Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 464 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2015-12-06
редактор: Владислав Резников


Раскрашенные жизни | Дмитрий Ахметшин | Классика | Проза |
версия для печати


Раскрашенные жизни
Дмитрий Ахметшин

Виктору Ивановичу грозил исполниться семьдесят восьмой год. По-своему круглая и красивая дата... словно стрит, пришедший тебе на руку. По утрам, после пробуждения, они — Виктор Иванович и его годы — долго глядели друг на друга, вспоминая, кто из них есть кто и кто чего стоит.
    Виктор Иванович не стремился умалить важность этой даты. Он выставлял перед собой ладони, словно говоря: "твоя взяла", и начинал процедуру подъёма, опуская необходимые рычаги и приводя в движение, по очереди, каждый сустав, напрягая сухие, похожие на гитарные струны, мышцы.
    Сев на кровати, он рассеяно думал: "ты сделала сама себя, проделала путь от четырёх (первое сознательное воспоминание, ещё теплящееся где-то глубоко внутри) до восьмого десятка, а я... что я? Простой маленький человечек с обычной судьбой. Не попал на войну — кто же возьмёт туда карапуза, который едва научился ходить? Не уехал заграницу — потому, что упустил свой единственный шанс, заплакав и выдав родителей, которые пытались пересечь границу с Турцией, чтобы бежать оттуда затем в Израиль. Что поделать, когда у тебя слезятся от яркого солнца глаза, а большую часть последних двух лет войны ты провёл в бомбоубежищах?.. Не стоял у истоков молодёжных неформальных движений, вкалывая в это время, как вол, пока лица родителей заносило песком времени. Сейчас их уже не вспомнишь... ни единой чёрточки. Не осталось даже фотографий.
    Не сохранил ни один из своих трёх браков. Не прижил детей. Не вышел строить баррикады, когда колонны бронетехники входили в Москву. Не поднял чахлый бизнес в девяностые. Не, не, не... сплошные "не".
    Вот и вся жизнь. По большей части, всё, что ему остаётся — греться в лучах славы знаменательной даты и стараться не показывать из-за неё истинного лица. Торжественно садиться, когда тебе уступают место в транспорте. С удивлением читать незнакомые названия улиц родного города и непонятно зачем дрожащими руками вписывать их в истрепавшийся блокнот. Писать в горадминистрации гневные письма с требованием вернуть старые названия, и узнавать, что названия эти не менялись со времён советской власти.
    Ты просто опять всё забыл, старик.
    Сегодня всё будет как обычно. Тоска вышвырнет его наружу, ненужную бумажку, пришедшую в негодность вещь. Он будет блуждать от ларька к мусорке, от лавочки у подъезда к картонной коробке на углу дома, где можно покормить щенков, а пальцы — московские высотки — будут, имея под стеклянными ногтями издевательский намёк, указывать на небо.
    Виктор Иванович поднялся с постели, тщательно, уделяя внимание каждой складочке, заправил её. Надел очки для чтения, чтобы оценить результат. Он делал так каждое утро, искренне веря, что если не уделять внимания этому чёртовому покрывалу, весь мир покатится в пропасть. Что, следуя завихрениям на смятой простыне, на город набросится торнадо, или, беря пример с монолитного верблюжьего одеяла, под которым Виктор Иванович чувствовал себя, как под могильной плитой, аккурат между Пушкинской и Курской вскочит прыщ-вулкан.
    Приёмник на кухне бормотал что-то очевидно-политическое. Наверное, накануне забыл выключить. Старик взъерошил седую шевелюру: так вот, что за голоса ему мерещились ночью!
    А он, было, подумал, что его зовут, и даже начал молиться — неумело, путая слова и иногда засыпая... чтобы проснуться и начать всё сначала. Вот незадача.
    Виктор Иванович выключил приёмник. Наскоро сварил себе кофе, наблюдая, как по отстающим обоям ползают плодовые мошки. Каждый день он выходит из дома и начинает долгое нисхождение вниз, к людям. Он не пользуется лифтом, упрямо заставляя свои ноги двигаться. Один раз старик упал между третьим и четвёртым этажом, сломав себе бедро. Не прошло и нескольких месяцев, как его снова увидели на лестнице, и каждая бабушка считала своим долгом показать на него клюшкой и осуждающе покачать головой: ну нету у деда мозгов, что ж теперь поделаешь?
    Ещё один день. Май. Светит солнце, дождя не ожидается. К старости мы все становимся очень чувствительны к переменам погоды.
    Годы, как стая пираний, объедали Виктора Ивановича с боков, обнажили рёбра, прикрыв их пергаментом кожи, сделали выражение лица вечно недовольным, оставив от прежней статной внешности только блеклые голубые, как льдинки, глаза. Радикулит пощадил старика — на восьмом десятке он остался таким же прямым, как в молодости, и почти таким же высоким. Можно было подумать, что это мужчина большой силы воли, но нет: сам-то он считал себя довольно... нет, не трусливым. Малодушным.
    О какой силе воли может идти речь, когда ты не смог подружиться сам с собой ни в одном из жизненных решений, которые предстояло принять?
    Во дворе ждал Мишка. Это был молодой человек тридцати с лишним лет с трясущимися руками и взглядом голодного хорька. Он работал в веломастерской и всегда держал "ушки на макушке", как сам он говорил: "я меняю дорогое дерьмо на дешёвое, немножко чищу цепь и получаю за это барыши. " Виктор Иванович ни раз и ни два думал сдать его каким-нибудь органам, но не знал, куда обращаться. Не идти же с такой ерундой в милицию?
    Мишка восседал на бортике песочницы, из которой давно, кажется, в прошлом веке, ушли дети. Как обычно, он приветствовал старика громким криком:
    — Эй, Иваныч! Как жизнь? Вышел просушить старые кости?
    Не дожидаясь, пока старик расчехлит свой запылённый голос, или, хотя бы, присядет, Мишка пошёл в атаку:
    — Ты обещал посмотреть у меня в гараже электрику.
    — Что там смотреть-то? Как ты электричество воруешь?
    Мишка вытащил сигарету. Курил он так много, что даже губы у него пожелтели. Выглядело не очень. Мишка до сих пор был не женат, и Виктор Иванович не представлял женщину, которая может счесть такого человека достаточно привлекательной приманкой. Впрочем, он и сам был сложен не то, чтобы очень хорошо.
    — Да я же говорю. Чтобы воровать, мне нужно правильно подключиться к щитку. И, главное, незаметно. Я подключился, а толку — ноль. Нету электричества.
    — Это опасная штука.
    Мишка захохотал. Незажжённая сигарета гуляла из одного угла рта в другой.
    — Ты же старый. Чего тебе бояться?
    — Трёхсот восьмидесяти вольт. Я, может, собираюсь прожить ещё лет пятьдесят. Ты об этом не подумал, молодой человек?
    — Ой, да ладно, — отмахнулся Мишка. Подумал, и прибавил: — Просто напоминаю, что ты обещал.
    Виктор Иванович не помнил, чтобы он давал соседу какие-то обещания. Он сердито взглянул на небо в обрамлении берёзовых крон. Ветер трепал объявления, гонял возле урны комки бумажных каталогов. Крикливые воробьи облюбовали для утреннего променада газон. Не хотелось больше никуда идти. Пахло лекарствами и настоем валерианы... впрочем, запах лекарств с некоторых пор мерещился Виктору Ивановичу буквально везде. Он старался не принимать таблеток, предписания врача комкал и швырял в окно. Настроение было безнадёжно испорчено. Чтобы не видеть красного лица Мишки и глупой его улыбки, старик хотел повернуться и немедленно войти в доки подъезда, но тип из двадцатой квартиры не подержал ему дверь. Он пронёсся мимо, как танковый снаряд, обдав старика горячим воздухом из своих ноздрей, и даже, кажется, задев его плечом. Или это была просто ударная волна? Так или иначе, но Виктор Иванович охнул и осел на скамью, как дородная тётушка, которой адвокат сказал, что дальний родственник не указал её в завещании. Мужчина даже не извинился. Его сосредоточенное сопение раздавалось где-то в районе лифта.
    — Что такое? — с наигранным участием спросил Мишка. — Сердечко? Помочь тебе подняться по лестнице?
    Зная характер Виктора Ивановича, он даже не привстал, а только поёрзал, устраиваясь поудобнее.
    — Оно у меня — как камень, — рявкнул дед, и поразился своему голосу. Он был похож на воронье карканье.
    Старика душила злость, казалось, ещё немного — и он выдохнет огонь. Ну как в таком настроении возвращаться домой? Нет уж! Он пойдёт теперь гулять, будет шататься по улицам до тех пор, пока не упадёт, истощённый, в каком-нибудь переулке всем на потеху.
    Злость не оставила его и спустя четыре часа, когда ноги в тесных туфлях взмолились о пощаде. Виктор Иванович подумал, как смеялся бы Мишка, имей он возможность забраться в голову и прочитать его мысли, но это только подкинуло дров в печку его ярости. Этот сопляк! Все они — неблагодарные сопляки. Он... Он...
    Виктор Иванович так и не смог придумать, за что его стоило бы уважать. Он прожил жизнь, бесцельно цепляясь за завтрашний день, втайне уверенный — вот тогда-то и случится нечто, что поставит меня на голову выше всех остальных... что-то, что заставит уважать самого себя.
    Губы старика шевелились, глаза вращались в орбитах. Он не отдавал себе отчёта, куда направляется. Переходя Новокузнецкую, он едва не запнулся о трамвайную шпалу. Бродячие собаки, тряся хвостами, присоединялись к его шествию. Помидоры, которыми низенький таджик торговал на перекрёстке, лопались в голове, как маленькие белые ягоды, которые в далёком, ярком (пусть даже послевоенном и голодном) детстве Виктор Ива... Витька с товарищами по играм бросал на землю и с весёлым смехом топтал. Надо же — сколько лет прошло, а он так и не удосужился узнать, как называются эти ягоды. В пору Витькиной юности их называли просто беляшами, беляшиками — не смотря на то, что есть их было нельзя.
    Теперь дети занимаются другим. Старик замер на несколько секунд, чтобы бросить взгляд на изукрашенную граффити стену. Эк ведь разрисовали! Даже таблички с номером не разглядеть.
    Солнечный свет вдруг стал особенно болезненным. Старик сделал шаг влево — так, чтобы четырнадцатиэтажка, отстроенная недавно на перекрёстке со Старым Толмачевским переулком (на самом деле, довольно давно, но даже по прошествии времени многие вещи и события казались старику раздражающе свежими) загораживала солнце. Легче не стало. Кто-то надавил на клаксон — Виктор Иванович стоял на проезжей части. Он не обращал никакого внимания на то, что происходит вокруг — глаза не отрывались от высотки, будто там, за блестящими голубыми стёклами, показывали смешные и грустные моменты из уходящей его жизни. А потом высотка вдруг качнулась и, словно палка в руках хулигана, врезалась прямиком в темечко старика. Он кулем рухнул на асфальт.
    Собралась толпа. Хлопали дверцы машин. "Сердечный приступ! " — вопил кто-то. Потом кто-то сказал: "ну разойдитесь же, дайте ему воздуху! "
    Странно, но Виктор Иванович всё слышал, пусть и не чувствовал своего тела. Мир перед глазами двинулся — кто-то попытался его поднять, но кто-то другой сказал: "не трогай! Можешь сделать ещё хуже". А потом внезапно, вдруг, как удар током, всё вернулось. Виктор Иванович замахал руками, будто стараясь разогнать невидимый пар из чужих ртов. Поднялся; со всех сторон к нему тянулись руки, готовые поддержать.
    — Да всё со мной в порядке, — сказал он, отряхивая брюки спереди и не замечая, что сзади они почернели от пыли. — Вы что, братцы?
    — Скорая уже едет, — сказал ему кто-то.
    Виктор Иванович поискал глазами среди взволнованных лиц говорившего, и, не найдя, сказал всем:
    — Себе скорую вызовете! Посмотрите на себя — толпитесь тут, таращитесь на деда, вместо того, чтобы устраивать свою жизнь. Жизнь-то она какая! Пролетит и не заметите. Идите. Ну, идите же! Делайте что-нибудь!
    — Хотели же, как лучше, — обижено сказал кто-то. — Что ты, дед? Головой стукнулся?
    Но Виктор Иванович уже пошёл прочь, бормоча себе под нос: "слава Богу, у меня её ещё порядочно осталось". Народ потоптался-потоптался, да начал расходиться. А старик, минуя раскрашенную стену во второй раз (там было изображено женское лицо), надолго остановился, потирая лоб — придя позже домой, он увидит, что там, под кромкой пепельных волос, темнеет пятно, будто какой-то пьяный ангел, перепутав его с младенцем, приложил туда раскалённый свой палец.
    Какая-то мамаша, конвоируя двоих малолетних чад, обогнула старика по широкой дуге. Девочка звонко сказала: "мама, дедушка весь грязный", но Виктор Иванович, вообще-то, любивший детей, даже не пошевелился.
    Он решил, что рисовать граффити не так уж и плохо. В конце концов — что дурного в том, чтобы принести немного цвета в жизни обывателей? Эта мысль нахлынула на него и погребла под собой, словно гигантская океанская волна.
    Виктор Иванович никогда не пробовал рисовать. В детстве он был слишком занят происходящим на улицах, чтобы марать карандашом к бумагу. С бумагой, кстати, был дефицит, как и с пишущими принадлежностями. Коробку цветных карандашей он бы с огромным энтузиазмом выменял на буханку хлеба. Только один раз изобразительное искусство пребывало от него так близко, что можно было втянуть ноздрями запах масляных красок — когда уличной компанией в пору буйной молодости таскали за ухо возвращавшегося из мастерской художника, надеясь стрясти с него немного денег. Получили, правда, только мятую с одного боку грушу, которую потом разделили на четверых.
    Вспомнив всё это, старик сказал себе: "ну и что? " Руки растут из правильного места, в голове, говорят, у всех всё одинаково — так назовите мне хоть одну причину, по которой я не могу стать уличным художником?
    Закончив монолог, Виктор Иванович огляделся по сторонам в поисках кого-то, кто мог бы ему возразить. Полицейский с подозрением смотрел на него из окна патрульной "нивы", но в конце концов махнул рукой и уехал. Мало ли бездомных и чокнутых в столице?
    "Да ты просто старый", — сказал бы Мишаня, и засмеялся, вытянув губы, как обезьян.
    — Да, я старый, — ядовито сказал старик. Он не замечал, что говорит вслух. — Но я же не пропавший без вести, верно? Не мёртвый и не торговец с лотка банными принадлежностями, бородатый, толстый и улыбчивый. Этот и без того доволен жизнью — ну куда ему рисовать? Я могу держать в руках кисти. Или чем они это делают?.. Не из воздуха же, в конце концов, появляются эти картины?
