Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1756 Комментариев: 13 Рекомендации : 2   
Оценка: 5.83

опубликовано: 2007-04-13
редактор: *


Грива отари | Евгений Эдин | Фантастика | Проза |
версия для печати


Грива отари
Евгений Эдин

Пока неслись в Клинику — рев и отблески «мигалки» на вечерней магистрали, прижимающиеся к обочине машины, — приходилось гнать эту мысль, образ. Ослепительно седые волосы на подушке, мертво-черный провал рта… Пришлось даже прикрикнуть на Марата, чтобы ехал быстрее, хотя он и так выжимал больше, чем было возможно; закладывало уши. Лишь бы сбиться, не думать.


   

— Идем на пределе, Эдвард Эрихович, — голова за стеклом чуть повернулась; почтительно, однако не теряя из виду бегущее впереди шоссе и черный, также с включенной «мигалкой», бронированный джип охраны.


   

Я нажал кнопку переговорника:


   

— Понимаю. Но ты уж… пожалуйста, Марат.


   

Голова кивнула. Но я уже смотрел в затемненное окошко дверцы. В смазанных скоростью и дождем витринах, зеркальных стенах домов, в стеклах машин, мимо которых мы проносились, мелькал черный призрак, с бешено переливающейся радугой наверху. Слышалась сирена. Две тоскливо-тревожные ноты, музыкальное сопровождение; как раз к случаю, впору. Еще, наверное, подойдет чтение — торжественно и хрипловато: «Сегодня, на шестьдесят восьмом году жизни»…


   

 


   

Нет. Это обычный приступ. Очередной.


   


   

Влетели в ограду Клиники; машина замерла точно у входа. Десантники, выскакивавшие из бронированных джипов, образовывали коридор безопасности. Марат, соскользнув с водительского места, метнулся к моей дверце, но я опередил его. Совершенно дурацкое правило — открывать дверцы. Пережиток.


   

В голову ударили крупные капли, мерзко побежали за шиворот. Из под крыши, вжимая голову в плечи, шагнул новый главврач. Кажется, Хобяков… Или Хобякин? Бульдожьи щеки заколыхались под дождевым обстрелом. Еще двое в халатах почтительно жались у входа. Четыре гвардейца, охрана Клиники, неподвижно стояли по обе стороны от входа — в метре от козырька. С касок и оружия лила вода. И кто выдумал такие бессмысленные правила… Уж точно не Он, каким бы тираном он ни был.


   

— Как? — спросил я, идя ко входу.


   

— Очень сложно. Двадцать минут в операционной. Пока что, боюсь, Вам Его нельзя увидеть, но… Я провожу, с Вашего разрешения.


   

Хобякин почти бежал рядом, пытаясь заглянуть в глаза. Я не смотрел на него. Не знаю почему. Видимо, то, что у меня на лице, в глазах — слишком личное, слишком мое. Да и не нравился он мне, в отличие от старого главврача — подтянутого, энергичного Германа Лебедева, смещенного с поста в прошлом месяце.


   

— Когда это случилось?


   

— Два часа назад его обнаружили у себя, на полу… Понимаете, его сигары… — Хобякин беспомощно и жалко вытянул толстые руки, будто лично подносил ими спичку.


   

— Ясно. Инфаркт?


   

— Боюсь, нет, Эдвард Эрихович.


   

Даже холл Клиники кристально белый. А как же в операционной? Узнать на личном опыте Бог миловал. Пока.


   

— А что же?


   

— Клапан. Имплантант.


   

 


   

А вот этого я не ожидал.


   

 


   

— Но это невозможно! — я остановился. — Это же Мехольс-гамма… Практически панацея! Или… Вы что, поставили бета-вариант?


   

— Нет, что Вы, господин… Эдвард Эрихович! Как мы могли — ведь Вы лично настояли на гамма-варианте… — Он осекся. — То есть… вы рекомендовали, а мы… — кадык дернулся, — мы, конечно, исполнили.


   

В голове застучало — мыслительный механизм перестраивался работать на другую задачу. Весь печальный, подобающий случаю настрой был перебит этой новостью.


