Альманах «Снежный ком»

www.snezhny.com



Пиррова победа | Ирина Власенко | Рассказы |

Пиррова победа - Ирина Власенко

Старухи доживали последние сроки. Никто не ведал, сколько им осталось.
Давно созревшие к отходу, бабули мысленно приглаживали крылышки для полета на небо и перебирали грехи, все еще тянувшие к земле и требовавшие отпущения. И относились к уходу спокойно. Смерть стала для них обычным делом, она в последние годы часто и планово случалась с их престарелыми соседями, старинными друзьями, двоюродными родственниками. Пора было и старушкам подумать о путешествии в мир иной. Готовились по-своему. Постом и молитвой, воспоминаниями и добрыми делами, которые обязательно зачтутся. Только раздражались немного оттого, что все так затянулось, и детям пришлось поступить с ними не по-людски.
Конечно, каждому человеку хочется умереть в окружении родных и близких. Попрощаться с внуками, которые последними закроют глаза и отпустят с теплом и сожалением. Но дети нынче так заняты… не бросать же работу ради больной развалины, которая вот-вот преставится.
Вот и выпало беднягам вместо уютного смертного одра в своих домах лежать на жестких больничных матрацах и натягивать на тощие члены побитые молью казенные одела. Такова жизнь…
А впрочем, она никогда с ними не церемонилась. Не стала добрее и под конец...
Зато в очередной раз порадовала, поместив в одну палату. Да порадовала ли?
Оказалось, старушки отреагировали на этот подарок судьбы по-разному…
Степанида, как узнала, чуть не окочурилась от «радости». Откачали, слава Богу. Но вся левая сторона у неё отнялась, будто заморозку сделали. Шевелить теперь можно было лишь правой рукой, да и то только чтоб кнопку для вызова медсестры нажать. Бабка как пришла в себя и поняла это, прямо заплакала от досады.
Зато Татьяна действительно порадовалась соседству. Все-таки старые подруги. Хоть и разругались на старости лет. Уже с полгода, с тех пор, как помер Василий Кузьмич, Татьяне не с кем было и словом перемолвиться. И очень не хватало Степаниды. Ах, как томило её безмолвие большой пустой квартиры, где оставили бабушку дочь и внуки. И понять бы их хотелось, уехали за границу, а ей наказали недвижимость стеречь до тех пор, пока не устроятся на новом месте да её не заберут к себе. Только вот что-то видно не срослось у дочери-то. Замолчала она. Ни писем, ни звонков. Будто совсем о матери забыла. Загрустила Татьяна, и случился у неё от этой навязчивой грусти тяжелый сердечный приступ, приковавший к постели. Участковая медсестра, которой надоело ходить к старухе на дом, посоветовала ей устроиться в больницу. Все же уход и лекарства. Хоть какие-то. Не то, что дома в одиночестве. Татьяна и согласилась. Ей теперь не с кем было советоваться и некого больше ждать. Да вот, оказалось, есть кого. Степаниду!
С самого рождения жизнь зачем-то сталкивала этих женщин, словно пыталась что-то им доказать. Что? Кто знает…
Аккурат семьдесят пять лет назад они и пересеклись. Родились в один день, в одном и том же роддоме, потом пошли в одну школу, попали в один класс, одновременно стали пионерками, комсомолками. В один и тот же педагогический вуз поступили. И даже в одну школу устроились на работу. Отчего? Почему? Никому не известно. Так жизнь распорядилась.
Словно сопротивляясь настойчивому желанию неба соединить их, с первых лет своей сознательной жизни девочки вошли в противостояние.
А началось все с яркого ведерка с нарисованным слоненком, которое привез из-за границы отец Танечки, известный профессор математики. В то нелегкое довоенное время пластмассовое яркое ведерко было большой редкостью. И вызывало законную зависть.
