Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1626 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2014-10-15
редактор: К. Санрин


В те дни в морях дороги наши были | Финогеев Александр | Юмор | Проза |
версия для печати


В те дни в морях дороги наши были
Финогеев Александр

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЕТЯМ МОИМ,
    ПЕТРУ и АЛЕКСАНДРУ

КАК ЭТО ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ
    Приближался Новый 1998 год.
    Приближалось моё увольнение в запас.
    И вступить в новую, почти неизведанную, до отрыжки перенасыщенную демократией и анархией гражданскую жизнь надлежало твердо, по-мужски, не шарахаясь из стороны в сторону.
    Я спешил домой, напичканный свежими знаниями по рефлексотерапии, которые впихнула в меня старая добрая Военно-медицинская академия на кафедре нервных болезней.
    С каждым стуком колёс поезд отдалял меня от безумно любимого мною Санкт-Петербурга, неотвратимо сокращая расстояние до Николаева — города славных корабелов. Впереди — долгожданная встреча с семьей, что после долгой разлуки неизменно вызывает в груди смешанные чувства.
    В это утро я поднялся необычайно рано.
    Мои соседи по купе: инженер из проектного института, едущий спасать рушащееся Николаевское кораблестроение, и двое молодых людей, выходящих где-то под Харьковом, мирно спали.
    Осознав, что сон уже не вернуть, я встал, умылся, позавтракал и достал из сумки купленную ещё в Питере книгу А.Покровского «Расстрелять». Её мне порекомендовал Слава Жуков, в прошлом слушатель военно-морского факультета всё той же Военно-медицинской академии.
    «Да, — недоверчиво подумал я, — для мальчика, только начинающего или, точнее, только собирающегося начать свою службу, флотские байки, может быть, и интересны, но для меня…»
    Постепенно я начал задыхался от смеха. А поскольку будить соседей явно не хотелось, я тихо стонал в подушку. Слезы застилали глаза.
    Я читал слово и пять минут бился в истерике. И так после каждой фразы. Окружающая среда померкла. Я снова был по уши погружен в кораблядскую жизнь.
    Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг я понял, что за мной из-под одеяла наблюдают испуганные глаза инженера. Вероятно, в тот момент мой вид действительно не внушал доверия. Ночью, а поезд уходил из Питера ночью, в купе сел нормальный моряк-офицер с признаками интеллигентности (не от слова «телега») на лице, а утром его скосоёбило, «крышу» оторвало напрочь.
    Инженер судорожно трясся, опасаясь моего перехода в депрессию и своего, в скором будущем, расчленении.
    Я решил его успокоить.
    —  Простите, как вас зовут?
    —  Лев Моисеевич.
    —  Лев Моисеевич! Прекрасно понимаю, о чём вы сейчас думаете. Но, так сказать, в целях прояснения ситуации, вот, — и я протянул ему книгу, — прочтите это.
    Инженер недоверчиво раскрыл ещё пахнущий типографской краской томик, натянул на огромный нос очки в тёмной роговой оправе и стал шевелить губами.
    Наконец, его лицо потеплело. Стало раздаваться хрюканье.
    От нечего делать я вышел покурить.
    Вернувшись в купе, моим глазам открылась уже совсем иная картина. Лев Моисеевич умилённо лежал на спине. Его рыхлые щеки расползлись по высоко приподнятой подушке, а живот вместе с одеялом конвульсивно дёргался. На меня он не обратил никакого внимания.
    —  Ну, как? — спросил я, нахально забирая у него книгу, понимая, что сам он её отдавать не собирается.
    —  Я ещё полистаю. Ладно? — без ложной скромности заявил он. — А вы и дома начитаетесь.
    От подобной наглости я аж поперхнулся.
    Зачатки интеллигентности тут же завяли.
    —  Вот это уж нет! Вернётесь в Питер, купите и будете читать. Хорошо?
    Он втянул щёки и насупился.
    Больше мы с ним не разговаривали. А я снова погрузился во флотскую жизнь…
    В моем доме «Расстрелять» прочитали все. Даже жена. Но, видимо, я в своей флотской жизни столько начудил сам, что новые истории не вызвали у неё ожидаемого эффекта.
    И вот как-то за ужином мой старший сын, Пётр, говорит:
    —  Папа, а ты ведь тоже очень интересно рассказываешь о своей службе. Не попробуешь всё это изложить на бумаге? Вдруг получится? Чем чёрт не шутит?
    Ну, я и попробовал.
    И нигде почти не соврал.
    И вот что из этого получилось.
    Ведь всё это было, или могло бы быть.
    Может, фамилии чьи изменил.
    А если в одном из героев ты узнал себя, мой дорогой читатель, не переживай, это вовсе не ты, а человек из соседней части, с соседнего корабля. Таких, как ты, везде хватает. Ведь у нас с тобой В ТЕ ДНИ В МОРЯХ ДОРОГИ НАШИ БЫЛИ...
     