   

— Этаж? — отрывисто спросил я.


   

— Третий. Может, лифт?..


   

Я пошел к лестнице. Хобякин семенил следом. Ясно, хочет загладить, смягчить сказанное, но не может. Против мыслительных запоров медицина бессильна.


   

Замечательно. Теперь, в случае смерти — да при любом исходе! — пойдут слухи. Те самые заголовки. И речи, торжественным, хрипловатым голосом. И после первого предложения будет: «По версии судмедэкспертов, в случившемся может быть замешан…» Нет, так прямо они, конечно, не посмеют. Хотя…


   

— Получается, — медленно и раздумчиво сказал я, — это по моей указке…


   

— Нет-нет, вовсе нет! По решению Германа Романовича, бывшего главврача… По всем документам, высшая ответственность на нем. Именно поэтому его и сместили с поста… до особого распоряжения.


   

— Вот как.


   

— Да, так… Я не могу сказать, что он плохой врач, никто ведь не мог предугадать! Скорее всего, и я бы на его месте склонился к гамма-варианту… Никто не мог предсказать, что он вступит в конфликт с Мехольс-альфа, в митральном.


   

— Получается, Он лично отстранил Лебедева?


   

— Да, на прошлой неделе… Месяца два назад у Него появилась навязчивая идея, что его травят ядом. Мы стали проводить полное обследование, понимаете, чтобы успокоить… и увидели, что клапан ведет себя… странно.


   

Уже сейчас, на втором этаже у Хобякина появилась одышка. Сапожник без сапог. А ведь он едва ли намного старше меня. Лет сорок пять? Да кого, меньше.


   

— …Он вызвал Лебедева, говорил с ним… А после мне сообщили, что я назначен на новый пост. Это честь, конечно… Но я никогда не стремился на это место.


   

— Вот как… Понятно.


   

Мы вошли в просторную комнату с большими окнами, диваном, креслами… На светло-зеленых стенах — горшки со свисающими цветами. Целая оранжерея. И картины.


   

— Эдвард Эрихович, вы можете подождать здесь. Я… будет сделано все, что можно, — Хобякин поклонился.


   

Я опустился в кресло. Зашелестели клейкие удаляющиеся шаги.


   

— Стойте! — окликнул я. — Простите, я не помню Вашего имени.


   

Хобякин назвался, но уже в следующую секунду я снова забыл — ой, плохая черта. Тем более, для возможного преемника.


   

— Сделайте больше того, что можно.


   

Он еще раз поклонился и исчез за углом.


   


   

 

***


   

 


   

В кресле ожил вибромассажер, я вздрогнул от неожиданности. Хотя, почему нет. Вот если бы из него выдвинулись зажимы для рук и ног… можно было бы беспокоиться. А после случившегося это не так и невозможно.


   

Я пробежал глазами по стенам.


   

На картине, висящей прямо передо мной — потеки краски, предметы в воздухе, и даже слон на комариных ножках… Шизоидная фантазия. Сальвадор Дали, этот холуй Фрейда. Это, кажется, Фрейд уверяет, что сын подсознательно стремится убить отца и занять его место?


   

Тем более, если в наследство — целое государство, миллионы подданных, шанс оставить след…


   

Чушь. Вот никогда не думал — что бы ни шептали по углам Его прихлебалы. Хотя сейчас, буде Он выживет, у него появится повод для серьезных размышлений, да. Но как же можно было так угадать с имплантантом, как можно было вслепую выбить этот чертов, один на миллион, шанс, когда ни один профессор, ни один эксперт не смог… Ну — как?


   

Впрочем, в жизни моей семьи не так мало таких совпадений. Кто Он был? Всего лишь министр департамента внутренних дел; а перед этим — руководитель не самой большой промышленной компании; а еще раньше — один из сотни воспитанников приюта Софии. А кем Он стал?