Как-то случайно, по недосмотру взрослых попало оно в руки к Степочке, которая была дочерью простого рабочего и не имела таких ярких и дорогих игрушек. И хотя девочки играли в одной песочнице, но жизнь безжалостно развела их по разным социальным квартирам. В советском обществе, по утверждению газет, все были равны! Но в жизни оказалось, куда там равны! Ведерки-то разные! У Степочки — простое железное, со ржавчинкой, а у Танечки — заморское, пластмассовое, каких и не видывал никто. Впрочем, о качественных характеристиках и социальных подоплеках Танечка не догадывалась, ей просто нравилось её новенькое ведерко, и она охотно делилась им с подружкой по песочнице. И ловила ворон, а Степочка, не будь дурой, ловко подхватила яркую игрушку. И ну ею играть и в хвост и в гриву, как своей. «Пусть ребенок поиграет», — думала благоразумная и интеллигентная мать Танечки, беспокойно поглядывая в сторону песочницы и не желая обострять социальные контрасты. Но тут пришло время обеда, и детей нужно было забирать домой. Трехлетняя Степанида встала стеной, ни за что не желая отдавать уже ставшую её собственностью игрушку. Тогда и возникло маленькое недоразумение, закончившееся оглушительным ревом и обоюдными синяками. Собственность благополучно вернулась владельцам, а между девочками навсегда пролегла пропасть непреодолимого имущественного неравенства.
Которая впоследствии только углублялась. Обрастая новыми деталями, вещами, привилегиями или их отсутствием.
Вечная борьба за равенство стоила Танечке не одного разочарования в собственной исключительности. А Степаниде — слез, бессонных ночей, бесконечной работы над собой, своей внешностью, одеждой и интеллектом. Ей как-то с трудом все это давалось, тогда, когда Танечке — будто с неба сваливалось. И белокурые вьющиеся волосы, и тонкие красивые черты лица, и дорогая заграничная одежда, и способности, которые от щедрости души, она готова была раздавать направо и налево. Она и пела, и танцевала, и стихи сочиняла. И даже рисовала лучше всех в классе. А Степаниде приходилось все это буквально выкапывать из своих глубин. Единственным её талантом была, пожалуй, математика. И то в области сравнений и подсчетов.
Но борьба за равенство принесла свои плоды. Степа научилась шить собственными руками, чтобы не отставать от моды и своей богатой одноклассницы. Она развила свою память, вызубривая огромные тексты по истории и географии, литературе и биологии. И постепенно стала обладать энциклопедическими знаниями, которые вызывали уважение не только со стороны сверстников, но и взрослых. Она натренировала тело, получив отличную спортивную фигуру и смелый независимый характер. Не отдавая себе отчета в том, что делает это исключительно в целях доказательства равноправия с соседкой, она сама по себе стала личностью, самобытной, ни на кого не похожей, но все еще уверенной в том, что у Танечки ведерко ярче...
Таня не особенно напрягалась этим соревнованием. Но все же иногда оглядывалась назад, словно проверяла, следует ли за ней её тень — Степка. И уверившись в том, что следует, удовлетворенно наслаждалась своим превосходством.
У Степки совершенно отсутствовала любовь к детям, но она, так же, как и соседка поступила в пединститут. Чтобы следовать по пятам за недостижимо высокой однокурсницей, повторяя за ней все ведущие вехи человеческого становления. У Тани появился парень, красивый широкоплечий брюнет из училища связи. Степанида — тоже нашла себе курсанта. Таня вышла замуж на четвертом курсе. Степанида — тоже поспешила с регистрацией брака. Тем более что ждать уже некуда было.
Впрочем, дети у соперниц родились с разницей лишь в два месяца, и даже полом не отличались. У обеих — девочки.