    Женщина на стене вдруг пошевелилась, и, как будто бы, даже вздохнула. Вообще-то она спала. Стена, служившая ей простынёй, зияла в нескольких местах глубокими складками. Кожа отливала фиолетовым, текстура кирпича напоминала следы от угревой болезни на щеках подростка. Чёрные пряди падали на лицо, как клубы дыма. Губы подкрашены ярко-синим, а прямо под ухом (скрытым волосами) было забранное решёткой окно полуподвального помещения — выглядело оно, как украшение, серьга в ухе незнакомки. Кто она? Почему спит на улице? Старик разглядывал неё, сжав губы, будто надеялся взглядом разбить банку с секретами. Черты лица казались странно знакомыми.
    — Кто тебя нарисовал? — спросил Виктор Иванович, дотронувшись до закрытых глаз незнакомки.
    Над его головой открылось окно, показалась голова мужчины средних лет, голые, заплывшие жиром, красные плечи его дышали жаром. Он закурил и посмотрел на старика.
    — Вот-вот. Руки бы оторвал, — сказал он.
    Старик, не поднимая головы, пошёл прочь.
    Никто никогда не видел, как появляются рисунки на стенах. Будто один дом решает похвастаться перед другим — но не именитым архитектором, богатым внутренним миром (читай — жильцами), или табличкой с упоминанием о герое мировой войны, который выгуливал здесь свою собаку — а страстью, из тех, что невозможно держать внутри — она разноцветными пятнами расплывается по коже и кажется, пачкает даже воздух.
    — Я вас поймаю, — сказал он, поднимая глаза и видя, что все крыши пестреют надписями и рисунками, будто спины диковинных птиц. Как он раньше этого не замечал? В мире столько вещей, мимо которых проходишь, не возбудив в себе ни капельки интереса. Виктор Иванович отчего-то решил, что начал жить в обратном направлении. Это было необычно; казалось, будто что-то ворочается в пищеводе и щекочется под сердцем.
    Он вернулся домой, но уже вечером вновь снялся с места. Безделье доставляло старику почти физические муки. На экране телевизора бессмысленно сменялись картинки; ковыляя в туалет, Виктор Иванович видел их призраки на стенах, потолке, изгибах керамической посуды. Квартира, будто замотанная в кокон безвременья, впервые за несколько лет распахнула крылья окон — через немытые стёкла было плохо видно двор, нагромождение мусорных ящиков и детскую площадку, облюбованную бродячими собаками и бездельниками вроде Мишки. Жилы как будто по одной вытягивали из тела. Любая еда, упав в желудок (казавшийся иногда старику пыльным мешком) тут же просилась обратно.
    Мысль о том, что он мог бы научиться рисовать, не покидала ни на минуту. Постой-постой... кто сказал, что уже поздно? Чтобы найти уличных художников, нужно выйти на улицу — это ясно даже ослу. В благополучных районах их нет — это тоже ясно. Значит, Виктор Иванович должен идти туда, где любой источник света как маяк, где набравшееся дешёвого портвейна эхо бродит переулками, обивая углы и хрипло подражая голосам людей и зверей. Где слышен визг покрышек, а музыка похожа на грохот, который издаёт крыса, посаженная ради забавы в жестяное ведро.
    И Виктор Иванович, пенсионер с шестнадцатилетним стажем, был готов туда идти.
   
    Когда мамы, одна за другой, начали высовываться из окон и кричать своих детей со двора, он решил: пора! Сунул ноги в туфли, достал зачем-то из шкафа коричневый пиджак, слишком длинный и нелепый по меркам современного мира, которому важно, чтобы шаг был шире, чтобы ничего не стесняло движений. Сунул во внутренний карман блокнот и ручку и вышел на улицу. Бабульки, выведшие друг друга на вечерний променад, притихли, провожая его взглядами, а потом заговорили — все разом.
    Впрочем, Виктор Иванович не слышал, о чём. Он запрыгнул в первый попавшийся трамвай, прошёл вперёд, где сидели едущие с базара на Валовой женщины с сумками. Встал спиной к движению возле кабины водителя и придерживаясь за поручни.
    — Приветствую, дамы! — сказал старик, и, когда все взгляды обратились к нему, громко спросил:
    — Не скажете ли мне, где можно встретить алкоголиков и наркоманов?
    — Алкоголиков и наркоманов? — переспросила пожилая женщина, что сидела прямо перед ним. Она видела перед собой похожего на высохшую ветку деда, одетого неопрятно, но празднично. По моде семидесятых или восьмидесятых. Стоя на месте, он шаркал ногами так, будто был готов выскочить из трамвая и куда-то сию же секунду бежать. Седые волосы, торчащие из-за ушей, шевелились, как усы старого кота, который с печки наблюдает за допивающей из его миски молоко мышью. Она решила, что он немного чокнутый — вы посмотрите только на эти глаза, похожие на догорающий фитиль немецкого снаряда!
    Старик подался вперёд, нависнув над женщиной, будто собирался зубами сорвать с её головы берет.
    — И уличных художников. Вообще-то, мне нужны уличные художники. Не поверите: никогда не интересовался подобным сортом народа, но вот… вдруг приспичило.
    — Да они же везде!
    — Где? — старик завертел головой, как будто ненаглядные его художники могли спрятаться, например, под сиденьями.
    — Да вот же! Весь трамвай изрисовали. И на улице... вон, посмотри! Вся Москва в краске. Стоит только глаза разуть, сразу увидишь — нарисовано, или написано, басурманскими такими буквами. Американщина, везде американщина! И черепа рисуют ведь, и срам всякий, креста на них нет!
    Проехав полный круг и мило беседуя со старушкой (которая, найдя благодарного слушателя, давно уж забыла, где ей выходить), Виктор Иванович заметил, что снаружи мелькают знакомые улицы. Он сошёл на своей остановке, посмотрел по сторонам, пожал плечами, и пошёл, следуя заветам оракула улиц, куда глаза глядят.
    Был уже поздний вечер.
    Возле разливных зажглись фонарики, на ступенях их сидели припозднившиеся (или, напротив, ранние) выпивохи. Когда мимо проезжала патрульная машина, они начинали беспокойно шевелиться, прятали пластиковые стаканчики за спину. Старику они казались пауками, которые разглядывали пролетающих мимо мух.
    Сам он шёл, сгорбившись и засунув руки в карманы. Сворачивал из одного переулка в другой, пугал роющихся в мусоре кошек, поднимая подбородок и жуя губами, заглядывал в окна. Иногда там были видны только гардины, или же люстра и кромка обоев у потолка, красных, голубых, серых, как мышиная шерсть, иногда же стариковский глаз подмечал крошечные вещи, которые заставляли его волноваться. Это были цветы на подоконнике в изящной вазе. Или снежинки, вырезанные детской рукой и наклеенные на стекло. Или висящие на стене фотографии. Или тени сидящих на диване людей, зыбкие из-за меняющейся картинки на телевизоре — судя по пятнам на потолке, там шли мультики, а люди на диване были самой настоящей семьёй.
    Виктор Иванович долго не мог понять, отчего они вызывают внутри такое тёплое, обширное, как наполняющийся газом волшебный шар, ответное чувство, а потом понял: это та большая рыба, которую он, незадачливый рыбак, не сумел подманить своей приманкой. Вместо лиц родителей в голове были белые пятна: он не видел их с восьми лет. С дальними родственниками, воспитывавшими его первые годы, связи давно прервались. За плечами Виктора Ивановича был развод: он пытался построить личную жизнь в шестидесятых, но за мелкое хулиганство попал на несколько месяцев тюрьму, и тот брак не состоялся. Второму тоже не было суждено быть — хотя начиналось всё очень радужно. Одинокий сорокалетний мужчина встретил одинокую, тоже немолодую, женщину. Были встречи, тёплые вечера парках, круассаны с начинкой… воспоминания о тех временах мужчина пытался потом слизать с рук так же просто, как повидло.
    На миг Виктору Ивановичу показалось, будто по его правой руке в кармане пальто пробежали чьи-то пальцы. Он вздрогнул, кисть заметалась, как пойманный зверёк, но кроме горсти трамвайных билетов (некоторым из которых пошёл уже четвёртый десяток лет) ничего не нашла.
    — Что за чертовщина? — спросил себя старик, и пошёл прочь. Руки из карманов он вынул.
    Почти до самого утра он бродил от одного редкого фонаря до другого, пугая заседающую на скамейках молодёжь и бездомных, гоняясь за своей же тенью, которую то и дело принимал за кого-то другого. Она обливала стены чёрной краской и издевательски исчезала, стоило старику приблизиться.
    Наверное, домашняя обстановка и вязкий, как засахарившийся мёд, сон до полудня должны были в конце концов привести его в чувство. Стереть вчерашний день, как неудачный набросок, вымарать лезвием, как помарку в тетради. Но кто-то там, наверху, ответственный за порядок всего сущего, видно, махнул на старика рукой. Сказал: "Да он, вроде, не страдает".
    Первое, что увидел Виктор Иванович, когда открыл глаза, были настенные часы, большая стрелка которых только что качнулась в обратную от привычного хода вещей сторону. Глаза слезились; воспоминания о вчерашнем дне же, напротив, были чисты, как слеза. Каждую мелочь можно было разглядывать бесконечно, будто находилась она в музее, под стеклом и неусыпным контролем бабушек-смортительниц. Старик мог бы всё забыть — память последние годы всё больше напоминала захламленную тёмную кладовую, в которой не было совершенно ничего важного — но моментально вспомнил, только взглянув на эти часы. Да, всё так, просто и удивительно одновременно. Он хочет рисовать на стенах.
    Следующим вечером Виктор Иванович вновь вышел на охоту. На этот раз повезло больше. Он встретил парня лет тринадцати, который совершенно точно рисовал что-то на стене. При появлении старика он спрятал руки (вместе с пишущим предметом) в карманы, ощерившись, как дикая кошка.
    — Я не причиню тебе вреда, — поспешил уверить его Виктор Иванович, и коротко, как мог, поведал о своём увлечении.
    — Это просто тэги, — сказал паренёк. Глаза его стали, как пятирублёвые монеты. Он мог легко убежать, но при виде странного старика, который в свете карманного фонарика, казалось, рассыпается прямо на глазах, как песочная фигура, у него, видно, отнялись ноги. — Понимаешь, дед? У меня есть ИМЯ, ник, и я пишу его везде, чтоб все знали, что я здесь был. Что это моя территория.
    Волшебный пишущий предмет оказался маркером. Виктор Иванович попросил попробовать, и нарисовал крохотное чёрное пятнышко. Это было похоже на семечко, из которого вот-вот ринется вверх, к солнцу и теплу, живой отросток. Может, он станет настоящей картиной?
    Но точка так и осталась точкой.
    — И только? — разочарованно сказал старик.
    — А ты что, думал, я здесь людей убиваю? — завопил за его спиной уличный художник. — Дай, покажу.
    Он отобрал у старика маркер, быстро, размашисто расписался на стене, прямо поверх чужого рисунка... нет, такого же тэга, ещё более заковыристого и гораздо больших размеров — теперь-то Виктор Иванович понял, что обозначает большинство аляповатых рисунков на стенах! Тоже тэги, только исполненные краской.
    Про настоящих художников парень слыхом не слыхивал. Всё, чем он сумел поделиться со стариком — несколько прозвищ, которые больше напоминали имена героев из сказок.
    — Никогда никого из них не видел, — сказал парень, почесав в затылке. — Может, эти твои картинки, дед, и вправду появляются из воздуха?
    На следующее утро Виктор Иванович пошёл в строительный магазин и купил ведро краски и кисточку. Это были решительные меры (по правде говоря, он никогда ещё не чувствовал в себе такую решимость), но ситуация того требовала. Старик не собирался отчаиваться, но его, как влюблённого подростка, который задался целью подобрать избраннице на день рождения подходящий подарок, всё больше беспокоила бесплодность поисков. Годы, как составляющие икебану цветы, складывались в десятилетия — пора было бы понять, что наполнить их тем, чем хотелось бы, так сразу не получится.
    Но старик не желал понимать.
    Он пришёл на то же место днём, чтобы поболтать с женщиной, торгующей семечками из своего окна (она жила на первом этаже) и передающей их при помощи половника, примотанного к черенку швабры, покупателям внизу и в окна дома напротив. Виктор Иванович хотел изучить место, где он будет рисовать. Что ж, если художники не хотят попадаться ему на пути, он сам попадётся художникам.
    Когда женщина отправилась спать, задёрнув шторы и оставив старику чашку с горячим кофе ("не знаю, чего вы здесь ждёте, но так, хотя бы, не замёрзните. А чашку потом просто поставьте на карниз"), Виктор Иванович достал из пакета свои покупки, открыл банку с краской. Вдохнул запах, словно надеясь, что сможет разбудить таким образом какие-то скрытые таланты, и, окунув туда кисть, сделал мазок — прямо поверх старых объявлений, рекламирующих услуги сантехника и загадочного "IT-мастера", поверх работы штукатура, который был слишком неуверен в себе, или просто ленив, чтобы сделать всё ровно.
    И тотчас рядом, как джины из разбитой лампы, появились люди. Словно старик вызвал их своим упрямством и намерением, как нетерпеливый пассажир, соскочивший с перрона и пошедший навстречу поезду.
    Он отошёл в сторону и начал наблюдать. Их было двое — оба в мешковатой одежде, будто в старинных водолазных костюмах, трубки которых водосточными трубами устремляются к поверхности. На него не обращали внимания — мало ли чокнутых в округе? Ребята просто делали своё дело — один прикладывал к стене куски картона или какого-то другого плотного материала, как трафареты, другой разбрызгивал краску, подсвечивая себе крошечным фонариком. Словно дикие звери, ворчали баллончики — мужчине казалось, они, огрызаясь друг на друга, бросаются на стены. И действительно, та покрывалась трещинами, а потом рушилась, становясь проходом куда-то в другой мир, прекрасный и резко пахнущий краской. Художники оглянулись, чтобы удостовериться, что не нарушили тихого равновесия ночи, что старик не побежал искать полицейских, а тихо сидит возле мусорки на коробке из-под стиральной машины, закурили, передавая друг другу зажигалку. Они молчали, словно соблюдая до конца некое таинство, без которого произведения искусства не получится. Вспышка зажигалки била по глазам, но Виктор Иванович их не закрывал нарочно — он пытался разглядеть свежий рисунок. Грёзы проплывали перед ним цветными облаками и старик тянул к ним руки, надеясь испачкать хоть кончики пальцев, и в то же время боясь повредить рисунок.
    Когда он очнулся, художников уже не было, зато на коленях лежало несколько пятидесятирублёвых бумажек, прижатых, чтобы не унесло ветром, пустой консервной банкой. Холод запустил длинные пальцы под пиджак, пожарные лестницы выделялись на фоне кирпичной стены и неба (такого же цвета), как шрамы. Казалось, вот-вот наступит утро... вот-вот, но не прямо сейчас. Виктор Иванович поднял себя на ноги и заставил шагать домой. Кости ломило — то, что он принял бы прежде за разрушающие организм явления, горькую пилюлю старости, которая медленно растворяется внутри его тела, теперь было чем-то другим, чем-то, больше похожим на зуд завтрашнего дня, словно вот-вот должно случиться что-то великое, что изменит твою жизнь навсегда.