    ПОСТУЛАТЫ СЛУЖБЫ
    И возлюби ближнего начальника своего, ибо, если он возлюбит тебя, то тебе уже точно мало не покажется. И будет он любить тебя во все дыры, пока не поумнеешь ты или не повзрослеешь. Таков вечный закон флота, идущий от отца к сыну по матери.
    Будь всегда готов к тому, что тебя отпорят, отдрючат, отпердолят. Это не должно быть для тебя неожиданностью. И сколько соломы не стели — всё равно будет больно.
    Помни, что «шило» — это амортизатор. Им можно смягчить удар. Но не перебарщивай, ибо начальник с похмелья хуже, чем трезвый. И его снова надо поить.
    Не спорь с начальником. Он всегда прав. Ибо неправых начальников не бывает. Так закреплено уставом.
    Помни, что для начальника ты всегда дурак. И слушай его с глупой физиономией, слегка открыв рот. Тогда он будет думать, что говорит умные вещи. При этом слегка кивай головой и беспрестанно говори: «Есть». Тогда начальник будет считать тебя умным и доверять сделать то, что другие умники не способны.
    Сказав «Есть» не спеши выполнять полученное приказание, ибо оно может быть отменено.
    Будь актёром, потому что флот — это игрище взрослых, иногда пьяных мужиков, в войну. И чем краше твой монолог, тем больше тебя ценят.
    Ешь глазами начальника — он это любит, особенно политработники. Не чурайся глупых вопросов — начальнику легче на них ответить, и он обязательно отметит, что ты стремишься к совершенству.
    Помни дни рождения всех начальников и командиров, особенно более высокого ранга, старайся поздравить их первым. Это твой козырь.
    Не забывай, что начальники приходят и уходят, а ты остаёшься. Хорошего начальника всегда отблагодари, а плохого при расставании и на хуй не забудь послать. Он поймёт. Не весь же он превратился в скотину. Став же сам начальником, учти всё плохое и будь лучше. Подчинённые это оценят.
    С ближним будь тактичен. Ещё не известно, кем он завтра будет. Но низшего периодически обсирай. Ведь низший тоже не знает, кем ты послезавтра станешь.
    Не пей много. Даже чая. Флот — это не чайхана и не ресторан. На нем ещё иногда воюют. А захочешь дно стакана увидеть — непременно козлом станешь.
    Никогда не пей с низшим тебя по должности. Этим ты унижаешь себя не только в своих глазах, но и в глазах коллектива.
    Не паникуй. Не лезь в петлю и не режь вены. Это удел истеричек. Им замуж хочется, а их только порют. Дуры они все. И запомни: у тельняшки только две полосы — белая и чёрная. И какой бы ширины не была чёрная полоса, после неё всегда идёт белая. А после неудач обязательно приходит радость.
    Ни в коем случае не жалей себя. От жалости — один шаг до онанизма и педерастии. А пол на флоте не меняют — там палуба сплошь железная.
    Не позволяй женщинам любить себя. Любовь — это не удел сильных. Любовь придумали или дуры (а дуры — это или диагноз, или вечное состояние души), или коммунисты. Любовь рушит всё: карьеру, звёзды, превращает мужика в тряпку. И не делай осоловелые глаза, когда тебе сказали:
    —  Я беременна. И что делать?
    Конечно же, рожать. Мальчика назвать именем героя-отца, ну а девочку — как Бог даст. Ибо настоящий мужчина никогда не сделает девочку. Слёзы, обещания пожаловаться в политотдел и другие инстанции не должны тебя свернуть с верного пути. Всё равно всё кончится абортом. Любовь приходит и уходит, а выпить хочется всегда. Только теоретически любовь возникает по-разному, а уж жизнь-то неизменно идёт, как у всех. Те же проблемы, та же головная боль и те же месячные. А за углом вроде бы стоит ещё лучше. Так нет же. И она точно такая.
    Жена у военного должна быть. В обязательном порядке. И только глухонемая. А поговорить можно и на работе. Жена — не роскошь, а средство общения, и не всегда духовного. Расширяй свой кругозор, общайся и с другими жёнами. Иногда они значат много больше, нежели их вислорогие мужья, с которыми нужно просто уметь не пересекаться. Ибо или тебе морду расквасят, или сошлют туда, где Макар телят пас, где ты и сгниешь заживо, изображая из себя великомученика, или же засношают тебя до смерти. Но и тут не вздумай лезть в петлю. Помни о белой полосе.
    Не будь фискалом. Их не любят даже в особом и политическом отделах, хотя их услугами пользуются с удовольствием. Это — жизнь без друзей. А перспектива по морде получить очень даже велика.
    Не будь жадным. Жадность — это порок. Принеси командиру пачку хороших сигарет или хорошей водки. И доброта спасёт мир.
    Не лезь вперёд, не проявляй инициативу. Инициатива всегда была, есть и будет наказуема.
    Твоих бумаг, планов, приказов и другой ерунды никто не читает. Ибо все знают, что хуйню требуют, хуйню и получают.
    Не думай, что ты с годами становишься мудрей. Ты был жёлудем, жёлудем и остался. И всё равно какая-то свинья мечтает тебя сожрать.
    Прежде, чем что-то умное сказать, продумай речь до мелочей. И обязательно предложения по выполнению этого вопроса должны быть просты и доступны. В противном случае, это философия. А философов на флоте не любят.
    А ещё, подойти к командиру и спросить:
    —  Товарищ командир! А как Вы считаете… А как Вы смотрите на то, если бы мы сделали так-то и так-то…
    Да никак он не считает, и не хрена он не думает.
    Но вот у него уже отложилось, что ты — думающий офицер. А это все можно и не делать, главное, спросить.
    Выработай стереотип и стратегию жизни. И живи этим. И звёзды на плечах тебе обеспечены. И должности тоже.
   