Теперь у каждой была своя семья. И, казалось, жизнь развела их, предоставив автономному плаванию. Но не тут-то было. Всего пару лет молодые мамы скитались с мужьями по гарнизонам, отвлекшись от необходимости друг за другом наблюдать. Затем все возвратилось на круги своя. Обе не вынесли разлуки с большим городом. Обе тосковали по удобствам и родственникам. Но вернулись домой по другой причине. В разлуке у них больше не было стимула к существованию. Нет соревнования, нет роста, нет жизни. Привычное напряжение конкуренции, заставлявшее шевелить мозгами и двигаться вперед, как наркотик, требовало новой дозы. Приняв эту ломку за бытовое «не сошлись характерами с мужем», обе безжалостно покончили с обособленной семейной жизнью. И вернулись домой. Танечка — в благоустроенную пятикомнатную профессорскую квартиру. Степанида — в скромную, но уютную двушку. Тут и продолжили они свое единоборство.
Только тактику изменили. Теперь они стали подругами. Задушевно играя в преданность, они то и дело отбивали друг у друга мужей, лучших учеников, сочувствующих соседей. Сначала соревновались в нетленных достоинствах, типа способностей и талантов, затем перекинулись на материальное. И незаметно поменялись ролями.
Упакованная Танечка после смерти своего отца-профессора оказалась один на один с нуждой, с которой не умела справляться. Её танцевальные и певческие способности доход приносили весьма условный, а педагогические таланты у нас не так дорого ценятся, как, например, умение сравнивать и подсчитывать.
Зато математические склонности Степаниды пришлись как раз ко времени, чтобы, наконец, перещеголять Танечку по всем статьям. Степа, вопреки намеченному ранее сценарию, ушла из школы. Устроилась продавцом, а потом и своим бизнесом потихоньку занялась. По продаже носков. Ей было уже пятьдесят пять, но она все еще обладала богатырским здоровьем, стала челночницей, моталась за границу. Заработала деньжат. И, наконец, разменяла свою двушку на квартиру в том же доме, но с двумя дополнительными комнатами. Сделала евроремонт. И была довольна по уши, сравнивая обшарпанные, давно не ремонтированные стены Танечкиной квартиры со своими новенькими хоромами.
И девочку свою отправила в престижную школу, а затем в престижный вуз. И даже сына родила в противовес не торопившейся с новым пополнением подруге. Степанида теперь часто одалживала Танечке деньги и брала над ней шефство, чем невероятно повышала свою значимость. Вот оно! Свершилось!
Казалось, ей можно было уже почивать на лаврах. Но что-то постоянно глодало её изнутри, как болезнь. Вот к Таньке пришли бывшие ученики, торт принесли, цветы. А от Степаниды, от благополучной бизнесменши, ушел очередной муж. „Ну и пусть катится, туда ему и дорога! Нового найду! " — думала она.
Однако мужики попадались все больше ленивые и ни на что не способные. Нахлебники, пользовавшиеся многочисленными Степкиными талантами и способностями. Терпела она их недолго.
А одинокая Татьяна на старости лет нашла свою единственную настоящую любовь. Василия Кузьмича, по странной иронии судьбы, оказавшегося известным профессором математики. Он обожал свою Танечку, сдувал с неё пылинки, водил в культурные места и даже терпел грубоватую Степаниду, которую мало кто выдерживал.
Характер её окончательно испортился, особенно после того, как грянул кризис, и её бизнес потерпел неминуемое кораблекрушение. Ушлое торговое суденышко пошло ко дну, дети, успевшие вытащить свою долю из семейного бизнеса, канули куда-то то ли за бугор, то ли в ближнее зарубежье. Так достала их мать своей командной опекой, что им хоть куда, лишь бы от неё подальше.
И осталась Степанида одна, как перст, в своей большой, все еще прилично выглядевшей четырехкомнатной квартире. Обиженная на весь свет, злая и ослабевшая от непрерывной гонки, она сильно сдала, заболела, перенесла несколько операций, а потом получила незаслуженную, совершенно не нужную ей инвалидность. Которая теперь обозначала для неё только одно — одиночество!