   

Вторая картина, слева — что это? Женщина, наполовину из света, наполовину из сосущего мрака… Ага. «Любовь, как она есть». Спорно, весьма спорно. А здесь интересный подбор полотен, будто нарочно для наследников, ожидающих исхода операции за стеной. Знать бы, чья идея.


   

Любил я Его? Было. Хотя давно. Не понимал? И такое случалось. И тоже быльем поросло, с Ее смертью. Я не был безупречным сыном, Он не был идеальным отцом. Все как у всех.


   

 


   

С третьей картины на меня смотрел отари. Голубая шерсть, белоснежная грива.


   

 


   

Я резко обернулся, будто ожидая увидеть прячущегося шутника — автора странной экспозиции. Напряг слух — вдруг да приглушенный смех из замаскированной ниши?


   

Э-э… Пора лечить нервы, Эдвард Эрихович.


   

Взгляд вернулся к картине. Кое-что здесь, разумеется, вранье. Конечно, у отари нет таких ветвистых рогов… Это прямо оленьи. У отари маленькие рога с двумя ветками. И между ними твердый круговой нарост, напоминающий корону. Но цвет шерсти — эффект снежного сияния гривы на фоне голубого окраса туловища! И выражение… язык не повернется сказать «морды», нет, лица, совсем не похоже на оленье, то самое — слегка высокомерное. Когда отари бежит, гордо поднимая голову, он будто бы чуть поджимает губы. Это художнику удалось.


   

Но все-таки он не видел отари вживую; иначе не нарисовал бы «крест судьбы», выходящий на грудь. Шерсть на груди равномерного желтоватого цвета, а не голубого, и крест на нее не заходит. Поэтому тогда, в первый раз, я его не заметил.


   

Интересно, что бы я отдал, чтобы вообще никогда его не видеть? Сейчас-то мне есть что отдать… А Ему — тем более. Да кому теперь соглашаться на обмен? И Его часы, похоже, роняют последние песчинки.


   

«Крест судьбы» виден, только когда отари поднимаются на дыбы. А для этого обычно не бывает повода — отари никогда не нападают на людей.


   

 


   

Нам пришлось увидеть крест. Мне и Ему. А когда джип тащил тело к краю расщелины, я видел голубую кровь — влажными полосами на камнях…


   


   

 

***


   

 


   

— Я собираюсь проведать Киприна, — сказал Он как бы между прочим.


   

Ту…ту-тук, ту-тук! — исчезло и обнаружилось сердце. Мама, открыв Ему дверь, молча ушла в свои апартаменты и не показывалась, поэтому мы сидели в гостиной одни.


   

— Помнится, одно время ты к нему неровно дышал. Или нет?


   

«Неровно дышал»… Генерал Киприн, герой двух войн за Целостность, был моим личным героем. В 14 лет необходим личный герой. Слухи и легенды не оставляли конкурентам генерала никаких шансов на наши души. Во время восстания его десант развеял в пыль вчетверо превосходящего противника — подумать только! А та вылазка, когда они, прикрываясь люками бронемашин, выдранными взрывом, обратили в бегство отряд Карагулы?


   

Удавалось же верить во все это… Невозможно, идя в наступление, катить перед собой бронелюки весом в две тонны — ими прикрылись только до прихода подкрепления; и не удерживали вручную, а укрепили в расщелине. А среди вчетверо превосходящих повстанцев была половина женщин. И дети.


   

Нам, детям не последних шишек правительства, как и простым смертным, преподавали другую историю.


   

Хотя, даже отбросив сказки, Киприн — великий генерал. И женщины-повстанцы, и подростки управляли ракетными комплексами подкласса «Шторм». И как выяснилось, отлично управляли. До конца.


   

 


   

— Вот я и подумал, — продолжал Он непринужденно, — если хочешь, мы могли бы съездить к генералу вместе… Ты бы лично с ним познакомился, задал вопросы… У тебя же были вопросы? Помню, пару лет назад ты даже писал ему письмо.


   

— Но… генерал же ушел, — сказал я, преодолев враждебность. — И даже неизвестно, где он сейчас.