    И старик верил этому чувству. Он болел, но это была хорошая болезнь.
    Во дворе спрашивали: "что с тобой, Иваныч? Ходишь, как сам не свой. Слышал, ты грохнулся в тот вторник посреди дороги. Может, забыл подобрать с асфальта мозги? Может, стоит сходить поискать? ".
    — А вдруг я себя нашёл? — ворчливо отвечал Виктор Иванович.
    Старик был там и на следующую ночь, когда художники-водолазы вновь спустились на невообразимые глубины, где он, придонная каракатица, теперь обитал. На этот раз они его не заметили — всё внимание было сосредоточено на картине, обновке придонного царства, где пятна цвета накладывались друг на друга и придавали планетам и созвездиям ("Космос, — подумал Виктор Иванович. — Что ж... я никогда не смел подумать о том, что мог бы стать космонавтом. Впрочем, я никогда не смел подумать и о том, что стану художником") вектора движения. Они добавили несколько штрихов сверху, работая тихо, молчаливо — только трафареты стукались друг об друга с костяным звуком.
    Когда они удалились, Виктор Иванович, всколыхнув придонный ил и спугнув тощего помоечного кота, выбрался из своего укрытия и пошёл следом. У художников были припрятаны велосипеды, старик же воспользовался скутером, хозяин которого пошёл в ларёк купить пива, неосмотрительно оставив ключи в замке зажигания и даже не заглушив мотор. Не смотря на то, что дед не садился за руль транспортного средства с девяносто третьего, когда продал свою "волгу", он легко разобрался с управлением, и, к тому времени, как незадачливый хозяин открыл рот, чтобы закричать, уже скрылся за углом.
    Ночные велосипедисты привели его на Шаболовку. Он было потерял их, когда звяканье велосипедной цепи и скрип оси растворились в каком-то из переулков, но в конце концов нашёл по едва ощутимому флёру, разлитому в воздухе — там был растворитель для краски и что-то ещё, от чего в груди у Виктора Ивановича становилось тепло — так, будто возле сердца оборвался какой-то сосудик.
    Здесь был бетонный забор, а за ним, судя по гулу, трасса. Был какой-то нежилой, и, судя по всему, давно заброшенный ангар. Дальше — ещё один забор, из-за которого торчали рога трамваев, будто обитатели городских джунглей собрались там на водопой. Виктор Иванович вспомнил, что там располагается трамвайное депо. Несколько нелепых двухэтажных домов с заколоченными окнами, а ещё — стоящий на спущенных шинах доисторический ящер, на морде у которого было выгравировано: "ЛиАЗ". На пухлых боках его не было живого места — будто его накрыли ковром с бешкекских базаров.
    — Вот это да! — сказал себе Виктор Иванович. Он не мог даже представить, что в Москве есть такие места — как и то, что он будет восхищаться подобными трущобами.
    Несколько человек сидели на ступенях одного из заколоченных домов, под пыльным, похожим на медвежью лапу, фонарём. Огоньки сигарет мерцали, словно летающие над невидимым костром искры. Среди них были и велосипедисты — транспортные их средства сложены возле одной из стен. Увидев старика и узнав его, они насторожились, явно ожидая подвоха.
    — Ты не заблудился ли, папаша? — крикнул кто-то.
    Виктор Иванович приблизился, бессмысленно разевая рот, как рыба, брошенная из аквариума в пруд. Наконец, он справился с собой и сказал, кивнув на граффити.
    — Я хочу рисовать.
    Он увидел, как ребята снисходительно заулыбались, переглядываясь.
    — Куда тебе, дед. Ты же уже старый, — сказал здоровяк с косматой, неопрятной бородкой. Лицо у него было рябое — сначала старик решил, что это угревая болезнь, но позже, приглядевшись, опознал там крапинки синей краски. Это был, определённо, один их тех, кого он только что преследовал.
    Молодые люди вернулись к своим сигаретам, решив, что чудной старик сейчас развернётся и уйдёт восвояси. До чего странные люди! На зубах хрустел ледок, в котором, приглядевшись, Виктор Иванович в конце концов опознал пивные бутылки. Между собой они громко сквернословили и смеялись, будто это последняя ночь, а завтра все скабрезные шутки исчезнут из этого мира.
    Чтобы вернуть их внимание, Виктор Иванович полез в карман и извлёк ворох мятых бумажек.
    — Вы, кажется, это потеряли. Здесь... э... сто пятьдесят рублей.
    Одна из девушек смутилась.
    — Это для вас.
    — Я что, похож на попрошайку? — закричал Виктор Иванович, потрясая зажатыми в кулаке деньгами. Сейчас старый он и новый говорили одновременно — он не принял бы подачки ни тогда, ни сейчас.
    — А на кого же ты ещё похож? — холодно спросил один из парней. Этот — с длинными светлыми волосами, по моде восьмидесятых, а линия подбородка и крылья носа — изящны, как изгибы старинной вазы. Такие черты куда больше подошли бы женскому полу, и, словно отдавая себе в этом отчёт, молодой человек компенсировал внешность характером.
    Виктор Иванович вскинул голову. Вот и ещё одно отличие между позавчерашним стариком и стариком теперешним — тот спокойно возлежал на перинах своей старости, и, если уж вынужден был с них привстать, чтобы сказать кому-то что-то резкое, то скоро без сил опускался обратно. Теперешний Виктор Иванович другой. Он готов был кромсать эту перину и всех, кто подвернётся заодно под руку, пускать пух по ветру.
    — На того же, на кого и вы, — резко сказал он. — Думаешь, вот ты, волосатый, похож на добропорядочного члена общества?
    Сделав несколько шагов, старик скомкал деньги и швырнул девушке в лицо. Сказал, хрипя, как больная ворона:
    — Я хочу увидеть, как вы рисуете эти картины. Откуда вы их берёте? Вам они снятся? Это оттуда столько красок, оттуда эти лица и пейзажи, да? Я не вижу сны, я вижу только черноту. Хочу её закрасить.
    Здоровяк подошёл к старику, угрожающе двигая плечами.
    — Да откуда ты только взялся? — сказал он, и, взяв его за воротник, поволок прочь.
    — Не трогай меня! — хрипел Виктор Иванович, молотя его руками в грудь. Подумать только — руки в кулаки он не сжимал уже лет тридцать! Хорошо бы весь гнев и боевой задор которые пропадали зря все эти годы, сейчас были здесь! Но нет, они давно упорхнули. И всё, что он смог сделать, это оторвать пуговицу с кофты здоровяка.
    — Отпусти его, Мачо! — кричала сзади девушка.
    Виктор Иванович почувствовал, что бородатый Мачо послушался. Он разжал руки. Полёт был недолгим, а падение — болезненным. Рёбра гудели, как шпалы под колёсами паровоза. Старик пустил слюну в выбоину в асфальте, словно хотел наполнить это пересохшее море солёной водой.
    — Нельзя же так обращаться со старыми людьми! — услышал он над собой женский голос. — Он, может, войну прошёл!
    Мачо что-то пробурчал. Судя по голосу, он удалялся. Зато снова встрял длинноволосый :
    — У меня дед прошёл. Он сейчас едва пальцами на руках шевелить может. Ходит под себя, и сиделка всегда при нём. А этот — скачет, как ошпаренный. Готов спорить, он даже мясо жуёт своими зубами.
    Бросив на своего приятеля полный презрения взгляд (тот в ответ скорчил высокомерную мину), девушка помогла старику подняться. Она была миниатюрной, но крепко сбитой, с хитро завязанными на затылке волосами и маленькой грудью, почти неразличимой под балахоном. Кажется, жест старика (как он сейчас понимал, не слишком красивый) не оскорбил её, но в каждом её движении скользила неловкость — так выглядит человек, который, получив в руки хитрую китайскую заводную игрушку, не знает, как с ней обращаться, чтобы не сломать.
    — Простите моих друзей! — сказала она, выбивая пыль из пиджака. Полы его напоминали сейчас крылья доисторического ящера. — Ничего не сломали?
    Не дав ответить, она воскликнула:
    — Пойдёмте, я вам всё покажу. В этом месте нет никакого секрета. Оно общее! Нам просто нравится здесь собираться. Здесь редко кто-либо бывает... а такой, как вы — и вообще в первый раз.
    Виктор Иванович чувствовал себя довольно сносно. Он хотел погрозить вслед Мачо кулаком, но решил, что каких бы обещаний сгоряча не дал, вряд ли сможет их выполнить, поэтому просто выругался сквозь зубы, сплюнул и позволил девушке взять себя под руку.
    — Меня называют Гаечкой. Или Гайкой. Как ту мышку в мультике... а, вы, наверное, даже не знаете!
    Она изрядно смутилась, но смущение было похоже на мыльный пузырь, и просуществовало не больше нескольких секунд. Потом она сказала шёпотом:
    — Вообще-то меня зовут Машей, но в среде руферов и уличных художников все знают меня, как Гайку. А наша группировка зовётся кланом. КЛАН! — сказала она с выражением, так, что сразу стало понятно, что слово это для неё — не просто слово, а целый ледокол, который своей важностью взламывает льды обыденности, крушит стены повседневности — Нет-нет, не смотрите на меня так, мы не масоны и не "общество московских иллюминатов". Мы просто художники, которым тесно на бумаге.
    У Гайки оказался фонарик, и его волшебным лучом она раскрашивала стены в самые диковинные цвета, словно испачканной в краске кисточкой оставляла цветные разводы на поверхности воды. Кажется, в каждую картину можно войти, оказавшись на песке калифорнийского пляжа прямо перед рассветом, или глубоко в море, на утлом рыбацком судёнышке, управляемым единственным человеком — тобой. Старик плохо разбирал, что там изображено, в голове сами собой возникали картины — будто кто-то включил проектор, транслирующий слайды из далёкого прошлого. Вспышка фонарика, голос девушки: "А вот это нарисовал Мухомор — вон, кстати, и он стоит, "Страйк" пьёт... Я каждый раз говорю ему, что эта гадость его погубит! " Темнота. Снова вспышка. "А вот это — очень старая работа, когда мы сюда пришли, она уже была. И очень хорошая. Автор неизвестен, и чей это портрет — тоже. "
    — Эй, Гайка! — позвали её наконец. — Долго ты ещё будешь с ним возиться?
    Девушка заволновалась.
    — Ой, мне пора! Вы как, доберётесь сами?
    Не дождавшись ответа, она исчезла. В смешанных чувствах Виктор Иванович побрёл домой. Он забыл про Мачо, забыл про скутер, которого не оказалось там, где старик его оставил. Может, он, как потерявшийся щенок, бросился навстречу проходившему мимо полицейскому патрулю, а может, заметив бесхозный агрегат, его взял покататься кто-то ещё. Ключи Виктор Иванович так и оставил в замке зажигания.
    Он не был разочарован — не каждый день судьба даёт тебе увидеть то, что ищешь. Если бы некто, кому Виктор Иванович не смел соврать, попросил его говорить начистоту, старик бы без колебаний признался — этого не было ещё ни разу. Впрочем, если быть совсем откровенным — Виктор Иванович, даже подозревая, что земля под ногами богата на клады, ни разу не брал в руки лопату. Возможно, считая это бесполезной тратой времени. Возможно, по какой-то другой причине. Сейчас он об этом не думал.
    Следующим вечером старик пришёл с ведром краски и кисточкой, которые подобрал наутро там же, где оставил. Никого не было — кажется, в заколоченных домах избегали ночевать даже бомжи. Наверное, габариты Мачо и волчья злость в глазах длинноволосого его товарища (Гайка назвала его Севером, и старик почувствовал себя зябко и неуютно — ровно как на северном полюсе) служила лучшим поводом избегать этих мест. По водосточной трубе и пожарной лестнице можно было забраться на карниз, опоясывающий вторые этажи — бесчисленное количество натянутых на деревянные и металлические рамы холстов, для тех, кому забора и стен домов уже мало.
    Асфальтом брезговали. Кому нужно это дырявое, неудобное полотно? "Как раз для меня", — решил Виктор Иванович. Он не знал, с чего начать — так и сидел в нерешительности, помешивая кисточкой краску, пока не
    пришли Мачо и Север — последний глянул на старика сверху вниз, будто не на человека, а на брюкву, выросшую посреди посадок клубники. Здоровяк же задержался.
    — Значит, ты и вправду хочешь рисовать? — спросил он.
    Виктор Иванович разглядывал потёртые носы его кроссовок.
    — Молодой человек, в своей жизни я рисовал только на полях телевизионной программы. Если передача интересная — тогда человечков. Разных — пляшущих, как у Артура Конан Дойла, сидящих в кресле, бегущих, стоящих на светофоре. Если не интересная, то квадраты и кружки. Дальше этого у меня никогда не заходило.
    — Зачем тебе тогда стены? Север, например, художку закончил. Да, Север? Девчонки рисуют с детства. Все шли к этому по-разному, и вот что я считаю: не пройдя этой дороги, шедевра не нарисуешь. Многие сходили, не выдержав дистанции, — он сделал движение руками, будто колотит грушу. — Или падали в нокауте. Не мы их нокаутировали — им просто не хватило упорства или времени. Так что занимайся-ка пока своей наскальной живописью в газете и не лезь не в своё дело.
    Виктор Иванович, как будто, его не слышал.
    — А ты?
    — Я начинал с тэгов, — сквозь грозовые облака бородки вдруг проглянула смущённая улыбка. Мачо опустил руки. — Но когда расстался с девственностью, понял, что стал взрослым и что это уже не мой уровень. Не утверждаю, что здесь есть связь, просто так совпало. Тогда всё бросил и пошёл учиться — у друзей, у художественных журналов, у интернета... везде понемногу. Кисти и баллончики весь день из рук не выпускал — было такое.
    Старик огляделся.
    — Где твоё?
    Здоровяк потёр руки. Посмотрел по сторонам, а потом, взяв старика за локоть, подвёл его к стене ангара.
    — Вот это.
    — Что это такое?
    Старческая рука дёрнулась к нагрудному карману. Обнаружив, что очки остались дома — вместе с клетчатой рубашкой на трёх пуговицах, Виктор Иванович приблизил лицо к стене, чуть не коснувшись её носом. Даже если б он владел языком, смысл надписи вряд ли стал бы более доступен. Похоже на план резиденции безумного учёного, спроектированный им самим. Вряд ли у кого-то повернулся бы язык назвать рисунок ребяческой выходкой. Было использовано как минимум пять цветов, контуры букв плавные, словно автомагистрали, они переплетались между собой, словно сцепившиеся в драке кошки.
    Мачо пожал плечами.
    — Я значительно продвинулся со времени чёрных маркеров, нелепых закорючек и необходимости драпать при каждом шорохе. Теперь я не убегаю. Совсем. Спокойно рисую, а если приходят меня брать, сам иду в отделение. Потому стараюсь не рисовать там, где может помешать случайный прохожий.
