Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 2085 Комментариев: 0 Рекомендации : 1   
Оценка: 6.00

опубликовано: 2004-12-15
редактор: Джара


Запах дождя | Игорь Даровский | Рассказы | Проза |
версия для печати


комментарии автора

Запах дождя
Игорь Даровский

Сегодня мы посещали мёртвых. Я и Пабло. Мы шли в абсолютной тишине, поглядывая на унылые кресты и тяжело вздыхая каждый раз, когда читали новое незнакомое имя. Здесь их были сотни, тысячи: мёртвых и умерших, покончивших собой, самоубийц и тех, кто просто не смог иначе. Теперь все они равны: герои и убийцы, старики и дети, жёны и любовницы, примерные мужья и отчаянные казановы — все они замерли между небом и землёй, оставив след лишь на камне и душах тех, кто ещё жив. Могилы покосившиеся, полуразвалившиеся, запущенные — здесь становится больно за тех, кого с нами нет, становится жалко и жутко, потому что мы даже после их смерти не можем воздать им должное. Здесь лежат чьи-то матери, бабки и прабабки, чьи-то сёстры, братья и друзья; такие родные люди, которые когда-то умели смеяться, плакать, которые когда-то тоже жили и мечтали, которые умели дышать.


   

 Начинается дождь. Рассеивает тишину. Капли стекают по одежде, по лицу, и кажется, что мы плачем. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза — сейчас это слишком сложно. Пар вырывается изо рта и маленьким облачком летит впереди нас. Наш шаг становится шире — мы уже почти пришли. Дождь усиливается, капли больно бьют по коже и возвращают нас к жизни, пробуждают от летаргического сна. Большой гранитный крест, в некоторых местах уже давший трещины, как, впрочем, и наша вера, которая давно уже далека от канонических представлений. Пабло становится на колени, не смотря на дождь и мокрую дорожку возле могилы, и крестится, правильно, по-католически, а потом целует свой нательный крест. Губами он шепчет какую-то молитву, и я не мешаю ему, отхожу на несколько шагов назад и смотрю на его спину: чуть сутулую и сгорбленную от постоянного тяжёлого труда.


   

 Пабло работает на стройке уже очень долго, я не помню времени, когда он работал где-то ещё. Хотя мать рассказывала, что раньше он прекрасно играл на пианино и выдвигался на городской конкурс. Сейчас, глядя на его огромные, грубые пальцы, невозможно поверить в это. За долгие годы он так и не добился никакого положения, оставшись обычным рабочим с мизерной зарплатой и постоянным риском получить производственную травму. Пару лет назад на ногу ему упала бетонная свая, и на целый год я должен был один обеспечивать нашу маленькую семью. После смерти матери мы остались с братом одни. Сейчас, стоя возле её могилы, я снова ощутил забытое чувство тепла от её присутствия, глядя на маленькую фотографию матери и преклонённого брата, я вспоминал время, когда она была ещё жива. Я не могу сказать, что мы жили очень хорошо, но мы были одной семьёй, всегда, даже когда в плохом настроении, уставшая, мать могла побить меня или накричать на Пабло. Мы были семьёй, когда наступили трудные дни, когда народные волнения и военные перевороты обескровили всю страну. Я помню лишь горящие глаза брата и фразу, которую мать сказала ему тогда: «Как ты хочешь победить, если бросаешь собственную мать?». Я был слишком мал, чтобы понять её тогда, но я понимаю её сейчас. Мы недоедали, бывали дни, когда кусок хлеба был для нас пиром. А потом, вдруг, совершенно неожиданно всё закончилось одним махом, и наступила белая полоса: брат снова работал на стройке, у нас вечером был хороший ужин, и я даже смог снова пойти в школу. Мне нравилось в школе, там были добрые учителя и иногда по субботам нас вывозили на прогулку, за город к водопаду.