     
   
   
   
   
   
   
   
   
    ТАК БЫЛО,
   
    ЕСТЬ
   
    И БУДЕТ
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
    ПОСВЯЩЕНИЕ МЕДИЦИНСКИМ РАБОТНИКАМ
   
    Кто стоит на пороге ребенка рожденья?
    Это врач и сестра ждут его появленья.
   
    Первый вздох, первый крик —
    Это радости миг!
    И живи, человек, —
    Долгим будет твой век!
   
    Ну, а если недуг
    С ног свалил тебя вдруг?
    Кто на помощь придет?
    Кто поймет и спасет?
   
    Снова — врач и сестра:
    От утра до утра
    Тебя станут лечить,
    Чтобы смерть победить!
    И ты будешь здоров!
    Это труд докторов.
   
    Ну, а если война? Если раненый ты?
    Кто не даст умереть? Кто вернет тебе жизнь?
    Те же — врач и сестра! Будут резать и шить,
    Потом с ложки кормить и учить, как ходить.
   
    Кто всю жизнь на плечах носит белый халат,
    Кто в лихую годину помочь тебе рад,
    Кто со смертью ведет постоянно борьбу,
    Независимо где, на войне иль в тылу.
   
    Кто, себя не щадя, идет в бурю и зной,
    Потому что его ждет с мольбою больной,
    Чтоб продлить ему светлый и жизненный миг.
    Посвящаю я этот, сердцем писаный стих!!!
   
     
    МОЗГ
    Анатомия — это первый предмет в подготовке будущего врача, на котором ты начинаешь познавать строение себе подобного, на том всём, что осталось от него: кости, мышцы, внутренности, ну, и так далее.
    И всё это по-латыни!
    Причём не просто так, а необходимо вызубрить.
    Как отче наш.
    Иначе карьера эскулапа прервётся, ещё не начавшись.
    Но теория теорией, а, как говорится, пока сам не подержишь эту кость в руках, пока сам не отпрепарируешь ту или иную мышцу, не пощупаешь все доли легкого, считай, двойка точно гарантирована. Поэтому, во избежание плачевного для себя результата, мы, юные Авиценны, каждый день вынуждены двигаться по маршруту: казарма-кафедра, кафедра-казарма .
    А как же не хочется…
    Не хочется тратить время на эти переходы.
    Но есть выход: можно кость или, там скажем, сердце прихватить с собой и в спокойной обстановке отдаться изучению «любимого» предмета.
    Слушатели Военно-медицинской академии жили (как тогда, так и сейчас) в казарме в комнатах по четыре человека, именующиеся испокон веков на флоте кубриками. В них каждый имел свою койку, шкафчик и тумбочку, которые он, согласно Уставу, обязан был содержать в идеальном порядке. В то время на них, по большому счету, обращали внимание сквозь пальцы, поэтому, особенно в тумбочках, бывал полнейший кавардак. За это, правда, журили, порой даже наказывали нарядами вне очереди, но победить разгильдяйство и безалаберность никому не удавалось.
    Начальник курса, тогда ещё подполковник медицинской службы, Самбуров Юрий Сергеевич, был человеком прогрессивных взглядов и редко искал грязные носки под подушкой, а бутылки в рукавах. Однако и ему приходилось периодически проводить осмотры тихих помещёний слушателей. Один из них пришелся на момент, когда мы изучали ЦНС (центральную нервную систему).
    Проводил смотр генерал — майор Семенов, начальник четвертого (флотского) факультета.
    Многих, вернувшихся с занятий, ждала «приятная» неожиданность быть услышанным на построении курса в числе нечистоплотных и грязнуль.
    Курс построен, и «шеф», наш начальник курса, со свойственной ему флотской шутовской манерой, озвучивает выявленный смотром «криминал». Список длинен: не заправленные койки, стоячие трусы, ломающиеся полотенца, негнущиеся носки и тому подобное.
    А в моей тумбочке лежал мозг, натуральный человеческий мозг, чтобы изучать его борозды, бугорки и впадины, не идя на кафедру анатомии.
    «Пронесет или нет? И что будет, если не пронесет?»
    Но вот дошла и моя очередь.
    —  А Финогеев в тумбочке хранит мозг, — Самбуров делает паузу.
    Казарму покрывает дружный хохот.
    —  Отнести на кафедру!
    —  Есть.
    Слава Богу, пронесло.
    Потом долго сокурсники спрашивали:
    —  Саня, твой мозг при тебе или ты его снова в тумбочку положил?
   