    Похожие на воронью лапу пальцы стиснули рукав Мачо — старик сделал попытку развернуть здоровяка к себе. Здоровяк пребывал в радушном направлении и совершил требуемый манёвр. Он был в своей бесформенной кофте с капюшоном, руки тонули в ней, словно в горячем песке, и это тепло напитало Виктора Ивановича уверенностью.
    — У меня нет времени идти, — сказал он, раздувая щёки и топорща верхнюю губу, будто старый волк, который хочет продемонстрировать молодому, что на что-то ещё способен. — Посмотри на меня! Я дряхлый, трухлявый, как пень. Я буду бежать... если не получится, если откажет одна нога, то прыгать на другой. У меня есть кисточки и краска. Покажи мне, с чего начать, и я начну.
    — Ты чокнутый, — сказал Мачо. Под кофтой сердито вздымалась грудь — он с трудом удерживался от того, чтобы стряхнуть с себя старика.
    — Просто не хочу терять время, — прохрипел Виктор Иванович.
    — Послушай, дед. Мы все только и делали, что теряли время. Севера, например, выгнали из дома после того, как родителям пришлось забирать его из полиции. Поймали на улице, он как раз рисовал стену на Маросейке. Нашёл, куда сунуться. У него очень состоятельные родители. Отец — большая шишка. Не смогли простить, когда он сказал, что всё равно пойдёт на улицу и будет рисовать. И ведь сдержал слово! Вернулся и дорисовал — может быть, ты видел, там олень с человеческим лицом, и подпись — СЕВЕР... Теперь Север живёт у меня. Так же и остальные. У меня четыре привода. У Ленки два... Мы теряли время, сидя в изоляторе, теряли время, распространяя листовки или работая на стройке, чтобы немного заработать себе на жизнь — руки Мачо сжались на плечах старика. Самообладание его шаталось, как больной зуб. — Теряли время в пустых мечтах и размышлениях — что же ждёт нас там, впереди? Всё это сделало нас такими, какие мы есть. Без потерь времени, без того, чтобы после тяжёлого рабочего дня тащиться в ночь, в трущобы, чтобы испортить пару стен, нет нашего ремесла.
    — Вы делаете, что хотите. И что любите.
    — Не без этого, — Мачо моментально остыл. Ухмыльнулся, показав красные дёсны. — Ну ладно.
    Он закусил большой палец, глядя сверху вниз на старика и будто спрашивая себя: "как меня угораздило во всё это ввязаться? "
    — Все мы начинали с тэгов. Значит, для успешного начала тебе нужно имя, папаша. И желательно, покороче. Не писать же на всю стену паспортные данные. Кстати, как там тебя кличут?
    Виктор Иванович назвался. Волосы на его макушке шевелились от возможностей, которые несло в себе "ну ладно" Мачо. Отвлёк их велосипедный звонок. Прикатила, поскрипывая осями на своём прогулочном "форварде" Гайка. Увидев старика, она вскинула руки в приветствии.
    — Думала, вчера вы просто улизнули из дома престарелых. Что сегодня вас уже не выпустят, или вы сами не захотите прийти... или уже про нас забыли.
    Виктор Иванович подумал о старушках на лавочке.
    — Я оттуда уволился. Что толку с ними возиться? Они уже стоят обеими ногами в могилах, держат в руках по веслу и только и говорят: "оттолкни нас, пожалуйста, от берега".
    Девушка сверкнула улыбкой.
    — Я ни за что бы не поверила, если бы мне сказали, что я увижу вас вновь, но... захватила кое-что из дома. Так, на всякий случай.
    Пальцы развязали тесёмки на рюкзаке, на свет появилась книга в твёрдой, потрёпанной обложке.
    — Это по основам изобразительного искусства. Когда она попала мне в руки, всё изменилось. Я изменилась. Можете сами проверить. На передней корке там то, что я рисовала до того, как серьёзно взялась за художественное мастерство. А на задней — то, что после.
    Виктор Иванович проверил. И правда, впечатляет. Потом открыл книгу на середине и прочитал абзац про построение перспективы.
    — Слишком сложно для такого динозавра, как я.
    Север, занятый принесением в жертву своему волчьему аппетиту пакетика с сушёными сухарями, поднял голову и сказал:
    — Послушай, старый ленивый хрен! Хочешь ты учиться, или нет? Если нет, то почему бы тебе не убраться от нас подальше?
    Мачо сделал большие глаза (в сочетании с угрюмым изгибом его рта это смотрелось комично) и зашептал:
    — Север терпеть не может, когда кто-то лезет в его любимое дело, не имея способностей даже к самым элементарным вещам.
    Виктор Иванович перелистнул страницу. Он старался не обращать внимания на Севера, чьи манеры склочного вестгота самым иррациональным образом мешались с манерами заносчивого римского патриция. Эти двое как будто дрались в его тощей грудной клетке не на жизнь, а на смерть. У старика гулко ухало сердце, но причиной тому был вовсе не Север.
    — Ну хорошо, я обещаю, что осилю хотя бы пару глав.
    — Да ладно. Видел бы ты, как он сатанеет при виде мальчишек-бомберов. Тех самых, кто расписывается маркером поверх наших художественных работ.
    — Но не прямо сейчас. Прямо сейчас я... я...
    Виктор Иванович хрипел, как извергающийся вулкан. Глаза его бегали; он чувствовал себя, как вдова, что рассыпала по полу коробку с любимыми пуговицами, и теперь готова грохнуться на колени, собрать все до единой и пересчитывать снова и снова, гадая, какая же закатилась в щель между шкафом и софой.
    Он действительно грохнулся на четвереньки. Кисточка в руках трепыхалась, как свежепойманная форель, оставляла на асфальте зелёные кляксы.
    — Ты похож на малыша, — смеясь, сказала Гайка.
    Виктор Иванович не ответил. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то великого, как бравый исследователь Аляски, готовый сойти с корабля на загадочную землю, которую в течение долгих недель плаванья видел во сне. Старик не мог побороть волнения, кисточки выглядели рукоятками гигантской, неповоротливой машины, которая, шурша коленными валами и ременным приводом, вращает землю и приводит в движение пласты земной коры. Впрочем, запах влажного асфальта (накануне был дождь) вместе с запахом краски сделал своё дело: в голове немного прояснилось. Виктор Иванович чувствовал себя медведем, оставляющим косолапые следы на песке; эти следы он и рисовал, пытаясь по возможности без потерь переложить на горизонтальный холст причины и возможные следствия его здесь нахождения.
    Получалось просто ужасно.
    Мачо, будто не зная, что делать, уходил и снова появлялся. В последний свой визит он ласково сказал:
    — Эй, папаша. Помнишь, я тебе говорил про тэги? Почему бы тебе не взять себе псевдоним — "Папаша"? Коротко и ёмко. Можешь пока потренироваться в его написании. Все с этого начинали.
    — Я — не все, — процедил Виктор Иванович. Прищурившись, он созерцал зелёные пятна на асфальте — как будто здесь истекло кровью инопланетное существо. Они обращаются с ним, как с безусым юнцом... впрочем, он и был юнцом, раньше времени постаревшим, облезлым щенком, прибившимся к стае. Так стоит ли злиться? Лучше расправить морщины в ушных раковинах и впитывать, впитывать тот язык, жесты и сигналы, которыми они общаются.
    Виктор Иванович решил, что он не слишком стар, чтобы учиться чему-нибудь новому. По крайней мере, не рассыпается под порывами ветра, как груда камней. Как давно он по-настоящему ничему не учился! Старик вдруг подумал: "а когда я вообще чему-то учился? " В послевоенные годы было, мягко говоря, не до учёбы. Помнится, он тогда работал на стройке, был грузчиком в совхозе, куда его пристроил один дальний родственник. Он заинтересовался электричеством и осваивал мастерство его укрощения, в основном, на собственной шкуре. Не один и не два раза общежитие, комнату в котором он занимал, оставалась без света из-за дрожащих от жадности пальцев, хорошенько покопавшихся в щитке. А почему от жадности? Да потому, что кто-то ляпнул, что, будучи электриком, можно хорошо устроиться в жизни.
    Получается, своим образованием Виктор Иванович всерьёз никогда и не занимался. Читал он, в основном, газеты — вон их сколько накопилось! А книжки, если и попадали к нему в лапы, то чаще всего откладывались на растопку старой чугунной печи лютыми зимними ночами.
    Эта мысль так поразила старика, что он оскорблённо выпрямился. Щёки будто пламенели от чьей-то пощёчины. Кто посмел его тронуть? Собственная бесхребетность — вот кто. Чувство, что ты шевелился только потому, что с тобой, как кошка с мышью, играла жизнь, а когда бросила, разочаровавшись, не стал делать ровным счётом ничего.
    Когда ребята разбрелись — кто домой, а кто рисовать — Виктор Иванович сидел на ступеньке одного из заколоченных домов, под строгим жёлтым глазом фонаря, подтянув колени к животу и уткнувшись в книгу.
    — Подкинуть до дома? — спросила в шутку Гайка. У неё не было багажника, а если бы и был, старик бы там не усидел.
    — Нет, спасибо, — сказал старик, — Я лучше на трамвае.
    Гайка посмотрела на него без улыбки, покачала головой и уехала. Упорхнула бесшумно, как ночная пичуга.
   
    Дома теперь было неспокойно. Когда Виктор Иванович закрывал глаза, его будил стук в окно. Конечно, там никого не было — просто не могло никого быть. Но этот стук звучал настолько натурально, что старик вскакивал с постели, озираясь, как бешеная лошадь. Эхо в недрах коридора звучало как-то особенно пронзительно, старые, давно уже вышедшие из моды (даже из стариковской) вещи пытались захлестнуть рукава или штанины вокруг его лодыжек. Когда Виктор Иванович открывал шкаф, ему казалось, будто комната заполняется людьми.
    В книге по рисованию говорилось, что любому художнику пристало начинать с простых геометрических форм. Видеть их в любом, самом сложном, произведении искусства — первый шаг к мастерству. Виктор Иванович старался, как мог. В лице Мишки он видел тяжёлый, унылый куб, будто сосед по вечерам уходил на какую-нибудь стройку, вставлял голову в специально оставленное для него отверстие в стене. В бутылках, которые ящиками перемещали через отверстие по приёму стеклотары, видел цилиндры. Те же цилиндры были в основе торчащих из газона уродливых вязов, которым чахлая почва и кандалы из асфальта не давали вырасти до нормальных размеров — но геометрические формы не уродливы, они были так хороши, что Виктор Иванович готов был им аплодировать.
    Он видел точёные призмы в измождённых варикозом ногах торговки цветами на углу. Видел величественную пирамиду родом будто прямиком из пустыни, которую несла на тонкой шее дворняга.
    Старик бродил по улицам и бесконечно оглядывался, готовый к новым чудесам — и новые чудеса, будто миражи в пустыне, не оставляли его ни посреди заполненной народом улице, ни в собственном подъезде.
    Скоро Виктор Иванович поставил на служение новым целям и собственную берлогу. Он вынес оттуда всю лишнюю мебель, окончательно захламив лестничную площадку, а то, что можно было выбросить в окно — выбрасывал, не стесняясь. Открылись обои, жухлые, как осенние листья — они-то и были нужны старику. Сначала кисточкой и красками, а потом и баллончиком, который пожертвовали ему уличные художники, он рисовал на любой ровной поверхности геометрические фигуры из книжки. Его увезли на скорой с отравлением парами краски, но через сутки старик оттуда пропал, чтобы найтись в безымянным переулке за трамвайным депо.
    — Ого! — сказал Мачо, увидев, как Виктор Иванович выписывает на свободной стене совершенные параллелепипеды с правильным наложением теней, — Тебе что, папаша, мало такого на улицах? Все эти дома, и вышки, и углы... будто топором рубили. Люди помешаны на точности. Я думал, у тебя другие интересы.
    Он посмотрел, как точно, одним движением, старик рисует круг, и покачал головой.
    — Однако, ты далеко пойдёшь.
    — Я уже иду, — сказал Виктор Иванович, подписав снизу: "Папаша".
    Когда пришло время перевернуть страницу и увидеть заглавие "Часть четвёртая: Соединяя фигуры" (куда Виктор Иванович, облизываясь, неоднократно заглядывал, но не позволял себе заступать), старик почувствовал себя той каплей, которая вот-вот вольётся в уличную жизнь. Он вернулся к изрисованным обоям — чтобы, используя трафареты, помочь из яиц и куколок вылупиться настоящим, живым, пищащим малышам, которые позже станут произведениями искусства. Округлые жирафы у него шагали через звёзды, кубические драконы погружали свои острые морды в океан, заглатывая галлонами воду вместе с геометрически правильными рыбками и отпуская к поверхности сонм пузырьков (на них Виктору Ивановичу особенно удались блики).
    От Нади, Гайкиной подруги, старик получил в подарок маску. Он научился, наклоняя баллончик, изменять резкость линии, смешивать цвета и ровно прокрашивать фон — всё это он постигал не из книг, а наблюдая за соратниками по улице, главным образом за девочками и Мачо. Все пальцы были в подживающих порезах от канцелярского ножа — зато трафареты с каждым разом получались всё лучше. Попробовал новомодный аэрограф, успел влюбиться в него и разочароваться: агрегат давал ровную струю краски и позволял регулировать напор, но был отвергнут из-за времени, которое терялось во время сборки и настройки аппарата. Для художественной студии аэрограф подошёл бы идеально, и старик с улыбкой пообещал себе, что если он когда-нибудь повзрослеет, остепенится, и осядет в студии, то обязательно приобретёт себе такую машинку.
    Со временем Виктор Иванович достиг настоящего мастерства в обращении с трафаретами. Он обзавёлся большой сумкой, вроде тех, в которых архитекторы таскают свои проекты, и носил в них картон, из которого прямо на месте, острыми ножницами и специальным ножом, готовил нужные формы.
    Наступила осень; он ходил теперь в шляпе и пальто, но работал всё равно на улице, делая дома только наброски в блокноте. Ему показали, где в ночные часы спят поезда, и где, перебравшись под сцепкой, можно вдоволь порисовать на вагонах, а потом, щуря усталые глаза, смотреть, как твоя картина уезжает в рассвет. Кто знает, какие места она увидит, где побывает до того, как вагон отправится в утиль или на перекраску?
    Следующая на очереди была анатомия. Чтобы рисовать человеческие фигуры и лица, нужно было хорошо их изучить, не только снаружи, но и внутри. Виктор Иванович сходил в библиотеку и набрал книг. Неся потяжелевший рюкзак домой он думал: "а мне ведь всегда было интересно электричество, что пронизывает человеческое тело. Как оно работает? Что заставляет его двигаться? "
    Так почему же все эти годы я не пошевелил и пальцем, чтобы влить в себя эти знания?
    Листая эти книги, Мачо с сомнением качал головой, спрашивая "а оно тебе надо? " Гайка и её подруга хихикали, разглядывая картинки, и только Север взглянул на старика, как тому показалось, с чуточку большим уважением, чем раньше.