   

 Наша семья была очень верующая, но мы почти никогда не ходили в церковь. «Они только говорить умеют, а толку никакого — говорил Пабло, когда я спрашивал его о священниках. — Вера должна быть внутри тебя. Очень глубоко, в душе. Ты должен чувствовать Его, а для этого тебе не нужно слушать других…». После таких слов он обычно крестился и смотрел на мать, которая кивала согласно, но строго. Я очень долго пытался найти Его внутри себя, но когда Он забрал у меня мать, я перестал верить в то, что Бог справедлив. Я снял свой нательный крест и положил его в гроб к матери. С ней и похоронили мою веру, хотя крест — это всего лишь ещё один символ, пережиток прошлого, так же как и наши стареющие священники, прячущие за ликом церкви свои извращения и богохульства. В тот день тоже шёл дождь, и пока мы с братом несли гроб, то вымокли до нитки. Земля на кладбище промокла, и когда нам нужно было бросить первые крупицы земли, то мы не нашли ни одной сухой песчинки. Получилось, что мы забрасывали гроб грязью, огромными кусками слипшейся земли. Помню, что не смог сдержать слёз и отвернулся. Так мы прощались с матерью…


   

 Нас успокаивали люди, которые вдруг почему-то полюбили меня и брата, они говорили добрые слова, сочувствовали и предлагали свою помощь. Но я знал, что если мне действительно понадобится поддержка, то единственный, на кого я смогу рассчитывать — это будет Пабло, а не эта горстка непонятных и незнакомых предметов с человеческими повадками. Вот рядом с могилой матери стоит мамин дядя в строгом чёрном костюме и с печальным лицом, а над ним держит зонт опрятный негр с побережья. Он уже выписал нам чек на небольшую сумму, скорее для того, чтобы успокоить свою собственную совесть, чем для того, чтобы действительно помочь нам. Несколько лет назад, когда мать поехала к нему и попросила у него денег в долг, то он сказал: «Сейчас сложные времена, Мария, с деньгами довольно тяжело, мне самому не хватает, попросил служанку повременить с обедом. Я в твоём возрасте работал и зарабатывал деньги сам. Ни у кого не просил. Тем более, у тебя два кормильца…», тогда мать ушла и потом весь вечер плакала. С той поры мы больше никогда не просили ничего и ни у кого, всего пытались добиваться сами, не стелились ни под кого, может быть, поэтому мой брат всё ещё чернорабочий, а я уже пять лет работаю почтальоном. Да и то, у меня есть подозрение, что работа мне досталась всего лишь из-за  велосипеда, который мне остался от отца, которого я так никогда и не видел. « Он погиб на войне», всегда говорила мать, и показывала старую фотографическую карточку, на которой мы все были вместе. Мать там была молодая, с весёлым лицом и маленьким Пабло на коленях, а я в пелёнках на руках у отца. Отец был человеком строгим, с мужественным лицом, похожим чем-то на конкистадора. Его звали Мигель Кортес, и мне всегда хотелось думать, что наш род действительно имеет благородные корни. Брат тоже не помнил отца, но боялся в этом признаться, и всегда, в подтверждении своих слов, показывал мне письмо, которое написал ему отец с фронта. В письме было всего несколько строчек. Отец писал о том, что очень скучает, название городка, где их расквартировали, и рассказывал о том, как ему не хватает обычного домашнего мате. Просил заботиться о матери и обо мне. Пабло всегда гордился тем, что отец обращался с ним как со взрослым человеком. Наверное, поэтому он так рано повзрослел…


   