   

В свое время — да — с этим был немалый скандал. После Бенгальской кампании генерал взял отпуск. А потом подал в отставку — неожиданно, практически ничего не объясняя. Его пытались удержать. В кулаке Киприна скрывалось слишком много ниточек политики и армии, и уход его со сцены мог дорого обойтись. Поэтому к генералу и послали Его, тогда еще министра чрезвычайных дел.


   

Конечно, о причине я не знал.


   

— «Неизвестно всем» не значит: «неизвестно мне», — улыбнулся Он. — Я, конечно, не тащу тебя насильно. Я понимаю, что сейчас, в данной ситуации, ты хочешь быть с мамой, поддержать ее…


   

Он опустил голову; волосы скользнули занавесом, скрывая лицо. Он вздохнул и встал с кресла.


   

— Если честно, я горжусь тобой — не каждый в твоем возрасте способен понять… такие вещи. Поэтому…


   

Пальцы с двумя перстнями запрыгали по застежкам плаща. Мода на пуговицы давно вернулась, но Он всегда придерживался собственных понятий о вкусе.


   

— В общем, если надумаешь, я отправляюсь завтра…


   

— Надолго?!


   

 


   

 

***


   

 


   

В горы добирались сначала на вертолете, потом на джипе — попытка приблизиться к «гнезду» Киприна (как он сам его называл) могла быть встречена недружелюбно. Правительство закрывало глаза на такие вольности лишь немногих, очень нужных людей.


   

Пока ехали, старался не вспоминать дом, Их отношения. Просто тайком впитывал запах, запечатлевал на сетчатке образ, и когда закрывал глаза, на красной изнанке век вспыхивал черным силуэт. Выпуклый лоб, прямой нос, улыбка… И длинные волосы, нечто неожиданное для стандартно плешивых министров; тогда еще — пепельного цвета.


   

 


   

Конечно, я не мог относиться к Нему безразлично, как бы себя не настраивал.


   

 


   

Киприн оказался не похож на супермена. С седыми всклокоченными волосами, слегка обрюзгший — все это не вязалось с образом, который для нас слепили историки. Но уже через пять минут я привык к этому, пессимистичному варианту.


   

Генерал встретил нас у ворот массивной крепостной стены. За открытыми воротами, в сотне метрах, виднелось чудовищное строение — «гнездо» генерала.


   

Он и генерал были знакомы лично, но не близко. Поэтому, хотя рот Киприна был сложен в вежливую улыбку, небольшие стальные глазки щурились настороженно.


   

— А вот Ваш большой поклонник, — сказал Он после приветствия, выталкивая меня вперед. — У него к Вам есть пара вопросов… Если из головы не вылетело, — добавил он, видя, что я проглотил язык. — Эй, Эд! Что с тобой?


   

Помню, я желал провалиться сквозь землю, но и на это был неспособен. На меня напал самый настоящий, школьный столбняк.


   

— Ничего. Детство должно быть легкомысленным, беззаботным, с ветром в голове, — добродушно сказал Киприн и протянул мне мощную короткопалую ладонь.


   

Я изо всех сил пожал ее. Какой там ветер — в голове был полный штиль, мысли-паруса беспомощно хлопали, как носовые платки на веревке.


   

— А ты похож на отца, — Киприн не терял надежды выжать из меня хоть слово.


   

Я с мукой глядел снизу вверх.


   

— У него такие же глаза, — громко обратился генерал к Нему, поставив на мне крест.


   

— Спасибо, генерал. Многие своим беззаботным детством обязаны Вам, — почтительно сказал Он. — И не скрою, я пришел к Вам в надежде…


   

Киприн нахмурился, но тут я неожиданно спросил о Вылазке Тринадцати. Об этом случае я прекрасно знал и сам, но все более-менее умные мысли вылетели из головы.


   

Мы пошли к «гнезду» — трехэтажному строению, намекающему на готовность к атомной войне в любое время. Может, мне показалось, но, по крайней мере, из двух окон — бойниц? — блеснули опускаемые стволы; хотя генерал сказал, что в доме никого нет.


