать свою, более или менее подходящую модель поведения. Принцип «хозяин — подчинённый» не работал, — эта роль принадлежала полностью его отцу.
    — Нет — она взяла в руки распылить со средством для мытья окон. Повернувшись к нему, она держала его как оружие, направленное Имату в грудь.
    — А кто?
    — Ваш папа. — Она стала неспешно распылять содержимое по поверхности стола.
    — Он был здесь?
    — Да, он приезжал на Новый Год. Очень расстроился, когда вас не увидел, — также неспешно она стала протирать поверхность следующего стола, — тогда он хотел вас разбудить, но потом сказал что это невозможно. «Очень глупо поступил» — так он сказал про то, что вы закрылись, никого не предупредив и даже не оставив записки.
    Запах химикатов чем-то напоминал о стерильности камеры, о клинической чистоте, сулившей полный покой.
    — В следующий раз мойте шприц после принятия лекарства. — Бросив эту фразу и многозначительно посмотрев на него, она собрала моющие средства, и пошла к кухне.
   
    В течение последующих нескольких тысяч лет он совершил еще десять или пятнадцать прыжков. Проводя в криогенной камере по десять, по сто, а порой и по пятьсот лет он все надеялся проснуться и увидеть другого живого человека.
    Мир незримо менялся, в то время как в квартире Имата всё оставалось прежним. Брошенная одежда, остатки еды и мусор исчезали по прошествию столетий. Камера холодильника заполнялась едой, постели заправлялись, унитазы сами собой чистились. Незримая рука обслуги, которая, похоже, не затерялась в потоке истории, чувствовалась во всем. Серые фигуры, незримые стражи порядка, скользящие по темному паркету все те долгие года, что Имат проводил во сне. Дверь без ручки в конце коридора, та самая, за которой Имат видел уходящею фигуру, наверняка Нину, несколько тысяч лет назад, была закрыта каждый раз, когда он подходил к ней.
    Молчание и тишина улиц, которые преображались с каждым новым скачком в будущее. Желтая побелка на стенах заброшенных заводских корпусов не облеплялась, но сохраняла свой вид, как музейный экспонат под стеклом. Покосившиеся тротуары, скамейка рядом с автобусной остановкой, проржавевший фонарный столб, брусчатка на въезде на мост — все было таким же, как и много лет назад, и в тоже время совершенно другим. Все эти вещи, вся улица казались тусклыми отблесками самих себя, копиями которые не несли в себе ничего кроме внешнего вида. Казалось, в какой то момент истории квартира Имата больше не могла содержать себя в пределах стен заводского корпуса и вылилась на улицы, покрывая все стерильной чистотой лакированных поверхностей и хромированных частей.
    Имат просыпался в надежде встретить людей. Он просыпался всегда в одно и тоже время, что и засыпал. Ночь исчезла для него, замененная послеполуденным сном протяженностью в несколько лет. Всегда около пяти и всегда — ранняя осень. Только погода менялась, то освещая квартиру Имата лучами солнца, то бледным светом дождливых дней, а то и вовсе погружая его обитель во мрак за плотной стеной шумящей зелени.
    Деревья были единственным напоминанием о жизни. Еще в прежние времена они росли на узкой полоске земли между заводским корпусом и дорогой, но в то время они не доставали до окон. После нескольких сотен лет дубы и березы загораживали свет, еще через сотни лет они разбухли, искривились, потом высохли и зачахли. А спустя ровно тысячу лет с начала путешествия, в нарушение всех законов природы, на их месте появился идеально ровно подстриженный газон морозостойкой травы, — еще одно доказательство существования незримых хранителей порядка.
    Что бы доказать себе что он не один, что бы схватить наконец за руку тех, других, Имат просыпался. Он верил в то, что сможет найти их, стоит ему только провести в мире живых несколько дней. Но как обычно бывает, его решимость рассыпалась в прах после первых же часов. Его непреодолимо тянуло снова погрузиться в криогенный сон. Чувство пустоты и одиночества, страх и ужас, возникавшие бессонными ночами у единственно живого человека.
    Он подолгу отходил от пробуждения. Главная проблема заключалась в том, что он не давал своему организму окончательно оправится, впадая в новый криогенный сон уже через день.
    В мире живых он принимал ванну, ел и пил, надевал чистую одежду, которая неизменно появлялась в его шкафу. Содержимое холодильника пополнялось все теми же продуктами, которыми Имат питался и много столетий тому назад. Менялась только дата изготовления. Хотя, даты давно потеряли всякий смысл, тем более в обществе, в котором года обозначались только двумя цифрами: 15.08.07 и 30.03.34 были одинаково бессмысленны.
    Еще несколько часов, прежде чем уйти в глубокий сон, он проводил подключенный к своему компьютеру. Только спам в почтовом ящике, нулевая активность в чатах и на форумах, среди нескольких сотен контактов в его адресной книги только несколько были подключены к сети, но и те не отзывались. Многие ссылки не работали, потому, что сайты на которые они вели, перестали существовать. Новостей не было и календарь, показывающий девятое марта тысяча девятьсот девяносто седьмого года, сбился.
    А ночью становилось настолько тихо, что Имату казалось, что он оглох. Звенящий мрак крио камеры стал желанным. И поэтому Имат снова ложился на прохладную замшу, с каждым разом выставляя все большие и большие временные отрезки, совершая прыжки в будущее в надежде встретить таких же путешественников, как и он сам…

 

Дюна

665 руб.
Купить



комментарии | средняя оценка: 5.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

04.06.2021
Стала известна программа Каннского кинофестиваля 2021
Жюри огласило конкурсную программу Каннского кинофестиваля, который был перенесен на июль из-за пандемии.
03.06.2021
В Чехии женщинам разрешили брать негендерные фамилии
В чешском языке ко всем женским фамилиям добавляется окончание «-ова». Теперь женщины смогут отказаться от этого окончания.
31.05.2021
Сайт NEWSru.com прекращает работу
В редакции российского сайта новостей заявили о прекращении работы по экономическим причинам.
31.05.2021
Художник из Словакии создал "карту интернета"
В процессе рисования карты художник использовал 3000 сайтов.
29.05.2021
Умер известный израильский скульптор Даниэль Караван
В возрасте 90 лет ушел из жизни израильский скульптор и художник Даниэль («Дани») Караван.
28.05.2021
Решет Лаван сохранят как национальный парк
Мэр Иерусалима принял решение из-за опасений, что застройщики не смогут сохранить природные ресурсы на этом участке.