 Большие письма отец писал только матери. После её смерти мы прочитали их, и так, по словам и почерку, мы знакомились с отцом. Его письма были наполнены скрытой любовью, не картинной и показательной, без слюнявых признаний и пустых слов. Он писал обо всём, кроме своей любви к ней, но любовь сквозила сквозь буквы, витала ароматом над пожелтевшей бумагой. Он писал об ужасах войны, о налётах и бомбардировках, о танковых атаках и артиллерийском обстреле. А через секунду он успокаивался и писал о рассвете, об уцелевшей поляне цветов среди горящего леса, о новых книгах, которые удалось прочитать, и о новой музыке, которую он случайно услышал в окно. Он писал о птицах, о своём детстве, вспоминал свидания с матерью и жаловался, что тут никто так не готовит, как она. Он писал, что далеко от дома даже дождь пахнет иначе. И всегда подписывался: «Мигель». Больше ничего, не «люблю тебя, Мария», не «жди меня». Ничего такого. Просто и понятно. Им не нужно было этого, не нужно было лишних слов. Когда он погиб — мать умерла в первый раз, наверное, она тогда просто ещё держалась, из-за  нас. Мы были ещё слишком малы, чтобы выжить самим. Но как только мы немного встали на ноги, она начала чахнуть, засыхать. Мать всё чаще и чаще стала вспоминать его и рассказывать нам о нём. Она так и не вышла замуж второй раз и даже не завела себе мужчину. Она всю оставшуюся нежность отдала нам — всю, без остатка. Когда её похоронили, в ней не было уже ни грамма любви и нежности, она вся осталась в нас, каким-то защитным колпаком, накрыла нас с головой, оградив нас хотя бы на несколько лет от реального мира. Ту фотографическую карточку мы похоронили вместе с ней, так нам было проще. Пабло говорил, что письма тоже нужно было оставить ей, но я настоял на том, чтобы письма остались нам. Как память, об отце…


   

 Я смотрю на Пабло: он встаёт с колен и подходит близко-близко к могиле, кладёт цветы, принесённые с собой, на крест и отходит. Это обычные полевые цветы, которые мама очень любила. Она всегда говорила: «Настоящие цветы должны пахнуть свободой…». Я помню засохший букет цветов, который всегда стоял на тумбочке возле её кровати — этот букет подарил ей отец перед тем, как уехать на фронт. Мы похоронили его с ней, как, впрочем, и многое другое, что нельзя описать словами и сыграть на гитаре. Иногда, сидя вечерами перед открытым окном в нашей маленькой квартирке, слушая ночной город и далёкий океан, я пытаюсь понять: почему в нашей жизни происходит лишь так, как происходит, и никак иначе. Я слышу песни и крики подвыпивших гуляк, слышу музыку звёзд и сонные серенады, рассеивающие любовную лирику, я вижу, что ничего не меняется, и даже сквозь века мы можем протянуть руки прошлым поколениям. Я перебираю струны на гитаре и тихим голосом пою одну из песен, которые я написал сам, дожидаюсь Пабло, и мы ужинаем тем, что нам послал Он, и тем, на что в данный момент у нас хватает денег. Инфляция заставляет нас потуже затянуть ремни, но пока ещё не оставляет нас голодными. Последнее время нам выдают кучу ненужных бумажек, которые на следующий день уже не будут иметь никакой практической цены. Очереди и забастовки, но что самое парадоксальное, когда наступает ночь всё ещё слышны серенады и песни, жизнь бьёт ключом, и никакие проблемы не смогут отобрать у нас нашу свободу…В такие моменты я особенно горд тем, что я испанец. Несколько последних недель Пабло приходит позже, чем обычно, работает намного больше, устаёт и, приходя, часами лежит в ванне, пока вода не остывает совсем. Для этой процедуры я начинаю подогревать ему воду за час до его прихода…


   