   
   
    ГИСТОЛОГИЯ
    Гистология — наука о клетках тканей. А поскольку человек — это многоклеточное и многотканевое существо, то и тканей этих с их клетками в нём великое множество.
    Вся эта наука умещается в учебнике из шестиста с лишним страниц.
    Но написать — одно, а выучить — совершенно другое. И каждая страничка этого учебника действует на читающего, как таблетка мощного снотворного.
    Анатомия и гистология — основы медицины. И путь к её вершине неизменно начинается отсюда.
    Гистологию вела у нас удивительной красоты женщина — белокурая, лет тридцати, слегка полноватая. И, как у всех полненьких женщин, в ней присутствовала доброта, томность и терпимость. Я не помню, ни как ее звали, ни фамилию, но образ её до сих пор живет в моей воспалённой памяти.
    Когда она входила к нам в класс, тринаддцать пар мальчишеских глаз впивались в неё, стараясь проникнуть всё глубже и глубже, мысли улетали далеко-далеко. В этот миг нам было далеко не до фагоцитов, вакуолей, палочек, колбочек и ядер.
    Была только ОНА.
    И когда появлялось что-то непонятное в гистологическом препарате или просто хотелось стать с ней чуть ближе, ты звал её к себе. Она подходила, склонялась над микроскопом, а ты вдыхал аромат её волос, пахнущих удивительными духами «Быть может», глаза лезли в вырез платья, дыхание сбивалось от близости не виданной доселе женской красоты.
    Прошли десятилетия, а память о ней, и трепет этот до сих пор не угасает. Будто тебе сейчас снова восемнадцать.
    Современная молодежь, познавшая прелести жизни чуть ли не с пелёнок, вряд ли поймёт подобные переживания.
    А жаль…
   
   
   
    ФИЗИКА
    Изотермия, термопара, устройство рентгеновской трубки, огромный, синего цвета, учебник и преподаватель Павел Иванович Корзун — вот, пожалуй, всё, что осталось в моей памяти от такого предмета, как медицинская физика.
    Лекции, как правило, читались после бассейна. А это — сладкий сон, прерываемый командами: «Встать! Смирно! Вольно! Сделать перерыв» и «Встать! Смирно! До свидания, товарищ преподаватель! Вольно! Выходи строиться!»
    Перегруженный мозг не хотел понимать законы Джона Ленца, Ньютона и они отскакивали, как горох, оставляя отметины на черепе, что оспинки на теле после тяжелого недуга. Но кафедра медицинской физики Военно-медицинской академии свято чтила всех физиков мира и пыталась вбить эти знания в наши свежие головы.
    Павел Иванович Корзун для нас, 18-19-летних юношей, казался каким-то древним человеком, не смотря на то, что тогда ему было всего в районе пятидесяти. Был он невысок, крепок, носил мощные очки и страдал повышенным внутриглазным давлением.
    В его задачу входило закрепление всего пройденного по данному разделу науки материала, и, как итог, принятие от нас на завершающем этапе экзамена.
    Наконец, этот день настал.
    Хмурое ленинградское зимнее утро ещё больше угнетало и без того подавленное настроение. Скудные сведения и добросовестно подготовленные шпаргалки не вселяли ни радости, ни, тем более, уверенности.
    И вот моя очередь.
    —  Товарищ преподаватель! Слушатель Финогеев на экзамен по медицинской физике прибыл.
    Пал Иваныч снял очки, как-то очень грустно посмотрел на меня и сказал обыденную фразу:
    —  Берите билет.
    В животе стало холодно.
    Бледность покрыла лицо бездельника…
    Пока отвечали три человека, я готовился. Теория оказалась не очень сложной, но вот три задачи явно не давались.
    Наконец, дошла моя очередь отвечать, Корзун мельком взглянул на задачи и послал готовиться ещё.
    И так продолжалось два раза.
    В ход пошли шпаргалки, сначала украдкой, а потом во всю пятиметровую длину.
    С одной задачей что-то прояснилось, но вот две остальные никак не решались.
    Ну, НИКАК!!!
    Словно кто-то специально забыл придумать те самые формулы, позволяющие мне получить правильный ответ.
    И вот третья попытка.
    Стараясь подавить дрожь в голосе, отвечаю теорию. Слушая меня, Корзун начинает нервно давить большим и указательным пальцами себе на глаза, тем самым, снимая глазное и атмосферное давление.
    Все: и я, и окружающая среда, и преподаватель понимаем — это двойка.
    В этот момент к нашему столу подошла миловидная ассистентка кафедры:
    —  Павел Иванович, можно я посижу, послушаю, как отвечают слушатели?
    Корзун как-то конвульсивно вздрогнул, робкая краска выступила на его бледных, аспидных щеках. Он непонимающе посмотрел на неё и почти прорычал:
    —  Идите отсюда! Здесь вообще нечего слушать.
    При этом его рука взяла мою зачётку, и стала в ней что-то писать.
    Не прекращая «увлекательного» рассказа о физических явлениях, я, затаив дыхание, следил за каждым новым перемещением авторучки, и когда, наконец, было написано заветное «удовл», я тихо выдавил:
    —  Спасибо.
    В очках Корзуна блеснули одновременно и гнев, и сострадание:
    —  Если вы ещё скажите хоть одно слово, я порву вашу зачетку.
    И снова холод разлился по животу.
    Он секунду подумал и расписался.
    Позыв прошёл.
    Протянув зачетку, Павел Иванович отвернулся.
    Я взял её и, не зная, что сказать, а сказать что-то было надо, то ли опять «спасибо», то ли «до свидания», вышел из класса.
    В физической природе ничего не изменилось.
    Под действием силы земного притяжения падал снег, сила трения останавливала машины, а сила тока продолжала измеряться в амперах.
    Чёрная плоска жизни быстро окрасилась в серую, а серая перешла в белую. Впереди были каникулы!
    И наплевать на соцобязательства и средний балл во взводе!
    Свобода!
    Вот что грезилось впереди.
   