    Впрочем, этому зародышу хороших отношений скоро суждено было зачахнуть.
    Большую часть жизни Виктор Иванович молчал. Его считали неразговорчивым, замкнутым, местами склочным мужчиной со странностями — и уж точно нельзя отрицать, что он остался таким сейчас. Возраст усугубляет черты характера, присущие человеку. Если в юности и зрелом возрасте ты предпочитал шагать по головам — то... сам понимаешь. Ни в какое время Виктор не стал бы называть себя "добрым малым".
    Он вспомнил, как, бывало, по нескольку дней открывал рот только для того, чтобы закинуть туда ложку варёной картошки — так, что когда, наконец, приходилось что-нибудь кому-нибудь сказать, он произносил это в своей голове и долго удивлялся потом — почему же его не услышали? Лучшего друга, с которым играли в шахматы и домино за столиком во дворе, Виктор Иванович похоронил почти тринадцать лет назад. Вдова его и раньше-то не питала к мужниному приятелю чувств, а теперь и вовсе начала отворачиваться при случайных встречах на улице.
    Как бы вы чувствовали себя, если бы внезапно, после многих лет затворничества, оказались центром внимания такого количества людей?
    Оборачиваясь назад, Виктор Иванович и сам не понимал, как такое могло получиться. Он не стремился обратно в свою скорлупу — теперь, глядя с расстояния и ещё и с другого берега этой воображаемой реки, он видел неухоженные руины собственной жизни. Кто знает, когда началось это разрушение? Вероятнее всего, ещё до того, как замок был достроен.
    "И что, где же этот сумасбродный старик теперь обитает? " — спросите вы. Если адресовать этот вопрос Виктору Ивановичу, он пожмёт плечами. По крайней мере, по тому, как легко дышится на дождливых улицах, как изменилась походка старика — гроб на скрипучих колёсиках из детской страшилки сейчас бы его не догнал — можно решить, что дела у него далеко не так плохи.
    Поутру, выйдя из дома и утопив руки в колодцах карманов, старик отправлялся на прогулку. Нужно было выбрать место для нового рисунка. Новые друзья наперебой советовали заброшки, заборы вокруг строек, да автомобили, которые никуда уже не поедут, но у Виктора Ивановича был другой взгляд на рамки, в которые он хотел поместить свои картины. С того момента, как он обзавёлся блокнотом, работы его приобрели более законченный вид. Они уже не были набросками — наброски оставались на бумаге. На улицы выходили чудовища.
    — Послушай, — спросил он один раз Гайку — Ты думаешь, эти развалюхи становятся лучше оттого, что ты их раскрасила? Думаешь, кому-то они принесут радость? Тут бывают разве что бомжи, которым подавай корку хлеба — отнюдь не эту растительность.
    — Какая разница? — беспечно ответила девушка. — Я просто порчу стены. Позволяю моим цветам расти на руинах цивилизации. Там, где им хочется.
    Её "пунктиком" были разноцветные цветы со множеством лепестков, в глубине которых внимательный зритель разглядит глаза, губы и ладони — будто где-то там, в сиреневых и синих лепестках, прячется племя диких людей, неизвестных доселе науке.
    Затем она сказала:
    — Меня удивляет, что ты уделяешь этому столько внимания.
    Прогуливаясь московскими переулками и бросая семечки воробьям, Виктор Иванович находил настоящие бриллианты в невзрачной кирпичной оправе. Места, рядом с которыми хотелось оставаться, места, которые хотелось ощущать, нюхать и слушать... у каждого из них был голос. У каждого был характер. Старик же напоминал сам себе драного, старого уличного кота, который, найдя теплотрассу или вентиляцию, откуда слышались запахи с кухни находящегося в этом доме ресторанчика, ложился и клал голову на лапы, зевая и сонно, уютно моргая.
    И старик топтался возле такой стены или угла несколько минут, прислушиваясь к ощущениям и запоминая местность.
    Ночью он вернётся сюда с краской. Наденет налобный фонарик, отправит в ушные раковины музыку, которую записала на проигрыватель Гайка, и откроет бумажную клетку, в которую днём раньше запер своих чудовищ.
    Несколько раз припозднившиеся жильцы окрестных домов грозились ему увечьями. Три раза его ловила полиция. Виктор Иванович не убегал — он с достоинством следовал в участок и говорил там, что все называют его Папаша. Продержав до утра и выписав штраф за вандализм, его выпускали.
    Конечно, он никогда не распространялся о друзьях по новому ремеслу.
    Было что-то, что Виктор Иванович не мог в себе расшифровать. Он подолгу разговаривал с городом, выспрашивая у него тайные и уютные места, но, уделив каждому внимание, неизменно качал головой и строил планы на новый поиск, новую реконкисту, в которую он выступит не позже, чем завтра.
    Если бы какой-нибудь из кадавров из блокнота Виктора Ивановича вдруг ожил и спросил старика: "что ты, всё-таки, ищешь? ", он бы ответил:
    — Место, где я бы хотел оставить себя.
    К октябрю мир райтеров и уличных художников забурлил: все, кроме распоследних бомберов, готовились к арт-форуму на ВВЦ. Там, под открытым небом, которое ради такого случая почистили и привели в порядок, уже расположили вертикальные конструкции, которые должны были служить холстами. В этот день все граффитчики должны были выйти из подполья.
    Каждый встречный (а круг его знакомых тогда уже невероятно расширился; хотя сам Виктор Иванович не стремился заводить новые знакомства и почти никогда не подавал первым руку, все причастные к тайным собраниям уличных художников почитали за честь познакомиться с Папашей и пожелать ему творческих успехов) призывал его участвовать. Старик только отмахивался: ну кто он такой, чтобы претендовать на победу? Просто старый, весьма самоуверенный, дуралей.
    — Почему ты не хочешь выступить? — спросила Гайка. Она нервничала — на фестивале в качестве судей должны были появиться знаменитые художники из Штатов, Австрии и Германии. Кто-то из последних отметился ещё на Берлинской стене. — Твои работы уже сейчас вполне конкурентоспособны. А главное — они необычны. Думаю, никто из жури не видел подобного, и они все наслышаны о тебе. Старик, который расписывает стены, ну надо же! Просто невозможно поверить, чему ты научился за полгода.
    — Это уж точно, — сказал Виктор Иванович. — Тот унылый старый хрен, которым я был, вряд ли пожал бы мне руку.
    Он относился к себе-прежнему с плохо скрываемым презрением.
    — Я жил, как будто укрывшись одеялом, — прибавил старик. А потом, нахмурившись и глядя на девушку в упор, говорил: — Но не делать же из этого клоунаду?
    Гайка терпеливо объясняла:
    — Ты просто нарисуешь что-нибудь на том стенде и пойдёшь к себе, пить кофе. Это не театр! Не цирк! Никто не заставляет тебя играть на публику.
    Виктору Ивановичу не хотелось расстраивать Машу. Так или иначе, обещание подумать он давал, не особо рассчитывая когда-нибудь о нём вспомнить. И не вспоминал — как и о самом фестивале, просиживая над эскизами новых работ, до тех пор, пока Гайка не явилась за ним прямо домой.
    Прошмыгнув мимо старика в квартиру, она закружилась по комнате среди катающихся прямо по полу баллончиков с краской.
    — Вот это да! Да вы настоящий псих! Никогда бы не подумала... так вот как она выглядит, школа художественного мастерства!
    — Никогда бы не подумал, что мне будет приятно такое слышать, — пробурчал Виктор Иванович.
    Она вмиг посерьёзнела. Серые глаза готовы были кромсать, как бритвенные лезвия.
    — У вас здесь просто замечательно, но нам пора. Фест стартует через три часа. Все участники должны зарегистрироваться заранее.
    Виктор Иванович хотел сказать — "я не собираюсь там участвовать" — но под строгим взглядом девушки не посмел. Гайка готовилась к масштабной войне и наверняка найдёт подходящее оружие против каждого копья, которое он выставит.
    Так что он просто пожал плечами и сказал:
    — Что ж, пошли.
    Благо, складывать оружие и поднимать белые флаги — вещи, которые жизнь научила его делать по-настоящему хорошо.
   
    Выставочный городок бурлил. Граффитчиков можно было опознать с первого взгляда, были и просто зеваки. Гайка, смеясь, сообщила, что Виктор Иванович больше всего похож на чокнутого, которого занесло сюда ветром в собственной голове. Она показала на список номинаций: баббллеттерс и блокбастерс традиционно были гвоздями дня. Возле стойки регистрации толпился народ.
    — Вот это — ваше, — сказала Гайка, показывая на номинацию под номером три. "Чарактер" — значилось там. — У вас неплохо получаются разные персонажи. Нарисуете что-нибудь из любимого фильма. Или что-то крейзовое из вашего блокнотика.
    Не успел Виктор Иванович ответить, как она исчезла, углядев в толпе кого-то из друзей. Он встал в хвост очереди, чувствуя себя не в своей тарелке. Ребята, стоящие перед ним, оглядывались и шептались. Виктор Иванович углядел впереди Севера — он смотрел прямо перед собой, сложив на груди руки. Просто ждал своей очереди. У старика сложилось ощущение, что он точно так же не в ладах с окружающими ребятами, таскает эти свои "нелады" везде, куда бы ни пошёл, как наручники. Толстяк за регистрационной стойкой, посмотрел на старика и широко улыбнулся:
    — Да это же Папаша! Куда тебя записать?
    — Где у вас здесь кафетерий? — пробурчал старик. — Наверное, мне туда. Выпью коньяку, посмотрю представление. Найди для старика столик поближе.
    — Брось. Ты им понравишься. Видел твою работу в переулке Маяковского — ту, с королём-лебедем — и вот, что я тебе скажу: ни один новичок ещё не прогрессировал так быстро.
    — Тогда — в третью. От этих ваших круглых букв у меня начинает болеть голова.
    Север, от которого старик не отрывал рассеянных глаз, вдруг повернулся бросил взгляд через плечо. Виктор Иванович видел, как он показал три пальца. Третья номинация. Что ж, значит, будет кому проигрывать.
    — Я надеру вам задницу, — сказал парень.
    — Это будет просто, — ответил Виктор Иванович. — Как наступить на котёнка. Что, неужели тебе не найдётся достойных целей?
    Север густо покраснел — только мочки ушей его белели, как огарки свечей под иконой. Он не нашёлся, что ответить, постоял ещё несколько секунд, а потом повернулся и ушёл, с деревянным стуком переставляя ноги. Старик почувствовал себя неловко. Обязательно было издеваться над малышом? Ну, придумал он себе врага, ну что тебе, старый, трудно было, поддержав легенду, сказать что-нибудь зловещее? Пусть бы мальчик укрепился в мысли, что он супергерой, сражающийся с мировым злом. Кому от этого было бы плохо?
    Для того, чтобы нарисовать и оформить работу, была отведена вся вторая половина дня, до вечера, в сумме более шести часов. Каждому участнику предоставляли свой стенд и необходимые материалы.
    Виктор Иванович нашёл себе тихий закоулок, присел на лавку. Девственно-белая поверхность холста пугала его. Кажется, это гипсокартон — краска будет ложиться туда, как царица на мягкую, взбитую слугами перину. Никаких тебе выступов и впадин, щербатых кирпичей, советской плитки или пористой поверхности пенобетона. Он теребил свои наброски, будто телёнок коровье вымя. Какой во всём этом смысл? Его ждут улицы — пока нет дождя, пока не нужно искать себе место под козырьком, можно всласть помарать стены.
    И, тем не менее, он не мог заставить себя сдвинуться с места.
    Прошло время; пробегающий мимо паренёк, смутно знакомый по сборищам граффитчиков, принёс ему в чашке кофе с коньяком. Сказал:
    — Эй, Папаша! Ты хочешь, чтобы твой белый холст выдвинули на специальный приз за концептуальность?
    Виктор Иванович бездумно опустошил половину чашки, заглянул ещё раз в блокнот. Нет, он не притронется к наброскам. Это наряды для красавицы-Москвы, а здесь он накалякает что-нибудь из головы, по-быстрому, чтобы уже к вечеру быть свободным.
    Старик начал, и неожиданно для себя увлёкся. Белизна полотна затягивала. Деревянные опоры скрипели, когда налетал ветерок — уютно, будто старый, проседающий от времени дом из забытого детства. Как будто ты не был исконно городским жителем, а приехал из деревни, и картины сельской жизни всё ещё преследуют тебя в момент засыпания. Начав рисовать, по старой дружбе с геометрическими фигурами, цилиндр, Виктор Иванович вдруг превратил его в галеон, парящий над землёй. Он поискал глазами трафареты, подобрал один и наметил мачты. Потом кто-то из проходящих мимо зевак заметил, что, вообще-то, корабль не очень подходит под номинацию "чарактер", то есть, "персонаж", и тогда Виктор Иванович, используя серебристо-серую краску, пририсовал кораблю пасть, изогнул его корму так, будто создавалось впечатление, что это хвост гигантской рыбы, а следом, захваченный фантазией, нарисовал капитана, удирающего от своего корабля вплавь. Фуражка его съехала набекрень, борода вся промокла и висела сосульками, в трубке плескалась вода, а рукава парадного мундира закатаны до локтей.
    Подумав, Виктор Иванович навесил на мачты лоскуты парусов. Если корабль вдруг стал рыбиной — то отнюдь не сверкающей чешуёй. Он нарисует придонную гадину, облепленную илом и ракушками, с несколькими рваными ранами, в которых видно розовое нутро древесины. В маске стало трудно дышать, и старик свернул её на бок, жадно вдыхая насыщенный парами краски воздух.
    Когда он закончил (гораздо позже, чем предполагал сначала), Север ещё трудился над холстом. Глядя на его работу, Виктор Иванович думал, что парень не так прост. Это, определённо, была самая сложная работа на выставке. Проходящие мимо замирали, будто в ступоре — то ли попытаться осознать масштаб авторского замысла, то ли пойти и найти таблетку от головной боли. Там были глаза, торчащие в разные стороны скрюченные руки (нарисованные очень схематично из-за недостатка времени), распахнутые в крике рты, полные белоснежных зубов — будто все эти люди варятся в гигантском котле где-нибудь на северной оконечности ада. А если отступить на пару шагов, то видишь гигантского слизня, который ползёт по холсту, собирая в себя людей, и нет от него спасения. Зеваки в страхе отступали: казалось, ещё чуть-чуть, и ты станешь его добычей. Когда оставалось четыре минуты до дедлайна, Север всё ещё рисовал. Руки его дёргались, как лапы подбитой камнем птахи. В секунду, когда судья дал сигнал к окончанию конкурса, Север заорал и швырнул себе под ноги аэрограф, как чудом выживший патриот, узнавший, что его страна проиграла войну. Он запустил руки в пропитанные потом волосы, глаза лихорадочно блестели.