 Писем теперь пишут намного меньше, используя уже не такую дорогую бумагу и стараясь крепче запечатывать конверты, чтобы работники почты не читали чужие судьбы. Моему велосипеду практически не осталось работы. Мне пришлось устроиться ещё официантом в маленький ресторанчик за углом, чтобы хотя бы немного помочь брату. Откладывать практически не получается — еда забирает все ресурсы. О новой одежде уже давно никто не думает, в центре закрылось несколько магазинов — теперь мода на хлеб и картошку. Если удаётся достать бутылочку вина или кальвадоса, то можно считать себя счастливым человеком. По радио говорят, что страна очень скоро выйдет из кризиса, но когда я вижу очередную очередь, то я начинаю сомневаться в этом. «Хорошо, что мать не дожила до этого» — сказал однажды брат, когда мы поделились с ним маленьким кусочком масла, который я принёс из ресторана, как плату за сегодняшний день. Брат очень похудел, у него ввалились щёки, а от постоянного тяжёлого труда у него очень болит спина. Теперь он лежит в ванне ещё дольше, а я просто продолжаю греть ему воду…


   

 — Ты не подойдёшь? — Пабло смотрит на меня своим усталым взглядом.


   

 — Она всё равно ничего не чувствует. — говорю я, но всё же делаю несколько шагов вперёд и становлюсь рядом с ним.


   

 — Она очень любила тебя. — брат обнимает меня за плечи.


   

 — Она любила нас. — я тоже обнимаю его, и мы стоим так несколько минут.


   

 — Как ты думаешь, будет война?


   

 — Думаю, да, — я смотрю на ряды одиноких могил, — теперь просто нет другого выбора.


   

 Он кивает. Сейчас он почему-то очень напоминает мне отца. Похудевшего, но не сломавшегося и свободного. «Самое главное в жизни — это свобода» — всегда говорил отец. Мать часто повторяла нам эти слова. Она сидела на кресле качалке, вязала свитер мне или штопала носки Пабло и смотрела на его фотографию. Всегда, когда она цитировала отца, у неё в голосе появлялись нотки нежности и гордости. Никто не знал точно как он погиб, но люди говорили, что лейтенант Мигель Кортес умер героем. Не знаю, было ли это успокоением для матери, но это был повод для нас лишний раз гордиться своим отцом…


   

 Последнее письмо отца было совсем маленьким: их срочно перебрасывали в какую-то горячую точку фронта, и он не знал, когда снова сможет писать. Он писал, что на улице великолепная погода и птицы поют мелодию его юности. Писал, что, наконец, дочитал томик Кальдерона и находится под большим впечатлением. Рассказал о том, что вчера нашли источник минеральной воды — она была солёная на вкус и даже чуть газированная. Говорил, что ближе к зиме, может быть, у него получится выхлопотать отпуск…Он всегда останется с нами, так же, как и мать, так же, как и их любовь…


   

 Мать всегда мечтала, чтобы я хорошо учился, но у меня это не очень получалось. «Ты должен стать человеком» — говорила она. А когда матери не стало, то я и совсем забросил это дело. Я не доучился несколько классов, поэтому об университете не могло быть и речи — мне нужно было работать. Брат тоже настаивал, чтобы я закончил школу, хотя сам понимал, что в данный момент это невозможно. Радио надрывалось, вестуя о грядущих переменах в нашей жизни, человек, который теперь стоял у власти, добился определённых успехов благодаря своей дипломатии, и теперь мы находились в составе сильной военной коалиции. Но жить лучше не становилось…«Не вздумай сейчас завести себе девушку, — говорил мне брат, — войну не обманешь…». Я соглашался с ним, понимая, что он прав. На личную жизнь времени не было ни у него, ни у меня — когда мы приходили после работы, единственное, о чём мы могли думать — это об отдыхе и ужине на сон грядущий, на большее просто не хватало сил. У брата выходной был в воскресенье, а я просто иногда мог отпроситься с работы — в ресторанчике в воскресенье всегда было особенно людно, и хозяин очень редко отпускал меня на долго без уважительной причины. Сегодня такая причина была…


   

 Мы идём обратно, мимо всё тех же стареющих могил, мимо покосившихся и разбитых крестов, мимо припорошенных листьями людей. Идём сквозь дождь и ветер, всё ещё не смотря друг другу в глаза. Мы выходим и идём по улице в сторону дома, проходим мимо музыкального магазина. Он открыт, и старик приветливо машет нам рукой. Раньше он преподавал в музыкальной школе рядом с нами, теперь школу закрыли, а инструменты опечатали. Некоторые остались в его магазине, но их никто не покупает, сейчас деньги тратят на другое…


   

 — Энрике, ты так подрос. — он улыбается и жмёт мне руку. — Пабло, всё ещё на стройке?