   
   
    СЕРЖАНТ СКОБА
    Сержант Скоба был огромного роста и телосложения. Внешне он чем-то напоминал Кинг-Конга.
    Говорил басом, а кулаки его напоминали пудовые гири.
    Его побаивались, хотя все большие люди, обычно, добрые.
    Как-то раз я купил себе кубинские сигареты «Партагас». Но они оказались настолько крепкими, что затянуться ими было просто невозможно — слёзы градом катились из глаз, и спазм сжимал горло.
    А подпёздыши, типа Ковлера и Коротаева, надоумили меня угостить ими Скобу.
    По натуре моя задница всегда искала приключений. Мне тоже стало интересно, свалят они его или нет, а им — убьёт он меня или просто покалечит. Тихонечко постучав, захожу в комнату (точнее, в кубрик, как мы её по-флотски называли), где спал Скоба.
    Он открыл глаз и посмотрел на меня.
    —  Товарищ сержант! Я вам сигареточку принёс, — тихо потряс я его за рукав.
    —  Ну, пойдём, Финогеев, покурим, — пророкотал он.
    Мы зашли в гальюн и закурили. Я набирал в рот дым и выпускал его, а он смачно затягивался, замирал и выпускал, получая истинное удовольствие.
    —  Ну, как, товарищ сержант? — лепетал я, словно ягненок перед львом.
    —  Хорошие сигареты, Финогеев, спасибо.
    К великому сожалению лжетоварищей я остался цел. Оставшуюся пачку я подарил сержанту.
    На следующий день Скоба пошёл сдавать экзамен по биологии к полковнику Тумка.
    Тумка, большой педант во всём, слушал Скобу не перебивая, находясь в состоянии полудрёмы.
    —  Вы неправильно ответили, товарищ слушатель, — вдруг возразил он.
    —  Правильно, товарищ полковник. В учебнике «Биология» на странице 276 именно так и написано.
    —  Этого не может быть.
    —  А там так написано, — упирался Скоба.
    —  Принесите кто-нибудь учебник, — это уже стало делом принципа.
    Когда открыли нужную страницу, Скоба слово в слово прочитал её по памяти. Как выяснилось потом, он выучил наизусть весь учебник, в котором было более шестисот страниц.
    Психиатры вынесли Скобе неутешительный приговор — шизофрения. Его комиссовали и отвезли на родину в Славянск. Что с ним было дальше, не ведомо. По слухам, он окончил Донецкий медицинский институт и работал в больнице.
    Все великие люди не от мира сего, и все страдают подобным недугом.
    Шизофрения — родная сестра гениальности.
   
   
   
    НАКАЗАНИЕ
    Пройти суровую военную школу и ни разу не быть наказанным невозможно. Нонсенс!
    Хотя и в семье бывают уроды.
    Даже на первых порах, когда юношеская талия перетянута флотским ремнем, пусть даже в такой гуманной системе, как Военно-медицинская академия, возникает неприязнь к злу и насилию. Хочется чего-то (пока просто хочется, именно чего-то, а не кого-то), чего тебе не дозволяют. Например, поспать, ослабить хотя бы, заднюю ногу по команде «Смирно», почесать что-нибудь, что-то не вовремя и не тому сказать или, в конце концов, во время самоподготовки сходить просто пописать.
    Это, естественно, вызывает недовольство у дежурных, начальников всех степеней и просто старших по званию.
    Лекарством от всех нарушений является наряд на службу или на работу.
    И вот за какую-то провинность, скорее всего за чрезмерно веселое поведение на самоподготовке, я, Коротаев, Шмаров и Ковлер, то есть весь наш кубрик, получаем наряд на работу.
    Наряд же нужно отработать после отбоя, когда другие спят, а ты «ишачишь», будто глухонемой, натирая «машкой» паркет или драя до синевы гальюн.
    Так куется характер, так закаляется воля.
    Кто мешает быть паинькой?
    Веди себя подобающе и спи спокойно.
    Но меня спокойная жизнь не прельщает. Я всегда нахожу на свою задницу приключения.
    И от этого я часто стою дневальным, мою унитазы, тру километры коридоров и даже сижу на гауптвахте за длительное непосещёние занятий, но это уже в более зрелом возрасте, когда головка начинает думать за голову.
    Итак, мы с Ковлером натираем коридор, а Шмаров и Коротаев моют гальюн.
    Дежурит по курсу сержант Волков.
    В кубриках видят вторые сны, а мы все трём и моем.
    Мало того, что трудимся в режиме рабов Рима, нужно ещё и предъявить свою работу дежурному. И порой два, три и даже четыре подхода нужно сделать, чтобы твой труд соизволили оценить и принять.
    Тут надо сказать, что Волков и Шмаров были родом из Горького, хотя сержант не имеет права быть земляком рядовому, зато может с пониманием подойти к существующей проблеме.
    А Диме Шмарову накануне пришла посылка от родственников. И вот они с Коротаевым, запершись в кабинке туалета, решают, как бы презентовать баночку варенья дежурному.
    Что банка варенья по сравнению со сном? Пустое. А милость сержанта — это лишний час сладкого сна.
    И как сросшиеся плечами сиамские близнецы, держащие в дрожащих ручонках баночку драгоценного груза, с блаженными улыбками на лице они неслись по коридору, заискивающе крича:
    —  Товарищ сержант! Товарищ сержант! А мы вас хотим вареньицем угостить!
    И в это время банка падает из их потных угоднических рук и разбивается на моём участке паркета, который я уже успел натереть.
    Варенье разливается по полу огромной лужей.
    Все в шоке, но попытка угодить не пропадает даром — их объект принимается, и они идут спать.
    Непонятно зачем я пытаюсь роптать, спорить, что-то доказывать. Бесполезно. Душа слезу и обиду, вытираю насухо пол и по-новой его натираю.
    Только глубоко за полночь мне великодушно разрешают идти баиньки.
    И на том спасибо.
    Но учеба, служба и жизнь продолжались дальше, где были очередные радости и огорчения, победы и поражения и, совершенно естественно, новые наказания, без которых воинская служба просто не приемлема.
    Когда всё хорошо, тоже плохо.
   