   

 


   

…Пили коктейли на веранде. Он умело выстраивал диалог, как бы невзначай соскальзывая на прошлое генерала. Киприн как бы невзначай не замечал. Потом стали говорить о чем-то, что имело просто порядковые номера… В конце концов, несмотря на то, что передо мной был обладатель трех Высших наград, я заскучал. Я встал на выступ и пытался заглянуть в ближайшее окно «гнезда». Там было темно, как в колодце.


   

— …Генерал, Вы герой для таких, как Эдвард, — услышал я. Пришлось спрыгнуть и изобразить заинтересованность. — Которые вырастут и изменят жизнь к лучшему. Никто другой не обладает для них таким авторитетом. Генерал…


   

— Эрих, я хочу сказать Вам прямо, — перебил Киприн. — Того, зачем вы сюда приехали, во мне уже нет. Я просто… пенсионер, — он усмехнулся удачному слову. — Понимаете, у меня здесь грядки, я не знаю… персиковые деревья…


   

— «Если бы вы видели, какую я здесь вырастил капусту», — процитировал Он, понимающе улыбнувшись.


   

— Именно. У меня здесь есть то, по сравнению с которым возможность получить еще… хоть десять наград, хоть сто! — слишком мелко. Понимаете? У меня здесь… словом, интерес. Думаю, я вполне заслужил это право, и вряд ли есть человек, у которого хватит влияния, и, я не знаю… наглости мне запретить это.


   

Голос генерала звучал почти враждебно.


   

— Понимаю, понимаю. Конечно, никто не вправе давить на вас, Боже упаси! Немногие могут похвастаться, что нашли в жизни именно то, что нужно, поэтому Вы в этом случае счастливый человек… А вообще, знаете, все мы увлекаемся.


   

Он доверительно наклонился к Киприну:


   

— Признаться, в моей жизни сейчас тоже… Эй, Эд! У тебя отличная возможность обследовать скалы за воротами. Генерал, здесь же не водятся змеи?


   

— Змеи? Змей нет… Вообще живности здесь негусто… но есть глубокие расщелины.


   

— Думаю, парень с ними справится. А, Эд?


   

— Ладно. Секретничайте, — сказал я взросло.


   

И пошел за забор, точнее, за целый крепостной вал, как в фильмах про средневековье.


   

Ландшафт был унылый — глаз натыкался на невысокие скалистые камни. Поэтому я спустился, прошел метров сто по узкой тропинке и вышел за крупную скалу в форме ладони. Захотел спуститься еще ниже, где журчал ручей, но вдруг почувствовал на себе взгляд. Я повернул голову налево.


   

 


   

И там увидел отари.


   

 


   

Он стоял примерно в двадцати шагах и смотрел на меня. Не знаю, как реагируют на человека дикие животные, да и какая разница? До сих пор уверен: отари — не животное. Он смотрел спокойно, будто часто видел людей. Или как будто знал, что я сейчас приду, и ждал.


   

…И вот я плыву, и его лицо с большими черными глазами приближается, и мы начинаем говорить, но я не очень понимаю, о чем. Мне ничуть не тревожно, очень спокойно, кажется, я даже улыбаюсь…


   

Хоть убей, никогда потом не мог вспомнить, о чем мы «говорили». Как, по статистике, и происходит во всех случаях встречи с отари. И не знаю, сколько. Просто, так же в ступоре, я видел, как он поворачивается и уходит, неторопливо, звонко стуча копытами. Его хвост, такой же белоснежный, как грива, мерно покачивается. Отари становится все меньше, пока не скрывается за камнем. А копыта еще стучат, удаляясь…


   

Понемногу я осознал, что могу двигаться, шевелить рукой, ногой… Наконец, полностью пришел в себя. И тогда до меня дошла значимость этого события — я видел отари! Я разговаривал с ним! Оказалось, это не сказки — отари разумны!