   

 — Да. — брат сутулится, я вижу, что ему неуютно.


   

 — Я учил его, — старик смеётся и хлопает Пабло по плечам, — ещё тогда, когда кто-то хотел учиться. Вот на этом самом рояле. — он показывает на старый инструмент у стены. Красивые клавиши из слоновой кости выдают в нём очень дорогой инструмент.


   

 — Почему вы не продадите хотя бы клавиши? — я удивлён, что инструмент сохранился в таком виде.


   

 — А вы пробовали продать своё сердце? — спрашивает меня старик.


   

 У меня больше нет вопросов, и я просто смотрю на гитары на стене. В некоторых из них не хватает струн.


   

 — Чаю? — старик смотрит на Пабло.


   

 — Не хотели бы вас смущать. — брат пятится к выходу.


   

 — Какое смущение! — старик грустно отводит глаза. — Просто ко мне давно уже никто не заходил. Даже уже и поговорить не с кем…


   

 — Тогда можно. — брат переминается с ноги на ногу и смотрит на рояль.


   

 — Садитесь, я сейчас принесу чашки. — старик тяжело поднимается по лестнице на второй этаж. Там маленькая каморка, в которой он живёт.


   

 — Так это правда? — я смотрю на него. — Ты действительно играл?


   

 — Давно, очень давно. — Пабло прячет ладони в карманы.


   

 — Сыграй что-нибудь, — прошу я его, — пожалуйста.


   

 Брат долго сидит молча, потом встаёт и грузной походкой идёт к инструменту. Неуверенно поднимает руки и пододвигает ближе стул. Потом ещё несколько секунд ждёт, прежде чем извлечь первый звук. Музыка льётся из-под  его пальцем свежим ветром, ароматом весны и вереницей созвездий. Она струится по комнате — магазин на глазах оживает и кажется, что даже дождь утихает, чтобы послушать эту музыку. Я не могу оторвать взгляда от брата: у него закрыты глаза и улыбка светится на его лице, Пабло молодеет на глазах. Он играет всё смелее и смелее, и его огромные грубые пальцы совершено не мешают ему извлекать эти чудесные звуки. Краем глаза я вижу, как старик спускается с подносом и замирает на ступеньках, чтобы скрипом не нарушить гармонии. Брат играет ещё несколько минут — и я понимаю, что ничто не смогло убить в нём человека. Когда он заканчивает, я ловлю себя на мысли, что плачу…


   

 — Что это было? — спрашиваю я.


   

 — Это Моцарт. — отвечает старик и наливает нам чай. — В какое время вы живёте, ребята, в какое страшное время…


   

 Брат нежно проводит ладонью по клавишам и закрывает крышку. Этот глухой звук заставляет меня вздрогнуть: эйфория рассеивается, и дождь снова начинает стучать с той же силой. Пабло садится к нам и молча пьёт свой чай…


   

 Мы долго прощаемся со стариком, обещаем заходить и вежливо отказываемся, когда он предлагает Пабло принять от него рояль в подарок. «Я не могу взять его. — Пабло смотрит прямо на старика. — Вы же знаете…». Мы идём домой, мимо призывного пункта и патриотических лозунгов…


   

 — Наверное, я запишусь. — говорю я, читая агитационные объявления. — Я не могу больше так жить…


   

 — Это что-то изменит? — Пабло смотрит на меня. — Для тебя?