   
    ПЛАВАНИЕ
    Для слушателей Военно-медицинской академии факультета подготовки врачей для ВМФ плавание в бассейне СКА, одном из лучших в Ленинграде, входит в пятёрку обязательных и основных предметов.
    Моряк на воде должен быть как верблюд в пустыне.
    Подготовка к этому «любимому» всеми слушателями первого-второго курсов мероприятию начинается загодя.
    Все с завистью смотрят на тех, у кого эпидермофития — грибок между пальцами. Они не плавают. Это истинное счастье! И чтобы попасть в число не плавающих счастливчиков, приходится идти на всякие ухищрения. Одни, с усердием, натирают себе подмышки солью или горчицей, а затем пулей в санчасть. Температура 37 гарантирована. Главное — не переборщить, а то с ОРЗ угодишь в клинику инфекционных болезней. 37 градусов — стопроцентное освобождение.
    Более садистским методом является закладывание мыла за веко. Минута страдания — и конъюнктивит обеспечен. А это тоже счастье свободы.
    Наделенные высшим разумом, далеко шагнувшие в своём развитии Клочко, Коротаев, Шмаров и Кулешов вечером после отбоя до испарины на лбу и до искр из глаз тычут себе одежной щеткой между пальцами. Ярко красная, слегка мокнущая кожа обеспечена.
    Лица с ограниченной ответственностью и слабым развитием серого вещёства, а также ленивые «забывают» в бассейн плавки или мочалки. Эти, по скудности ума, тоже не допускаются, но это попахивает нарядом вне очереди. А наряд — отработка минимум трёх предметов, что, при загруженности будущих Пироговых и Боткиных, вовсе нежелательно.
    И вот наступает «долгожданное» утро.
    Подъем в пять утра.
    Быстрое справление естественных нужд, построение и… пешком от улицы Боткинской по Лесному проспекту километров пять. Хорошо, если по солнышку. А если зима, вьюга — совсем тоска.
    И вот увеселительная прогулка заканчивается.
    Бассейн СКА.
    Тепло и спокойно.
    «Забывшие» совесть с мочалкой и с лжеэпидермофитией спят на полу в раздевалке, а ограниченные умом и фантазией плескаются, не плывут, а именно плескаются, в изумрудной воде.
    Потом снова переход, а если сильно повёзет — переезд на трамвае, в столовую.
    Завтрак…
    И крепкий сон на лекции.
    Военно-морской врач должен быть всесторонне развит.
   
   
   