    Виктор Иванович хотел уйти — было уже достаточно темно, ещё немного, и он не успеет на метро — но Гайка появилась вновь, как джинн из разбитой бутылки, и заставила дождаться церемонии объявления победителей.
    Папаша взял первое место в своей номинации. Север — второе.
    Это было более, чем неожиданно. Более неожиданно даже, чем появление Мачо, который хлопнул его по спине так, что старик едва не выплюнул собственные зубы.
    — Поздравляю с победой!
    — Я её не заслужил, — пробурчал он, позволив отвести себя к барной стойке и усадить на высокий стул. Гайка со смехом вырвала у него из рук шляпу и закружилась по залу, собирая взгляды и аплодисменты. Виктор Иванович чувствовал себя незадачливым предпринимателем, который продал ей весь свой триумф за бесценок.
    Здоровяк наклонился, облокотившись на стойку, молча показал бармену на холодильник с пивом. Его запястья, там, где заканчивались перчатки, которые мужчина сейчас снял, были отмечены брызгами краски. Затылок блестел от пота.
    — Очень даже заслужил. Ты гений, и отличная работа. Жалко, что тебя не "стукнуло" той высоткой раньше.
    — Север, кажется, расстроился.
    Мачо выпятил нижнюю губу.
    — Это его проблемы. Сопляку должен был кто-то утереть нос. Слишком заносчив.
    Он помолчал, играя сигаретной пачкой, после чего сказал:
    — Но кажется, ты нажил себе врага. Север, на самом деле, неплохой парень, но слишком уж заморочен. Иногда он превращается в настоящего одержимого.
    — Что он будет делать? Подкараулит меня в переулке?..
    Мачо засмеялся.
    — Нет, что ты. Не в этом смысле одержимый. Но он будет трудиться без перерывов на сон и еду, только чтобы тебя обыграть. Гайке снова придётся носить ему еду и кормить чуть ли не с ложечки. Я ей говорю: "оставь, парень должен научиться справляться со своими трудностями самостоятельно". Он сам себе их выдумал, сечёшь? Слышал о великих гитаристах, которые в кровь стирали пальцы, играя целый день в каком-нибудь вонючем сарае один и тот же рифф? Вот такой же и Север.
    — Он должен был победить.
    Могучие плечи Мачо поднялись и опустились.
    — Малышу нужно один раз проиграть. Просто жизненно необходимо. Теперь он будет думать немного о других людях, а не только о себе. Может, станет чуть менее радикальным. Если получится, старик, поговори с ним. Скажи, что мир клином не сошёлся на его увлечении граффити. У каждого из нас есть пути отхода, каждому есть, чем заниматься, если вдруг в один прекрасный день мы будем неспособны ничего нарисовать и нам придётся бросить всю эту ребяческую чепуху. По каким бы то ни было причинам. Но Север... он просто бредит улицами. Если проковырять в нём дырочку, максимализм начнёт бить из него фонтаном.
    — Ты знаешь, что я бросил всё ради этой ребяческой чепухи.
    Мачо захохотал.
    — Ты — скучный, унылый старик. Что ты потерял, скажи мне?
    Виктор Иванович кашлянул, а потом засмеялся.
    — Ты прав. Ничего особенного. Но если бы у меня что-то было... хоть что-то, кроме пенсии... я бы, не раздумывая, отдал это за то, что имею сейчас, — старик повёл рукой. — За вас всех.
    Лицо Мачо потеплело, по глазам побежала рябь, будто в эти озёра бросили по камню.
     — Я рад, что узнал тебя, старик.
   
    Через два дня Виктор Иванович вдруг почувствовал себя плохо. Первое время он не придал этому особого значения. Должно быть, организм теперь взял передышку, как запыхавшийся бегун, сообразивший, что за плечами уже не один километр. Это за бессонные ночи, за труды над стенами, за прогулки по городу и общение с людьми, которое, каким бы приятным не оказалось, отнимает порядочно сил.
    Не выходить из дома в такой прекрасный день было просто кощунством. Шкала термометра показывала пятнадцать градусов — и это в конце октября! Грациозно опадающие листья шелестели, уговаривая бабье лето задержаться хотя бы до конца недели — но оно уже хмурилось где-то далеко над горизонтом низкими седыми облаками.
    После победы в конкурсе Виктора Ивановича пригласили расписать помещение кафе. На сегодня было назначено рандеву — нужно осмотреть рабочую площадку и прикинуть, что поправить в эскизе, чтобы он лучше вписался в интерьер. В волшебном блокноте (уже порядком истрёпанном) была одна страничка, содержимое которой просилось в какое-нибудь уютное тёплое место. Он сказал, что рисовать будет то, что хочет сам.
    — Не волнуйтесь, — сказал хозяйке кафе Виктор Иванович. — Ничего пугающего. Никаких черепов, никакой чернухи или чего-то такого, что любят эти безмозглые детишки. У меня есть набросок улицы в старом итальянском квартале. Рисовал с альбома в книжном магазине. И денег мне не надо — нарисую забесплатно, если какое-то время вы будете привечать меня у себя и угощать кофе с венскими вафлями.
    — Вы, наверное, любите свою работу, — улыбнулась она.
    — Не работу, — поправил старик. — Хобби. Но да, я его обожаю.
    Болела голова, будто кто-то просверлил прямо в темечке дыру и медленно вливал туда кипяток. Ноги были не ноги, а будто ходули, которые возносили щуплого старика на невообразимую высоту. Даже двойная порция кофеина не помогла — наоборот, нарушила шаткое равновесие, вызвав болезненные конвульсии в желудке.
    Виктор Иванович добрёл до ванной и изверг чёрный напиток в раковину.
    Он до последнего надеялся, что всё пройдёт, решив вместо полноценного дня отдыха передохнуть, сидя на лавке у подъезда. Недомогание не проходило, наоборот, кажется, становилось сильнее.
    Миша окликнул старика с излюбленного места, с бортика песочницы — он восседал там, точно воробей на жёрдочке. Семечки хрустели на зубах так громко, что звук этот напоминал далёкий гром. Оглядев соседа с ног до головы, спросил:
    — Эй, Иваныч. Ты что же, уже вылечился?
    Виктор Иванович осторожно повернул голову, стараясь не вызвать в организме новых катаклизмов.
    — От чего?
    — От своей... этой, как её... шизофрении! Ты был сам не свой всё лето. Как будто, ей богу, арматурой огрели. Я думал, пьёшь какие-то таблетки. А сейчас смотрю — сидит, родненький, тот Иваныч, к которому мы привыкли. А другого и не надо — спроси у бабы Нади. Она считает, что у тебя натурально крыша поехала. Ты когда мне электричество посмотришь?
    — Да иди ты... — хрипло сказал старик.
    Он вдруг испугался: неужели круг замкнулся, и всё вернулось туда, откуда началось? Руки сжались в кулаки: нет! Он не допустит этого. Сегодня ещё множество дел, и некогда рассиживаться и распускать сопли.
    Решив так, Виктор Иванович заставил себя подняться, ракетой пробив небеса, и вдруг почувствовал, что не может сделать больше ни шага. Последним ушло зрение: оно пропало, когда старик уже распластался на земле, и последнее, что он видел — как с ветки тополя, терзаемой чёрным уличным котом, отрываются и падают жёлтые, как золотые монетки, листья.
    Сознание вернулось рывком, как будто фокусник сдёрнул со шляпы белую простыню — только шляпа превратилась в пухлое лицо во врачебной шапочке и марлевой маске. Белые больничные стены и белый халат укутывали всё вокруг, будто паутина, выпивая из нависшего над Виктором Ивановичем лица всякое подобие жизни, делая его пустой, предназначенной для чего-то давно утерянного, коробкой.
    — Кровоизлияние в мозг, — сказал врач. — Слышите меня? У вас был геморрагический инсульт. Кивните, если понимаете.
    Виктор Иванович уловил только, что от него требуется проявить признаки жизни. Он повёл подбородком, не до конца понимая, что будет делать дальше.
    Врач выпрямился и сказал:
    — Вам повезло, что не впали в кому.
    "У меня от белого голова болит" — хотел сказать Виктор Иванович, но не смог вымолвить ни слова. Руки и ноги его не слушались. Он видел, как поднимается под простынёй грудная клетка, но не чувствовал этого движения. Тяжело осознать, что ты теперь — просто вымоченная в уксусе губка.
    Медленно, очень медленно Виктор Иванович осознал, что не видит цвета. Всё, что вокруг него происходило, что появлялось в его поле зрения, было либо белым, либо чёрным, либо вариациями этих двух цветов. Мышцы как будто атрофировались — еле-еле получалось повернуть даже голову. Иногда, проснувшись среди ночи и глядя на тусклую светодиодную лампу под потолком, Виктор Иванович чувствовал себя куриным яйцом в инкубаторе, и гадал: вылупится ли он когда-нибудь?
    За неделю у него побывало добрых четыре десятка посетителей. Иногда приходили целыми компаниями, иногда поодиночке. Кого-то он даже узнавал: Виктор Иванович не был уверен, что остальных он не знает... точнее, не знал прежде. Он как будто плавал в море, которое вылилось из его головы — что-то, что было в поле зрения, вызывало в старике свежий, живой отклик — всё остальное же — только недоумение.
    Гайка страшно обрадовалась, когда в глазах пенсионера мелькнула искорка узнавания.
    — Я так испугалась! — сказала она, положив на грудь букет георгин. Кажется, они были очень красивыми, но Виктор Иванович не мог точно сказать. Ему они казались набухшими волдырями, струпьями на теле прокажённого. Зато подвижное лицо Гайки вызывало в груди тёплое чувство. — Как вы себя чувствуете?
    Вместо ответа Виктор Иванович несколько раз моргнул. Девушка грустно улыбнулась.
    — Доктор говорит, что с рисованием придётся подождать.
    Точно! Рисование! Как же он хочет рисовать! Старик не мог припомнить детали своего прошлого — однако, он чувствовал, что нет нужды собирать эти осколки и пытаться восстановить цельную картинку. Гораздо важнее то, что происходило с ним в последнее время.
    Был ещё один посетитель, здоровенный и напоминающий на ходячий мешок с картошкой. Подбородок его венчала неопрятная бородка, которая почти терялась в тени громадного, словно ступень ракеты-носителя, носа. Виктор Иванович не смог узнать этого человека, но мог сказать точно, что раньше они были знакомы. Он повёл долгие путанные речи, напоминая о каких-то ночных собраниях, о прогулках под дождём, но не просто так, а для дела, о каком-то неземном таланте, которым Виктор Иванович, яко бы, обладал.
    — Вы что, член какого-то тайного общества? — спросил позже врач.
    Старика мучил тот же вопрос. У него определённо была какая-то тайна. Не может быть, чтобы человек, дожив до седин, не прижил у себя под сердцем одну-две тайны. Может, не мирового масштаба, а так, серединка на половинку, и вряд ли она собирала бы вокруг себя некое общество, но забыть её — значило, забыть себя.
    Виктор Иванович заволновался, и большой человек принял это на свой счёт.
    — Поставьте на ноги Папашу, — сказал он врачу. — А иначе я... я вернусь, и...
    Он ушёл, плача. Виктор Иванович крепко задумался — неужели у него был сын? Но нет — знакомы они были не настолько близко. Может, они просто не общались?
    Виктор Иванович провалялся в больнице почти полгода. Ранняя, робкая весна наступала на пятки зиме, барабанила по утрам в жестяной подоконник тяжёлыми, холодными каплями. Когда старик выползал, опираясь на костыли, покурить, он видел, как синицы и ласточки собирают по больничному двору вату.
    Тряслись руки — больше от нетерпения, чем от причинённых болезнью повреждений. Не было мочи, как хотелось отсюда выйти! Иногда старик просыпался по ночам с ощущением, будто кто-то пытается достучаться до него через стекло. А по утрам вставал с мыслью, что этот прекрасный день просто создан для великих дел. Что он будет делать? Куда пойдёт... кроме, конечно, больничной столовой? Виктор Иванович не имел понятия.
    Потом прошла и весна.
    За это время ручеёк посетителей иссяк. Всю зиму его навещала только Гайка, принося фрукты в пакете из супермаркета и тайком подсовывая под одеяло сигареты. Старик начал говорить ещё в декабре, но когда приходила гостья, замыкался в себе. Это было совсем не вежливо. Виктор Иванович был рад её видеть, но не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии. В его воспоминаниях мир не висел жалкой чёрно-белой фотографией перед глазами, а двигался и увивался вокруг ног пушистой полосатой кошкой. Гайка разговаривала, робко касаясь его рук. Она рассказывала о поездке в Польшу и о новых друзьях, которых там нашла. В последний визит — это было в марте — девушка ничего не говорила, просто сидела и грустно смотрела, как поднимается грудная клетка.
    Пару раз появлялся здоровяк, каждый раз утирая слёзы. Виктор Иванович гадал — с чего он взял, что этот человек мог быть его сыном? С чего он решил, что вообще знал его когда-то? Наверное, этот сентиментальный мужчина просто чокнутый. Наверное, он шатается по больнице и заходит в палаты ко всем подряд, разговаривая с потерявшими память стариками.
    После того, как старик так решил, молодой человек, будто почуяв, что его раскусили, пропал и больше не появлялся.
    Настало лето, и Виктор Иванович, наконец, встал на ноги.
    — У вас очень большая воля к жизни, — говорил врач, рассеянно рисуя каракули на листе бумаги. — Если бы не она, вы бы не отделались так легко.
    — Я по-прежнему не всё помню.
    Врач покачал головой.
    — Здесь я бессилен. Память может восстановиться в течение недели, месяцев, или пары лет, а может, не восстановится совсем. То же самое, что и со зрением. Мы не смогли доподлинно установить причину вашего дальтонизма — причём полного цветового дальтонизма, что встречается довольно редко, но очевидно, причина здесь, — он приложил указательный палец к своей голове. — Хрусталик в полном порядке, состояние зрительного нерва тоже вне нареканий. И потом, если бы вы повредили глаза при падении, симптомы были бы другими. Ваш дальтонизм был бы избирательным.
    Виктора Ивановича выписали.
    Он вернулся домой (ноги, не доверяя голове, привели прямиком к подъезду, а потом вознесли на нужный этаж), но квартира не показалась ему пригодным для жизни местом. "Меня что, ограбили? " — ворчал Виктор Иванович, слоняясь по комнатам и наблюдая концентрические круги, строгие углы кубов на обоях — диковинное существо, составленное из геометрических фигур, печальный динозавр, последний на земле, ищущий по свету таких же, как он. Сквозь растворенное окно врывался ветер, деловито прохаживался по залу, швыряясь прошлогодними газетами, следовал к открытой двери в подъезд.
    Никого не было здесь с прошлой осени, и никто не закрыл окно, которое Виктор Иванович оставил открытым, чтобы немного проветрить помещение. Теперь у него обитали: несколько стрижей, которые свили себе гнездо в обивке дивана и с писком бросились наружу при его появлении; плющ, который захватил горшки с комнатными цветами и задушил их в своих объятьях. Одинокий одуванчик, что торчал из пакета с удобренной землёй. И наверняка было полно комаров. Линолеум весь набух и противно чавкал под ногами, в кастрюле, отмокавшей в раковине, вольготно себя чувствовала ряска.