Самое страшное, что все это время рядом был человек, которого ей меньше всего хотелось видеть — Татьяна. Словно тень, следовала подруга за потерявшейся Степанидой, терпела её грубость и никому не нужные откровения о прошлых пакостях, старательно вытягивала её из болота уныния, где притаилась огромная жаба безнадежной болезни. Да, куда там. Степаниду так и тащило в омут.
Однажды она оглушительно, так чтобы слышали все соседи, разругалась с интеллигентной своей соперницей, запретив ей и на пороге появляться. Так мучительно не хотелось снова зависеть от неё, видеть и знать, что её ведерко по-прежнему выглядит более привлекательно
Здоровье Татьяны тоже к семидесяти пяти годам стало сдавать. Куда-то девались её белокурые вьющиеся волосы, сияющие глаза, тонкая, словно вырезанная из звонкого деревца фигурка. Она потяжелела, согнулась, пальцы на руках скрутило артритом. Старость подкралась незаметно, выравнивая шансы, сглаживая различия, словно подготавливая их к одному и тому же финалу, которого не избежать никому.
Они попали в одну палату. Обе с безнадежным диагнозом, одинокие, никому не нужные, забытые детьми и родственниками, отработавшие свое плешивые плюшевые игрушки. Которые больше не привлекали внимания, не выполняли никаких функций и были совершенно бесполезны. Но, вопреки логике равновесных сил, все еще требовали внимания и ухода.
Собственно особенность ухода заключалась только в своевременном туалете и питании. Даже и питание было не столько актуально, потому что обе старушки уже плохо переваривали что бы то ни было. Будь то еда, разговоры или впечатления. Какие уж тут впечатления в тесной палате с тускло-голубыми обшарпанными стенами и давно не крашенным, белесым от дождей окном. Вероятно, его мыли еще при строительстве, в прошлом веке. А потом для галочки, пару раз красили густой масляной краской, основательно уменьшая площадь обзора. И как замазали намертво, так и не открывали больше.
Никаких особых процедур, сложных медицинских манипуляций старушкам больше не требовалось. Судно, как и еду, можно подносить раз в сутки. Что, собственно, они и получали строго по расписанию. У Степаниды возле кровати находилась кнопка, на которую можно было нажать для вызова врача. Но пользоваться ей не рекомендовалось, потому что гнев обслуживающего персонала казался страшнее и беспощаднее, чем гнев Божий.
То ли работа в больнице слишком горька на вкус, то ли доставала этих потомков Гиппократа по самое «не хочу», они относились к «неоплачиваемым» капризам плюшевых бабок с неадекватным волнением. Откровенно говоря, старушкам и самим было не по себе. Они давно готовы были покинуть этот мир, и больше никого не беспокоить.
Но, видимо, у судьбы осталось еще что-то важное для них...
Кажется, смирение и благодарность, с которыми требовалось вступить в царство небесное, снизошло только на Татьяну, чье ведерко вновь оказалось ярче.
Её кровать находилась прямо у окна, и целыми днями она могла любоваться небом и рассказывать своей вынужденной «сокамернице» об удивительных видах, событиях и людях, наблюдаемых за окном.
Вот пролетел самолет. И старушка старательно развивала тему, вслух размышляя о том, куда и откуда он летит, кто в нем находится, зачем, почему. Старая педагогическая привычка — все объяснять — пышно расцвела на скудной больничной почве. Татьяне нравилось расцвечивать тусклое полотно белесого окна. И она говорила, говорила, выписывая изумительные словесные кренделя, спорила, доказывала что-то себе самой.
Степанида злилась на неё, на вопросы не отвечала и все думала какую-то долгую и тоскливую думу. Отгородившись от назойливого бормотания соседки стеной бесцветного гробового молчания, она вспоминала свою безрадостную жизнь.
И к чему она, в конце концов, пришла? На смертном одре вновь осечка: лежит у стены, практически неподвижна и видит только часть потолка и дверь, открывающуюся до обидного редко. Ей не хотелось бы слушать глупую болтовню Татьяны. Но она вынуждена это делать, невольно втягиваясь, врастая в неё, соучаствуя. И с ужасом ловить себя на том, что улыбается.