   

 


   

 

***


   

 


   

Цокот в здании Клиники — все ближе, ближе… Выпрямляюсь в кресле, смотрю в коридор. Сейчас я снова увижу его. То есть не его, того уже нет, но другого, единственного на тысячи километров вокруг. Кто-то из здешних врачей завел отари — как заводят редких собак, тигров… Возможно, пытается кормить его травой или исследует целебные свойства рогов, спиливая лазером, раз в десять лет — или за сколько они отрастают…


   

Сейчас все наоборот: он спокойно ходит, цокает тут, совсем близко, а человек — самый могущественный человек в государстве, с такой же голубой кровью — умирает за стеной. Круговорот, карма…


   

Чушь. Таких отари, на высоких каблуках полно на каждой улице, разве что этот — в серебристом комбинезоне и с электронным допуском-бейджем: доктор такая-то.


   

Цокот стихает. Я снова откидываюсь в кресле, закрываю глаза.


   

 


   

— Генерал, — я старался говорить солидно. — Вы знаете, что здесь у вас поблизости ходит отари?


   

Генерал, прищурясь, посмотрел на меня. И Он тоже выглядел озадаченным.


   

— Отари? Это, кажется, голубой олень?


   

— Да. То есть… почти. Почти что… да. Голубой олень.


   

Киприн задумчиво почесал щеку.


   

— Нет, мне не довелось видеть отари… А тебе не показалось, а, солдат?


   

Генерал чуть улыбнулся. Точнее, это был вежливый намек на улыбку.


   

Он, сложив руки на груди, переводил взгляд с меня на Киприна.


   

— Нет, я хорошо разглядел. Голубая шерсть, рога, все хорошо видел. Там, за большой скалой, — я показал.


   

— Ага… Ну, что ж…


   

— И он так вот дал себя разглядывать? Стоял и смотрел? — спросил Он.


   

— Да, минут десять или двадцать… Честное слово. Мне показалось.


   

— Вот в это, солдат, если честно, мне верится больше. Знаешь, однажды, когда я был, кажется… да, точно — мне только присвоили капитана, я увидел единорога, — сказал генерал серьезно. — На рассвете, все как полагается… Рассказал бойцам… восторженно так — все мы несмотря ни на что верим в чудеса, да… Через два дня мне привели этого единорога. Правда, рог его уже отвалился, и оказалось, что это, в общем-то, совсем обычная лошадь. Развлекались ребята из четвертого легиона. Конечно, после этого развлекался я, а они… В общем, это воспоминание всем нам дорого.


   

— Да, с рогами попадают впросак даже лучшие из нас, — сказал Он. Киприн улыбнулся.


   

— Нет, не может быть, — сказал я потерянно. — Я же точно видел…


   

Отец положил мне руку на плечо.


   

— Генерал старается поверить тебе. Я тоже. Если бы вы, генерал, постарались поверить и мне — хотя бы вполовину… все стало бы намного проще.


   

— Я не могу сказать, что не верю вам, министр. Но это не меняет дело. Если зайдете неофициально, я буду не прочь пообщаться… и с Эдвардом тоже. А по этому поводу все же не стоит. Удачи, Эдвард! Из тебя может получиться неплохой генерал. Только посмелее!


   

В другое время я бы растаял и впитался в землю, но сейчас только слабо улыбнулся. Они не верили мне. А я видел, видел отари!


   

Когда мы достаточно отошли от «гнезда», Он схватил меня за плечо.


   

— Ты правда видел отари?


   

— Конечно, правда! Я стоял неподвижно, чтобы не спугнуть, и мы смотрели друг на друга долго…


   

— Где?


   

…Мы зашли за выступ, за которым скрылся отари. Оттуда открывался вид на довольно большое ущелье с редкими небольшими деревцами. Мы спустились внутрь, но кроме шарахнувшихся небольших животных, вроде тушканчиков, никого не обнаружили. В темнеющем небе парили два коршуна.


   

 


   

Мы увидели его, когда молча, разочарованные, ехали обратно. Отари стоял недалеко от того места, через которое мы неизбежно должны были проехать — скала там изгибалась, образовывая подобие арки.