    ЛОТЕРЕЯ
    Жизнь первого курса сера, безлика, но в то же время и интересна. Хотя разнообразие её невелико и заключается только в самом учебном процессе. Именно здесь получаешь что-то новое.
    Во всём же остальном — тоска зелёная.
    Опоздал в строй — наряд. Ляпнул что-то не то — наряд. Не подшил воротничок — наряд. И пошло-поехало: неглаженые брюки, нечищеные ботинки, не подтянутый ремень, плохо заправленная койка, беспорядок в тумбочке, отвратительная приборка в кубрике. И даже если вовремя не поел — наряды, наряды, наяды.
    Утро. Подъём. Зарядка.
    От подъема до зарядки надо успеть сбегать в туалет. Не успел — беги с полным мочевым пузырем и выпученными глазами. Это куда лучше, чем горбатиться, чистя туалет, до нуля часов!
    И вот так изо дня в день.
    Но всё же есть один, особый день — тринадцатое число каждого месяца, когда нам дают получку.
    Восемь рублей тридцать копеек!!!
    На эти деньги можно жить припеваючи. Можно купить восемьдесят булочек, или восемьдесят стаканов молока, или восемьдесят плавленых сырков. Да мало ли на что ещё можно потратить ТАКИЕ деньжищи!!!
    В этот раз ничто не предвещало незапланированных затрат. Как вдруг… стали распространять лотерейные билеты ДОСААФ. А так как каждое мероприятие в вооруженных силах добровольно-принудительное, то всякие отмазки, типа, «нет денег» или «не хочу», — тут не проходят. Это просто исключено. Они тоже караются или выжигаются каленым железом — как кому будет приятней.
    Поэтому, будь любезен — отдай пятьдесят копеек на содействие армии, авиации и флота, тем самым, лишив себя двух кружек пива, не съешь пяти яиц или не выкуришь пять пачек сигарет.
    Выброшенные деньги.
    Почему? Да легче поверить в существование инопланетян, чем выиграть в лотерею. Нет, бывает, конечно, выигрывают. Те, у кого серия совпадёт — целый рубль! Вот оно счастье! Остальным же — шиш с маслом. Но надежда на большее жила в каждой душе. Как без неё? Весь интерес в ней!
    Перед Новым годом в газете «Красная звезда» напечатали таблицу розыгрыша. Газета переходила из кубрика в кубрик — все лихорадочно сверяли свои номера. Кто-то радостно взвизгивал, выиграв рубль. Основная же масса, в том числе и я, с досады порвали свой билетик.
    Но тут пронеслось: «Куминов выиграл машину! «Жигули»!»
    Что может вызывать в человеке такое известие? Только зависть и разочарование:
    —  Ну, почему не моя звезда засияла на горизонте?
    Начали накаляться страсти.
    Оказалось, что в то далекое время, когда распределяли билеты, у Куминова не было денег, и за него заплатил Веремеенко. А деньги-то до сих пор не отдал! Ну, и, естественно, один стал требовать вернуть ему билет, а второй тыкал тому в руку одолженный полтинник.
    Жажда легкой наживы всегда пробуждает в человеке звериную страсть.
    Деньги, особенно большие, любят кровь. Она и пролилась.
    Дело дошло до мордобоя.
    В роли присяжного судьи выступил начальник курса. Данной ему властью он восстановил справедливость — один получил от уже бывшего товарища пожертвованные им когда-то на благие намерения пятьдесят копеек и теперь мог позволить себе купить целую кучу вкусняшек, а второму на шару досталась машина.
    Это было разумно.
    Ибо начальник всегда прав. И не правым он быть не может.
    А Веремеенко с Куминовым по сей день остаются врагами.
    Такова жизнь. «Се ля ви», — как говорят французы.
   
   
   
    ЦПХ
    На проспекте Карла Маркса друг напротив друга стоят два общежития. Одно — чисто мужское, военное, слушателей военной академии. А другое — чисто женское, от завода «Русский дизель», или, как оно называлось в простонародье, ЦПХ — центральное пиздохранилище.
    Не одно поколение слушателей мужало в их стенах. И первые самоволки вели их именно туда. А ведомыми у слушателей были не головы, а головки, глянцево блестевшие под флотскими и армейскими брюками.
    —  Эти девушки, — говорил нам начальник курса подполковник Самбуров Ю.А., — как ружья образца 1812 года — просты в обращении и безотказны!
    С годами слушатели взрослели. Их интересы менялись. И они находили то же самое где-то на стороне, но новое, молодое, рвущее трусы пополнение, заменяло их.
    Тропа, вытоптанная сотнями предшественников, до сих пор манит юные души, и они идут по ней, не взирая на наказания и лишения, которыми военная служба пресыщена в изобилии.
   
   
   
    ЮНОШЕСКИЕ ГРЁЗЫ
    Военная система заставляет тебя одинаково мыслить, сковывает во всех действиях, перетягивая в талии ремнем и лишая свободы.
    И пышущие здоровьем и энергией парни автоматически становятся маленькими звеньями в огромной военной машине.
    Но чего не могут лишить ни начальники, ни уставы, ни окружающие стены, так это сновидений.
    А что может сниться семнадцати-восемнадцатилетним юношам? Безусловно, женщины: волшебные, невиданные, нетроганные и, пока ещё, недоступные.
    И снятся они каждую ночь.
    Ну, и что с ними делать в этих сказочных снах? Да то же, что и в жизни — конечно, любить.
    И любовь эта вся вытекает в трусы, отчего последние вместе с простынями за неделю, в буквальном смысле, деревенеют от миллиардов ссохшихся на них сперматозоидов. И когда происходит смена постельного белья, то кастелянша всегда причитает:
    —  Ой, ребята! От ваших простыней забеременеть можно.
    Но мы взрослеем. И вместо грез приходят настоящие женщины, которые вбирают в себя то, что накопилось в наших необузданных организмах.
    Сны становятся явью. Сказка — былью.
    И только через годы понимаешь, что сказка сказочнее яви.
   