Ей очень хотелось лежать у окна и наблюдать за проплывающей мимо жизнью. Она сумела бы рассказать о ней по-своему. Грубо и реалистично. Спустив на землю эту неисправимую идеалистку.
Но места у окна больше не было. Да и кто бы стал переставлять тяжелую кровать.
Однажды Татьяна робко попросила медсестру приподнять ей подушки, чтобы лучше видеть все, что происходит за окном. С тех пор она рассказывала не только о самолетах. Теперь участниками стали люди, проходившие мимо окон, каждому из них она придумывала красивую историю, развивала её и подолгу впадала в задумчивость, как бы проверяя, подходит ли смелая легенда этому персонажу или нет. Иногда она с радостью сообщала о появлении под окном старых знакомых, чьи биографии от частого повторения уже удачно улеглись в памяти.
Герои этих рассказов были веселыми и забавными людьми, совершали нереально благообразные поступки прямо под окнами больницы и казались волшебными лубочными картинками на сером холсте окна.
Степанида завидовала Татьяне, не верила в её мармеладный трёп. Но жадно слушала. Словно в этих молочных реках с кисельными берегами действительно текла жизнь. Настоящая, не придуманная, та, которую бы так хотелось прожить. И ей, так же как и Татьяне, верилось, что они полноценные участницы прекрасного волшебного действа, а не забытые всеми одинокие старухи. С ними говорят, им улыбаются, их мнением интересуются, у них спрашивают совета. Ах, если бы она лежала у окна! Степаниде мучительно не хватало визуального контакта. Медсестра, которая выплывала иногда из двери, как правило, на улыбки не тратилась. А Степке так хотелось получить живое доказательство того, о чем так старательно рассыпалась бывшая подруга. Ну, хоть косой лоскуток чьей-то случайной улыбки.
Со временем старушки привыкли к своему новому положению. Находя в нем нехитрые удовольствия. И хотя Степанида упорно держала паузу, Татьяна знала, что она слушает её и одобряет. Научилась читать её молчание, угадывая реакции на свои слова. Порой подруга не успевала сдержаться и хмыкала или слишком явно вздыхала, выдавая себя. И Татьяна ликовала, радуясь, что ей удалось до неё достучаться. Ей казалось, они никогда и не ссорились, а всегда были одним целым, как сиамские близнецы, не умеющие жить друг без друга.
Однажды ночью Татьяне стало плохо. Она разбудила Степаниду и слабым голосом попросила нажать на «дежурную» кнопку.
Подруга ничего не ответила. Несколько минут лежала в раздумье, разрываясь от мучительной дилеммы. Потянулась было к кнопке, а потом передумала. Пусть будет, как будет. Закрыла глаза и притворилась спящей.
Под утро Татьяна умерла. Сестра сказала, что она улыбается, уставившись в окно:
«И чё она там увидела?!» Смягчившись, спросила у Степаниды, не надо ли чего.
Впервые после долгого молчания та открыла рот, словно снизошла до общения с персоналом. И попросила переставить её кровать к окну, чтобы смотреть на улицу. Сестра, разыгрывающая сегодня неведомый аукцион щедрости, пожалела её, перекатила легкую, почти прозрачную бабку на каталку, чтобы положить на место умершей.
Когда она вышла, Степанида, наконец, отпустила триумфальную улыбку, тщательно скрываемую в глубоких морщинках у губ. Она торжествовала, наконец-то сбылась единственная её мечта.
В вожделении посмотрела в окно.
Ей взгляд уперся в высокую кирпичную стену, закрывающую все небо. Выцветшая сверху и покрытая плесенью внизу, она оттеняла бесхозный хлам запущенного заднего двора, куда давным-давно не заходили люди.
«За что?» — горько обожгло внутри. И по щекам Степаниды потекли запоздалые слезы раскаяния. Только сейчас она поняла, кем была для неё Татьяна.