    Виктор Иванович подобрал с пола несколько баллонов с краской. Рюкзак, с которым он последний раз вышел из дома, бесследно сгинул, поэтому старик сложил находку в пакет.
    Внизу его встретил Мишка.
    — Это я тебя спас, старик. Я кликнул Варе с первого этажа, чтоб вызвала скорую.
    Он улыбался своей кривой, щербатой улыбкой. Старик посмотрел на него совиным взглядом, и, ничего не сказав, побрёл прочь. Почему он помнит этого человека, скользкого, как слизняк, но не помнит множества других, куда более важных вещей?
    Виктор Иванович отправился заново исследовать родные переулки. Всё ему казалось знакомым, хотя он никогда не мог сказать заранее, что увидит, когда повернёт за угол. Он здоровался с двухэтажными московскими строениями, как со старыми друзьями, заново делился с нищими монеткой, покупал у старушек семечки и клубнику, стоял, приложив к подбородку руку, разглядывал наскальную живопись, расстраиваясь и говоря себе — "я хотел так нарисовать! Пока я лежал в больнице, кто-то меня опередил... " Стоит ли говорить, что это были его работы — все, за редким исключением? Виктор Иванович не вспомнил ни одной, однако он испортил некоторые, пустив в ход имеющуюся под рукой краску. Его мучила тоска, похожая на выползшую из подводной пещеры древнюю каракатицу, или на туман, случившийся в его личном королевстве в День Пикников; и не было от неё спасения. Иногда, видя старика на улице, к нему подходили люди, в основном молодые ребята и девушки, но он никогда им не отвечал, глядя строго перед собой и хмуря брови. Даже не замедлял шаг.
    Он ждал, что появится девушка, называющая себя Гайкой, но она так и не пришла.
    Однако появился другой человек, натурально — призрак из прошлого. Когда Виктор Иванович решил его проигнорировать, он обогнал старика и встал прямо перед ним — тонкокостный молодой человек в истрёпанной джинсовой куртке, с острыми ключицами и уродливыми скулами, которые делали его похожим на скелет, с засаленными светлыми волосами, что доходили до лопаток. Лицо его пылало таким гневом, что старик остановился, оставив мысль пройти насквозь.
    — Куда это вы убегаете? — прошипел молодой человек, схватив старика за локоть. — Я ждал, пока вы поправитесь.
    — И что дальше? — сказал Виктор Иванович, гадая — неужели он задолжал кому-то денег?
    — Дальше — я возьму реванш за то поражение! Вы оставили меня вторым, но я должен быть первым! Пока вы прохлаждались на койке, я посвятил всё своё время рисованию — на бумаге, не на стенах, чтобы мы с вами были в равных условиях. Уверен, вы тоже не теряли зря времени. Мы пригласим в качестве судей лучших мастеров. Я знаю, что Джанк сегодня в Москве. Это лучший художник в Берлине. Знаю, как с ним связаться.
    — О чём это ты, мальчик? — хрипло сказал Виктор Иванович. Он не совсем понимал причину, по которой этот тип выдвигает ему обвинения.
    Длинноволосый уязвлённо выпрямился.
    — Я вызываю вас! Мы сразимся, как тогда, в октябре. У вас будет стена — и у меня будет стена. У нас обоих будет по три часа, чтобы нарисовать всё, что угодно. Теперь все увидят, что я — лучше!
    Люди начали оборачиваться и глазеть на них, а старик, в свою очередь, таращился на молодого человека. Какая-то женщина, переходившая дорогу по пешеходному переходу, изменила свой маршрут и направилась к ним. Лицо её было озабоченным. Но прежде, чем она успела обратиться к старику с вопросом — "всё ли в порядке? " — молодого человека увели прочь. Виктор Иванович наконец получил свободную для взлёта полосу; удаляясь, он слышал, как кто-то говорил вполголоса:
    — Расслабься. Он больше ни на что не годится. Посмотри на него! Просто развалина. Кровоизлияние в мозг — не шутка. Наверное, не даже понял, что ты от него хочешь...
    Когда становилось невмоготу, старик поворачивал лицо к северу и смотрел на многоэтажный дом на Старом Толмачевском — он возвышался среди городского смога, как обелиск, как напоминание о чём-то существенном, чём-то, о чём просто невозможно было забыть, и только Виктор Иванович, этакий растяпа, забыл. Он словно ждал от этого дома каких-то предзнаменований, и каждый встречный прохожий казался жителем одной из квартир на верхнем этаже, где тихо шуршит распределительная коробка лифта — старик поворачивал лицо, ожидая, что этот прохожий скажет ему что-то важное.
    Это была одна из долгих вечерних прогулок, нудных, как чесотка, не приносивших удовлетворения. Виктор Иванович прошёлся по Вишняковскому переулку, рассеянно наблюдая, как играют во дворах цыганята и встречаясь взглядами с важными котами в оконных проёмах, повернул на Новокузнецкую. И вдруг обнаружил перед собой длинноволосого парня. Одет в ту же одежду, что и вчера — даже лицо всё ещё было кирпичным от гнева. На этот раз вокруг не было никого, кто мог бы увести его прочь. Москвичи, засунув руки в карманы, задумчиво шлёпали по лужам справа и слева.
    Виктор Иванович достал из кармана яблоко, обтёр его о рукав рубашки, и принялся жевать, ожидая, когда проблема исчезнет сама. Он уже давно усвоил, что лучшее средство борьбы с некоторыми неприятностями — просто подождать. Когда эта неприятность видит, что он не собирается ничего делать, что он покорен, как раб на галере, она уходит. Чёрт, да этим способом Виктор Иванович пользовался уже тысячу раз, и ни разу он не давал осечки!
    Парень наклонился вперёд, заглядывая старику в глаза. Шаркнул ногой, будто верил, что это поможет привлечь к себе внимание.
    — Меня называют Севером, помнишь?
    Виктор Иванович смотрел на него, как на мальчишку, который ради забавы льёт воду в сусличью нору. Из груди невольного его собеседника вырвался вздох.
    — Дмитрий. Дима. А фамилии не нужно. Её, считай, уже и нет. Я от неё отказался. Все зовут меня Севером, и только близкие друзья или малознакомые люди — как по паспорту. Послушай, старик, давай поговорим?
    Виктор Иванович промолчал, но парень, видно, разглядев что-то в его глазах, воспарял духом.
    — Ты ведь не просто хотел от меня отделаться, да? — спросил он. — Ты и вправду ничего не помнишь?
    Удостоверившись, что молодой человек не собирается уходить, старик буркнул:
    — Чего тебе?
    — Ребята говорят, ты вне игры. Говорят, что тебя стоит скинуть со счетов. Но я так не могу. Какой-то старый хрен обошёл меня на моём же поле, едва-едва усвоив правила игры! И что теперь? Я узнаю, что этот доморощенный гений, взяв банк, теперь берёт билет на самолёт в обычную, заурядную жизнь. Так не бывает старик.
    Он снова разволновался. Брови, как лезвия гильотины, поползли вниз.
    — Мачо говорил, что тебе нужно было проиграть, — хрипло сказал Виктор Иванович. Он не знал, из какой подкорки головного мозга выскочила эта фраза. Да если бы и знал — сумел ли её задержать? Вряд ли. Он — старый человек, перенёсший инсульт, а она — вон, какая прыткая.
    — Чёрта с два мне это нужно было! — заорал молодой человек. Протянул руки, чтобы сорвать с головы Виктора Ивановича шляпу, но в последний момент передумал. — Где у тебя спусковой механизм? Я помню россказни про башню, которая, яко бы, огрела одного чокнутого деда по голове, после чего у него зачесалось в одном месте... руки, конечно, я имею ввиду руки. Ну так как?
    — Враньё, — неожиданно для себя рявкнул Виктор Иванович. — Я всему научился сам! Этот спусковой механизм только запустил желание чего-то добиться в жизни.
    — Так как он работает? — спросил Север, убирая руки.
    Старик подёргал себя за мочку уха. Склонил голову, будто ожидая услышать далёкий гул колокола где-то в черепной коробке.
    — Он просто включается... и всё. Но сейчас он не функционирует. Наверное, что-то перегорело. Наверное, стоит поменять какие-то лампы, я пытался спросить у врача, но он меня не слушал... Теперь я считаю иначе — прежде, чем чинить, я должен разобраться, для чего он нужен.
    — Чтобы рисовать, дурья твоя башка! У тебя получались замечательные рисунки.
    Виктор Иванович догрыз яблоко, бросил огрызок и протолкнул его ногой сквозь решётку вентиляции. Недовольно сказал:
    — Я старый человек. Зачем мне рисовать? Зачем ему вообще было включаться? Только попусту бередить сердце.
    В гневе Дима схватил старика за ворот рубашки, едва не оторвав пуговицу.
    — Но ты ведь ловил кайф! Не говори, что не ловил! Это была отличная жизнь для такого несчастного пердуна, как ты. Где она? Где эта башня? Покажи мне. Быть может, если ты посмотришь на неё, а я ударю тебя по голове чем-нибудь тяжёлым... как думаешь, это сработает?
    Когда жилка на щеке молодого человека перестала дёргаться, старик покачал головой.
    — Я припоминаю теперь... да... Знаешь, я себя чувствовал так, будто время идёт не вперёд, а назад. Я молодел с каждой секундой, с каждым днём количество седых волос уменьшалось, а не увеличивалось. Я не спал ночами не потому, что болело сердце или не давал покоя позвоночник, а потому, что нужно было сделать кучу дел.
    — Вот! — Дима даже привстал на цыпочки. — Вот, о чём я говорю! Неужели ты не хочешь, чтобы всё это вернулось?
    Лицо старика одеревенело (молодого человека не покидало ощущение, что, если постучать по нему пальцами, услышишь характерный звук) — но перед этим на доли секунды на его губах сверкнула улыбка.
    — Наверное, это был просто сон, — сказал Виктор Иванович. — Когда пробуждаешься, то знаешь, что туда невозможно вернуться. Так вот, я сейчас бодрствую. И не вижу ни возможности, ни смысла засыпать вновь.
    — Чепуха! — отрезал парень. Запястья старика вдруг оказались в его крепкой хватке. — Пойдём-ка, прогуляемся... Куда? Ты спрашиваешь — "куда? " Искать твою злополучную башню. На что она похожа? Водонапорная башня? Вышка сотовой связи? Что-то ещё?
    — Дом. Просто дом. Да вон же он!
    Север проследил за пальцем старика, который едва не сшиб с неба синюю многоэтажку, похожую на цветок, за которым взялись ухаживать сердобольные старушки-огородницы со всей Москвы. Шмыгнул носом, и, схватив его за руку, потащил через перекрёсток — как раз зажёгся зелёный свет.
    — Это же совсем недалеко! О чём ты думал? Почему не сходил туда?
    — Я смотрел.
    — Мы идём! Прямо сейчас!
    У старика заболела голова. Это было не новомодное здание из стекла и металла — просто облупившаяся высотка в четырнадцать этажей, построенная в начале девяностых, не то в конце восьмидесятых. Таких полно по всей Москве. Что-то скрывалось внутри — какая-то тайна, которая лежала на ладони старика, как грецкий орех, который нечем было расколоть. Дима стоял, заложив большие пальцы рук за ремень, и смотрел вверх. Потом скосил глаза на старика.
    — Ну что?
    — Ничего, — покачал головой Виктор Иванович. — Пойдём отсюда.
    — Может, там, внутри, есть какой-то рубильник, который заставит твою голову работать, как надо?
    — Не мели чепухи.
    Старик, поколебавшись, поспешил за Севером, который решительно шёл к подъездной двери, будто надеялся на ней, как археолог на византийской каменной плите, найти ответы на интересующие его вопросы. Было тихо. Дворовые коты прятались под припаркованными машинами и наблюдали оттуда за пришельцами. Единственная лавка пустовала, сквозь щели в досках её любопытная трава, смеясь шелестящим смехом, совала тонкие пальцы. Виктору Ивановичу не хотелось смотреть вверх, на громаду здания. Он чувствовал себя странно. Будто это — морщинистая шея гигантского змея, уходящая вверх, и, одновременно, в дремучее, неизведанное прошлое. Это прошлое обратило на него внимание. Оно готово опустить к нему голову и заглотить, целиком, вместе со шляпой, подтяжками и нечищеными туфлями родом из девяносто четвёртого года.
    Виктор Иванович заставил себя подойти к домофону. Вот новое чувство — если дать волю пальцам, они сделают что-то сумасшедшее. Наберут номер какой-нибудь квартиры, например. Зуд под ногтями был такой сильный, что старик едва не сдался, только в последний момент подумав: "что скажу я человеку на том конце провода? "
    Дима вовремя оттеснил его в сторону.
    — Дай-ка, я поговорю с этой пташкой. У отца фирма, вторая по величине в Москве. Это — их детище. Знал бы ты, сколько таких малышек я поломал, чтобы ему насолить!
    Он в два счёта открыл дверь в подъезд, и, подмигнув старику, пропустил его внутрь.
    Тихо, как заброшенном амбаре. Окошко консьержки заложено старыми газетами; каждый, проходя мимо, считал своим долгом бросить туда всученную на улице листовку или найдённую в почтовом ящике "Из первых рук". Где-то гремел в своей жестяной глотке язык-лифт.
    — Чувствуешь что-нибудь? — едва Виктор Иванович поставил ногу на первую ступеньку, спросил Дима.
    — Только то, что я не знаю, какого чёрта делаю в чужом подъезде, — огрызнулся Виктор Иванович.
    — Ты, вроде, поживее стал, — с удовольствием заметил парень.
    — Станешь тут поживее, когда всё вокруг выглядит, как твоя могила.
    Всё это уже было — раньше. Он уже прикасался к бетонным стенам, снизу крашеным синей краской, а сверху — осыпающейся побелкой, смотрел, как трепещет от неведомого сквозняка паутина на забранном решёткой фонаре, раздающем скудный жёлтый свет, знал, вплоть до мелочей, что увидит за углом. Каждый поворот был знаком, и вот эти гнутые прутья на перилах — тоже. И коробка на площадке первого этажа — каждую весну там селились новорожденные котята — от уличных кошек, или выброшенные жильцами. Он узнавал черенок метлы, стоящей в тёмном углу, провода кабельного телевидения и сети интернет, как обычно, торчат во все стороны, как волосы безобразной старухи. В воздухе — взвесь пыли; когда она проникала в ноздри, ощущение тоже было до боли знакомым.
    — Оставь меня.
    — Что?
    — Оставь меня одного.
    Стоя возле двери, Север разглядывал старика с неподдельным интересом.
    — Ты точно здесь… это… копыта не отбросишь?