   

Он и не думал скрываться. Стоял и смотрел на нас, высоко подняв голову. Красное солнце светило точно между рогов. Это было прекрасное, сказочное зрелище.


   

— Я же говорил, — сказал я тихо. — А генерал…


   

Он открыл дверцу, я потянулся к своей, но Он тихо, резко сказал:


   

— Сиди на месте.


   

Я почувствовал выползшее жало обиды, но тут же загнал его обратно, заворожено глядя, как Он бесшумно вышел из машины, сделал несколько шагов и застыл.


   

Некоторое время они смотрели друг на друга. Сколько? Недолго. Гораздо меньше, чем тогда, со мной.


   

 


   

 

***


   

 


   

Дальше отпечаток, четкий, как на пленке. Отари четко, звонко цокнул копытом и опустил голову. Я видел, как Его рука тянется к поясу, и в ней появляется «Шайнер» — одна из неопробированных новинок, впоследствии изъятая из вооружения.


   

Отари делает пару шагов и на его груди появляется паленый след…


   

Крик-стон, похожий на звук духового инструмента…


   

Мой язык в третий раз за день прилип к гортани — у меня ни разу не возникла мысль, что наша встреча может кончиться чем-то подобным.


   

Поэтому я молча, в отупении наблюдал, как отари, в два прыжка преодолев десяток метров, становится на дыбы.


   

Открывая большой белый крест, на котором тут же появляется еще одна опалина, и идет, идет сплошной полосой вниз, к животу, выжигая все внутри…


   

Обрывая, вместе с еще одним мучительным криком, жизнь волшебной сказки.


   

 


   

Отари упал на бок, в двух шагах от Него. В воздухе запахло жженой шерстью.


   


   

 

***


   

 


   

…Он озирался, суетливо бормотал какие-то оправдания… А перед моими глазами все натягивался струной трос, колеса сцеплялись с камнем и тело, с мгновенно ставшей грязной, свалявшейся шерстью, как-то унизительно, боком ползло к бездонной расщелине.


   

Но самое страшное не это. Когда я закрывал его глаза — не мог их оставить открытыми, осуждающими — оказалось, веки лишены шерсти. Гладкие, как у человека.


   

 


   

Через неделю генерал Киприн вернулся на службу.


   

Говорят, он неважно выглядел.


   

 


   

 

***


   


   

Дома, конечно, ничего не изменилось. И не могло измениться, как я мог верить в это? Все перестали встречаться даже в столовой. Двадцать пять часов в сутки у Него занимала работа и интрижки.


   

Я начал мстить ему. Я сбрил волосы — которые отращивал по Его примеру. Вечером заперся в ванной, взял Его бритву (своей еще не было), и снимал прядь за прядью. Потом проскользнул в свою комнату, и стал ждать.


   

В одиннадцать раздались шаги. Три, два, один… Его шаги; я никогда не путал их с другими. Я сидел с электронной книгой, и световой пучок лампы падал на мой новенький синеватый кумпол.


   

Дверь открылась, в проеме показалась Его нога в безупречно отглаженной брючине и сверкающей туфле.


   

— Ну что, еще спать не… — голос оборвался. Кажется, я услышал тиканье наручных антикварных часов, которые подарил на День Отца.


   

— Да нет, еще почитаю.


   

Он молчал, глядя на меня во все глаза. Да, Он выглядел растерянным. Растеряннее не бывает.


   

Я дико засмеялся. Не по программе. И, конечно, не потому, что стало действительно смешно. Это был нервный смех. Я сгибался и разгибался в кресле.


   

Хлопнула дверь. Я упал на пол, все еще корчась, ударился коленом. Открылись слезные каналы — целая непочатая Ниагара. Пришлось смеяться сквозь слезы.


   

 


   

Потом было сочинение о политиках. Припомнить особо удавшийся кусок — ну-ка? Ага. Что-то вроде: «Даже сто раз наступив на одни и те же грабли, лежащие на пути к власти, они сделают сто первую попытку, улыбаясь в лицо избирателям, скрыв разбитую голову за длинными волосами…»


   

— Неплохо, — сказал Он спокойно, протягивая листы, испещренные поправками. — Но волосы нужны не только для того, чтобы что-то скрывать. Они смягчают удар. Это естественная защита.