   

 — Да. — я вздыхаю. — Я проверю себя и вырвусь из этого порочного круга. Ты же сам видишь, что мы задыхаемся здесь…


   

 — Я вижу. — брат вздыхает.


   

 — Тем более, что нам теперь уже некого бросать и нечего оставлять. У нас ничего и никого нет кроме нас самих.


   

 — Они не оставляют нам выбора. — Пабло смотрит на небо. — Они лишают нас свободы…


   

 — Мы сами загоняем себя в рамки. — говорю я и толкаю стеклянную дверь. Брат стоит ещё минуту, смотря вдаль, а потом заходит вслед за мной. Нас записывают в пехоту и говорят, что наш поезд отходит завтра. Мы выходим на улицу, чувствуя себя другими людьми. Покупаем себе две бутылки кальвадоса на последние деньги и устраиваем себе маленький вечерний пир. Читаем отцовские письма и вспоминаем мать.


   

 — Ты знаешь, что мы можем погибнуть? — говорит Пабло.


   

 — Как отец?


   

 — Нет, как мы, только как мы, брат… — он допивает последние капли. — Теперь мы сможем послужить своей стране.


   

 — Это говоришь ты, или агитаторы? — я недоверчиво смотрю на него.


   

 — А как ты думаешь? — он крестится и идёт спать. Я ещё долго сижу в тишине, вспоминаю молодость и юность, которых у нас практически не было, вспоминаю годы после той войны, которая забрала у нас отца. Мне хочется помолиться, но я сдерживаю себя. Сейчас, как никогда мне хочется теплоты, но брат спит, а за окном лишь крики пьяных и свист военных патрулей. Мы родились во время, когда нужно выживать, сражаться и отстаивать своё право на существование. «Страшное время», как назвал его старик-музыкант, но другого у нас просто нет…


   

 Утром мы собираем вещи в два маленьких чемоданчика и идём на вокзал. Таких как мы довольно много, мы еле помещаемся в товарных вагонах. Там довольно тесно и нет практически никаких удобств. Снова идёт дождь, а деревянные доски влажные и холодные.


   

 — Возьми это. — он снимает свой крестик и вешает его мне на шею, на счастье. — Пусть Он хранит тебя…


   

 — Спасибо. — я обнимаю его и целую крест, от таких подарков не отказываются. Губы вспоминают молитву, и я не мешаю им.


   

 Поезд трогается, и я гляжу на наш город, который медленно исчезает за поворотом. Там остаётся всё, во что я верил, там засыхает моя жизнь. Может быть, мы уже никогда не сможем вернуться сюда. На всё Его воля. И вера — это единственное, что ещё может спасти нас, это то, что может вернуть нам надежду и подарить свободу. Теперь, осознав всю важность нашего поступка, я понимаю слова брата, и пытаюсь найти Его внутри себя. И мне удаётся это…


   

 Я высовываю голову в маленькое окошко и вдыхаю запах дождя, стараясь запомнить его, потому что там, куда нас везут, он будет пахнуть совсем по-другому…


   

 

7-8 октября 2003 года

 




комментарии | средняя оценка: 6.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

05.08.2020
Гитару Элвиса Пресли продали на аукционе за $1,32 млн
Гитару Элвиса Пресли Martin D-18 продали на аукционе за 1,32 млн долларов.
03.08.2020
В Греции открылся первый музей под водой
В Греции открыли подводный музей, в котором будут проходить реальные и виртуальные экскурсии к затонувшему античному кораблю
03.08.2020
Зеленский поддержал строительство мемориала "Бабий Яр"
Зеленский поддержал строительство мемориала Холокоста «Бабий Яр»
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
01.08.2020
Украина впустит более 5000 евреев на Рош ха-Шана
Квота может возрасти до 8000, но паломникам придется носить лицевые маски в общественных местах и воздерживаться от собраний более 30 человек.