    — Уж постараюсь. Ты же привёл меня в подъезд, чтобы я снова начал рисовать, так? Так вот, мне хочется побыть одному. У меня есть, чем марать стены, — он похлопал по карманам пальто, в которых, как снаряды в обойме гаубицы, были заряжены баллоны с краской. — Может, что-нибудь да нарисую.
    Мальчишка поспешно ретировался. Виктор Иванович улыбнулся: казалось, голова его тяжелела от воспоминаний с каждой секундой. Раньше — в одной из двух прошлых жизней — с этим парнем он был не в ладах. А теперь — посмотри-ка! Улыбается, машет рукой и уходит прочь, жизнерадостно хлопая подъездной дверью.
    Не было нужды врать — старику снова захотелось что-нибудь нарисовать. В карманах были баллончики с синей, чёрной и белой краской, его талисманы, эмаль марки «Montana», оставшаяся с того лета, а трафареты… Виктор Иванович спустился вниз, отворил дверь подсобки и нашёл несколько кусков картона. На столе консьержки обнаружился канцелярский нож и ножницы.
    Когда он поднялся по лестнице, загромыхал лифт. Женщина средних лет с мохнатой коричневой сумкой, похожей на кролика, посмотрела на него и сказала:
    — Здравствуйте.
    Виктор Иванович решил, что это хороший знак. Он миновал открытые створки лифта, показав его серому нутру язык, поднялся по лестнице, останавливаясь на каждом этаже и прислушиваясь к своим ощущениям. На пятом его сердце сказало: "здесь".
    Здесь старик и разложился, постелив на пол газеты. Он с минуту подумал, разглядывая одноглазые металлические двери, будто ведя с ними беседы, а потом — начал рисовать. Через открытое зарешеченное оконце проникал свежий воздух.
    Было странно воссоздавать цвета по памяти, и если бы не надписи на банках, Виктору Ивановичу пришлось бы покорнейше просить помощи у кого-нибудь из местных жителей — просто чтобы правильно идентифицировать оттенки. Он чувствовал странную уверенность. Руки вспомнили прежние навыки. Он готов был работать, не отрываясь, даже если кто-то выглянет на площадку. Но ему повезло — сейчас тепло, и жильцы, наверное, были на даче. Или работали до упаду, как это водится у молодёжи (не той молодёжи, с которой водился Виктор Иванович). А может, все три квартиры здесь покинуты и выставлены на продажу — старику не хотелось, чтобы так было. Он предпочитал думать, что жильцов сдерживает какая-то неведомая сила, давая ему закончить работу — либо внутри, либо снаружи.
    Было уже за полночь, когда Виктор Иванович размял затёкшую спину. Лифт проезжал мимо, кажется, более сотни раз, перечёркивая рисунок полосой белого света. Он аккуратно сложил истерзанный картон в стопочку, запихал в карман марлю, которую использовал в качестве маски. Почти пустые баллончики для краски катались под ногами, словно бестолковые, беспокойные дети. Наклоняться за ними уже не было сил. Добравшись домой, старик уснул, не раздеваясь, забыв запереть входную дверь, и сон этот был самым счастливым, самым спокойным в его жизни.
    "Теперь всё изменится", — будто бы говорил кто-то внутри.
    Север пришёл на следующее утро. Он знал, где живёт Папаша, но сначала решил проведать дом номер четырнадцать по Новокузнецкой улице. Вдруг эти двое нашли общий язык? Вдруг трещины, что побежали вчера по лицу старика, в тот момент, когда он скормил себя тени подъезда и поставил ногу на первую ступеньку, выпустили из себя побеги чего-то совершенно нового? А если и нет — Дима хотел хотя бы приблизительно знать, чего ожидать.
    Как и старик, он начал с первого этажа и пошёл вверх по лестнице, исследуя лестничные площадки. Пятый этаж встретил его стойким запахом краски. Сложенные стопкой трафареты были похожи на рухнувший карточный домик, плод чьего-то кропотливого труда.
    Потом... потом он увидел рисунок.
    К трём дверям добавилась третья, открытая, изображённая небрежно и легко. Конечно, работа большая и сложная, а у старика был только лишь вечер. Всё просто: дверной проём, кошка у порога, смотрящая в пространство бесстрастными зелёными глазами, обувь — мужская и женская, картина в прихожей, чёрно-красный коврик, заднее колесо и ручка детской коляски. Краешек окна, а за ним — ослепительное утро, такое же, как сейчас на улице. От запаха краски чесалось нёбо, но Север почти поверил, что, зажмурившись, сумеет почувствовать аромат варящегося на плите куриного бульона, услышать бормочущий в гостиной телевизор.
    Загрохотала дверная задвижка, и молодой человек вздрогнул. Краешком глаза он видел пути отхода: лестничная площадка слева, ступени широкие и удобные, можно как следует разбежаться. Лифт просто не успеет приехать. В отличие от Мачо, Дима никогда не чурался простого и древнего, как мир, бегства.
    Тот, кто открыл дверь, несколько секунд разглядывал его затылок, а потом спросил женским голосом:
    — Это вы нарисовали?
    — Нет.
    Молчание, будто кто-то засёк его по часам, заранее запланировал. Потом тот же голос сказал:
    — У вас все локти в краске. И штанина. Не бойтесь — я не буду вас ругать. Скажите, кто вам это заказал?
    — Послушайте, я бы нарисовал гораздо лучше… — сказал Север, оборачиваясь и разглядывая женщину, что сжимала дверную ручку, словно рукоять меча. Уже немолода, но, тем не менее, назвать её старухой не поворачивался язык. Сухая, как веточка вишни, она держалась очень прямо. На кистях рук можно разглядеть все до единой вены, но они не были похожи на испуганных птах в пасти у кошки, как это часто бывает у пожилых людей. Одета в подпоясанный ремешком элегантный синий халат, который в полутьме можно было принять за вечернее платье. Волосы (неброско подкрашенные в критических местах) собраны на затылке в узел; они выбивались и лезли оттуда, будто непослушные дети из садка.
    — А не надо лучше. Здесь всё нарисовано, как надо. Только цвета немного странные, но... Послушайте, даже если это не вы, — женщина сделала паузу, — вы наверняка знаете художника.
    Север кивнул. Глаза — серые и спокойные. Она не собиралась за ним гоняться или вызывать милицию. На сгибе локтя левой руки раскрытая книга, а в ней — очки для чтения. Кажется, он оторвал хозяйку от любимого занятия.
    — Это Папаша… Виктор Иванович. Фамилии вот не знаю.
    — Вы можете отвести меня к нему?
    — Господи… да вы кто? Его сестра?
    Наконец, сознания Севера достигло невероятное сходство во взгляде и в манере держаться. Если б он мог сейчас подняться на крышу и увидеть сценариста этого глупого кино, он бы обвинил его в халатности. Два столь похожих человека — в одном городе, буквально в километре друг от друга! Похожих — конечно, если бы Папаша расстался со своим пальто. Эти дедовские штучки иногда портят всё впечатление. "Признайся, — сказал бы Дима, ухмыляясь, — устал ты в тот день, когда создавал Папашу! С кем не бывает. Заленился придумывать образы, делать каждого человека неповторимым, и просто скопировал папашин исходный код ещё в одно-два сердца. Например, в то, что бьётся в груди этой женщины.
    Впрочем, момент осознания продлился недолго. Женщина вдруг расплакалась, и образ королевы светского вечера поблек, истаял в голове у молодого человека.
    Север решился.
    — Идёмте. Я вас к нему провожу.
    Пока они шли по сияющей Москве, женщина (её звали Анной), взяв его под руку, рассказывала:
    — Я прекрасно знала ту квартиру. Её давно уже нет. Не думала, что когда-нибудь снова её увижу. Кошку звали Пантера. Правда, подходящее имя? Она умерла, довольно давно, от старости. Картину с берёзами я забрала с собой, теперь она висит на кухне. Вид после всех этих переездов у неё не больно-то презентабельный. Нет, мы не брат и сестра, хоть все и говорили, что мы похожи. Мы были женаты два с небольшим года — с девяносто второго по девяносто четвёртый. Совсем недолго, но нельзя сказать, чтобы мы не были привязаны друг к другу. Совсем наоборот.
    — Там была ещё коляска, — припомнил Север. А картина и впрямь хороша! Пусть у Папаши не слишком удались контура — техника исполнения не главное. Да, есть люди, которые нарисовали бы лучше (некоторых Север регулярно видит в зеркале), но… атмосфера.
    Всего одно слово.
    Там была атмосфера.
    Погрузившись в свои мысли, молодой человек не заметил, как окаменели скулы его спутницы, какими большими и беспомощными сделались её глаза. Только обнаружив, что они уже пару минут идут в молчании, он хлопнул себя раскрытой ладонью по лбу и пробормотал:
    — Лучше бы мне было держать язык за зубами.
    — Вы не виноваты, — в уголке рта дрожала улыбка. Или только показалось? — Мне всё ещё трудно об этом говорить. Коляска там была, вы правы… но ею так и не воспользовались. Как только мы узнали, что у нас будет ребёнок, то на радостях накупили всё, что только возможно — пелёнки, ползунки, это проклятую коляску… А через два месяца у меня случился выкидыш.
    — Простите… — повторил Север.
    Она как будто не слышала. На носу, похожем на белеющий в лазурном море залитой солнцем Москвы парус, собирались бисеринки пота.
    — Мы горевали так, что не узнавали и шарахались друг от друга, встречаясь поздним вечером в коридоре. И, сгоряча, на эмоциях, решили, что нет иного выхода, кроме как расстаться. Мне было тридцать шесть, ему — за сорок… Уже далеко не подростки. Обоим нужно было сломя голову бежать и строить семью, скорее заводить детей, и что же поделать, если первая попытка кончилась неудачей? Я считала, что нужно приложить больше усилий. Не знаю, что думал он, но я всерьёз полагала, что если попробовать в другой раз с другим мужчиной, то всё получится.
    — С тех пор вы…
    — Нет-нет, мы виделись! Раз в два года или около того. Встречались, чтобы выпить чаю, делились новостями. У него никого не было, я тоже была одна. В конце концов в девяносто четвёртом он предложил попробовать начать всё сначала. А я… нельзя сказать, что у меня ещё была надежда кого-то встретить, и я всё ещё любила Виктора, но…мне не нравилось, что он живёт прошлым. Столько разговоров о тех двух годах, когда мы были по-настоящему счастливы. Мне кажется, он даже не пытался кого-то искать — любил меня, как мальчишка! Я догадывалась, что рано или поздно такое предложение поступит.
    — И вы отказали?
    — Да. Я колебалась, но ответила отказом — упрямая старая дура. Я думала, что он ещё не раз позвонит или позовёт на встречу…
    — Да, — протянул Север, вновь забывшись. — Этот дед — большой упрямец. Иногда мне казалось, что он готов укусить себя за руку, когда всё шло не так, как нужно.
    — Но звонков больше не было. Я ждала, что Виктор нагрянет в гости — как раньше, внезапно, притащив ворох цветов — я как раз переехала, и, конечно, сказала ему в телефонном разговоре, где теперь живу — но он так и не пришёл. Я ничего не слышала о нём до… до сего момента.
    Большие, влажные глаза изучали Севера.
    — Как он нарисовал эту картину? Я поверила вам сразу — это он. Настолько точным посторонний человек быть не может. Я вышла утром, чтобы отнести книги в библиотеку и уронила их себе на ногу. До сих пор, вон, хромаю.
    Дмитрий помог Анне перешагнуть лужу — последствия вчерашнего дождя — и с удовольствием сказал:
    — Вы не узнаете бывшего мужа. Он теперь уличный художник. Никогда бы не поверил, что человек способен так менялся…
    Он вдруг остановился, растерянно ухмыляясь. Человеческий поток на миг застыл, а потом, недовольно бурля, принялся обтекать его с обоих сторон.
    — Что такое? — спросила Анна. По инерции она прошла ещё несколько шагов и теперь стояла напротив кулинарии. Дверь то и дело хлопала, выпуская новую порцию соблазнительных запахов. Играла музыка. Джазовые переборы клавиш, казалось, распахивали внутри тебя крошечные дверцы, из которых, обоняя ароматы большого мира, высовывались настороженные носы.
    — Ведь это вы его изменили, — повысив голос, чтобы перекричать музыку, сказал Север. — И — до меня ведь только что дошло — он, в свою очередь, каким-то образом сумел изменить одного упрямца. Вон, видите этот дом? Поднимайтесь на четвёртый этаж. Номер квартиры я не знаю, но после лифта вам направо. А мне нужно кое о чём поразмыслить. Передавайте от меня привет, и... уговорите его не бросать улицы. Стен хватит на всех, а Москва будет скучать без хороших художников.
    — Я прекрасно знаю этот дом, молодой человек. — строго сказала Анна. — Мой ненаглядный живёт там почти всю свою жизнь. Я всё ещё не могу поверить в россказни относительно его художественного таланта. Зная Виктора, могу заявить, что это... это же абсурд!
    Она улыбнулась, превратив угловатое громоздкое слово во что-то мягкое и пушистое. Словно говорила: "я не обвиняю вас во лжи. В это просто невозможно поверить". Легко представить, как эта улыбка вила из склочного старика верёвки.
    — Нужно всё проверить самой. Все лужи уже позади, так что здесь вы можете меня оставить. Кто бы вы ни были, каково бы ни было ваше участие в судьбе Виктора — спасибо.
    Они разошлись, не оборачиваясь, как два дуэлянта, считая вместо шагов переулки и канализационные люки. И умытая столица, урча автомобильными моторами, прижимала их к своей груди, как большой добрый кот любимую игрушку, а сама — тёплым комком, солнечным зайчиком устроилась на груди старика, возлежавшего на заплесневелом белье.
    Скоро он проснётся — не сразу осознав, что разбудил его звонок в дверь. И в распахнутые глаза, алчущие, как пустыня после многомесячной засухи, забывшей, что такое дождь, синевой вольются первые краски.
   
    Конец
   
    Сентябрь 2014
    редактура июль 2015

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

28.10.2020
В этом году Папа и Ватикан отпразднуют Рождество виртуально
Рождественские торжества с участием папы Франциска в этом году будут транслироваться онлайн.
27.10.2020
Системный эффект наших мыслей
Что именно мы делаем не так? Если честно, то все. Взглянув беспристрастно, мы обнаружим признаки распада везде и всюду.
25.10.2020
Искусство во время короны
Не секрет, что время сейчас не простое, а продвижение проектов, связанных с искусством, творчеством, увы, не стоит в приоритете у государства.
25.10.2020
Учить иврит в ногу со временем
На сегодняшний день платформа «Ульпан шели» для дистанционного обучения полностью готова и уже испытана на протяжении более чем 2000 учебных часов.
25.10.2020
Учить иврит в ногу со временем
На сегодняшний день платформа «Ульпан шели» для дистанционного обучения полностью готова и уже испытана на протяжении более чем 2000 учебных часов.
24.10.2020
Знаменитый израильский актер скончался от коронавируса
Знаменитый израильский актер и режиссер Йехуда Баркан скончался от коронавируса.