   

— Защищаться обычно приходится другим, — сказал я.


   

— Эд…


   

— Зачем нужно было убивать? Это жестоко и бессмысленно.


   

— Эд… — Он поднял руки. — Ну хорошо… Представь, что был выбор, животное или человек. Животное или большой, много сделавший для родины человек. Который… запутался и стоит на грани измены. Одного из них придется ликвидировать. Кого бы выбрал ты?


   

— Отари не животное!


   

— А кто тогда?! Может быть, ты скажешь? — Его глаза сверкнули. — Лучшие умы бьются над этим! В гослабораториях три отари, их исследуют уже годы — каждую клетку, каждую каплю крови…


   

— Вы не можете!


   

— …И не могут понять, кто они и что им нужно! Они идут на контакт только по своему желанию, они могут проникать в мысли… За-чем? (Он дважды ударил ладонью по столу). Может, ты знаешь? Ты скажешь, о чем он разговаривал с тобой?


   

Я молчал. Он отошел к окну и стал смотреть на улицу.


   

— Во имя безопасности государства можно все, — глухо сказал Он. — Тебе еще предстоит это понять. И… прости за то, что тебе пришлось увидеть.


   


   

Через год, совершив переворот, Он стал Императором. Еще через четыре года генерал Киприн попытался взять власть в свои руки. Тогда у него еще были руки.


   

 


   

 

***


   

 


   

Шаги в коридоре. Не цокот; обычные, человеческие шаги. Я уже долго гляжу на часы под портретом «Истинной Любви» — прошло больше часа. Из-за поворота выворачивает Хобякин. Его движения разболтаны, как у пьяного.


   

— Эдвард Эрихович… господин принц, мы… нам не удалось, — сказал он тихо. — Господин… император.


   

Я опустил голову. Сразу, конечно, не осознать, но все же… зажимы на руках уже вряд ли сомкнутся.


   

— Вы можете… увидеть Его.


   

 


   

Я закрыл глаза. Вот я нажимаю на панель, и дверь бесшумно скользит в сторону. Лампы, лампы, много особенного, не слепящего больничного света. Запах. Больничный запах спирта, хлороформа или что сейчас используют… По углам, как изваяния, застыли врачи в масках. Посередине реанимационной — операционный комплекс, как неширокая кровать. Делаю шаг. В свете ламп на зеленой простыне отчетливо вспыхивают волосы — настолько белые, что слезятся глаза…


   

Белые и искристые, как снег. Как грива отари.


   

 


   

— …Господин император, вы в порядке? — слышится голос Хобякина.


   

 


   

Киваю, открываю глаза. Тяжело встаю с кресла. Иду к двери, и на каждый шаг в ушах отдается «Господин император… Господин император…»

 

Дюна

665 руб.
Купить



комментарии | средняя оценка: 5.83


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

04.06.2021
Стала известна программа Каннского кинофестиваля 2021
Жюри огласило конкурсную программу Каннского кинофестиваля, который был перенесен на июль из-за пандемии.
03.06.2021
В Чехии женщинам разрешили брать негендерные фамилии
В чешском языке ко всем женским фамилиям добавляется окончание «-ова». Теперь женщины смогут отказаться от этого окончания.
31.05.2021
Сайт NEWSru.com прекращает работу
В редакции российского сайта новостей заявили о прекращении работы по экономическим причинам.
31.05.2021
Художник из Словакии создал "карту интернета"
В процессе рисования карты художник использовал 3000 сайтов.
29.05.2021
Умер известный израильский скульптор Даниэль Караван
В возрасте 90 лет ушел из жизни израильский скульптор и художник Даниэль («Дани») Караван.
28.05.2021
Решет Лаван сохранят как национальный парк
Мэр Иерусалима принял решение из-за опасений, что застройщики не смогут сохранить природные ресурсы на этом участке.