   
   
    ЗАЧЁТ НА ЛЬДУ
    Вова Базай — наш командир отделения.
    Он — бывший кадет; окончил Суворовское училище и уже в академии ему дали младшего сержанта.
    Это педант во всех отношениях. С ним сложно, тошно и тяжело одновременно. Обмануть его трудно. Он всё помнит, всё проверяет.
    Учёба для него — главное. Его голову, вечно склонённую над книжками, можно видеть где угодно — от академической библиотеки до кубрика.
    К своим подчинённым он также строг! Чистота подворотничков, форменных воротничков, обуви, глажка брюк и прочее, прочее...
    Однажды, когда мы учились на первом курсе, ему моча шибанула в голову, а, может, спермотоксикоз затмил разум, не знаю, но он решил принять у отделения зачёт по строевой подготовке. Завёл всех в академический сад, чтобы глаз людской нас не видел, и началось: отдание чести, носок ноги на уровне соска, повороты и вся другая строе- и херо-мантия.
    Все выходят по списку и... сдают.
    Сплошной долбоебизм.
    А время было зимнее и до ужаса скользко.
    Выходит Коля Черкашин (он в очках и с гортанным «р») и, начиная творить «чудеса» строевой подготовки и выправки, на очередном повороте поскальзывается и падает плашмя. Я корчусь в приступе гомерического смеха, а он — от боли. Занятия прекращены. И что самое обидное: мне поставили «три», а Коле — «четыре».
    Несправедливо.
    Хотя на службе всё несправедливо.
   
   
   
    САМОВОЛКА
    Ленинград — это восьмое чудо света. И ты идёшь по этому удивительному городу, заворожено раскрыв рот, впитывая в себя то великое, что было создано Петром I, Росси, Растрелли, Клодтом и другими знаменитостями.
    Для тебя, выросшего в Пензенской губернии, где небоскребом считалось двухэтажное здание, а высшим творением зодчества — построенная тобой пирамидка, всё это великолепие напоминает сказку.
    Ленинград завораживает, околдовывает, заставляет себя уважать и любить. Требует от тебя эрудиции и знаний, дабы не ударить лицом в грязь и не прослыть чужаком.
    Процесс познания человеком занимает массу времени. Ну а коль ты окружен пристальным вниманием разных степеней начальников, ущемлён в своих действиях всеми видами Устава, занят изучением своей будущей профессии, то, естественно, чувствуешь себя ущербным. Поэтому всё, чего тебя лишили, всё, чему на определённый срок вдруг объявили табу, снова и снова с неудержимой силой манит к себе. Тогда возникает идея — самоволка.
    Но в городе патруль!
    Кто не рискует, тот сидит за учебниками. Можно и отбрехаться, мол, едешь на какую-то из кафедр, а их море и все разбросаны по городу. Правда, за это, тем более на первом курсе, можно вылететь из академии. Но молодость… Она требует своё. Иначе зарастешь прыщами.
    Первая самоволка — это проезд на метро от станции «Площадь Ленина» до станции «Дачная» и обратно. Тогда же и первая встреча с патрулем.
    Но то ли моё испуганное лицо вызвало у них жалость, то ли, наоборот, попались понимающие люди, а это были курсанты военно-морского училища, но меня не остановили.
    Затем осваивались близлежащие окрестности, разводились мосты, встречались рассветы, познавались женские тела, то есть делалось то, что запрещали и начальники, и Уставы.
    Бог и тогда миловал. Всё как бы сходило с рук. Хотя пару раз таки приходилось отбывать наказания в нарядах. Но это мелочи.
    Непокорных и разгильдяев в увольнение не пускали. Но так как бесконечно держать человека в неволе не положено, то для таких моральных уродов, как мы (человек пятнадцать из ста тридцати), по воскресеньям начали проводить экскурсии по историческим и культурным местам города-героя Ленинграда.
    Экскурсия осуществлялись с тринадцати до семнадцати часов, как раз до ужина.
    В этот день мы с Глебом заранее наметили свой маршрут. Глеб Куприянов — мой друг, «молочный брат», то есть моя вторая половина. Был ещё третий, мой земляк — Вова Зуев, с факультета подготовки врачей для ВВС. За шустрость и неугомонность нас так и звали — братья-веники.
    Так вот, доехав до Эрмитажа, мы, а это была уже весна, и щепка лезла на щепку, сославшись, что нужно срочно позвонить по межгороду, сели на такси (это при всем том, что, как известно, мы получали только восемь-тридцать) и поехали к девчонкам. Там нас ждал Зуев. Он был в увольнении, ему легче.
    Веселье с вливанием и выливанием из себя всего, чего можно, притупило бдительность.
    Возвращаемся мы только в 22.00 к вечерней проверке. И тут нас ждёт «задница». Допущен стратегический просчет. Оказывается, дежурным по факультету заступил наш начальник курса.
    Мускатный орех, лавровый лист притупляют запах алкоголя. Но что может прикрыть совершённую самоволку?
    Строгая беседа, лепетание ягненка о случайной встрече с виртуальной одноклассницей и клятвенные обещания быть хорошим успеха не приносят. Итог — пять нарядов на службу. И это через день. Стоишь у этой долбаной тумбочки восемь часов — четыре ночью, четыре днем. А это, плюс ко всему, пропущенные занятия и их отработки. Короче, тоска смертная.
    Поделом. За всё надо платить. А за удовольствие — вдвойне.
    Следующий «залёт» случился уже на третьем курсе, когда мы имели свободный выход и право ношения гражданского платья.
    Решили мы с Глебом посетить неизведанный ещё доселе пивбар «Пушкарь». Пришли, значит, туда «по гражданке», а там — дым коромыслом! Все пьяные, включая барменов. Еле-еле дождались свои две литровые кружки пива. Постепенно влив их содержимое в себя и, с целью расплатиться, сквозь всеобщий гвалт стали подзывать официанта. Но тот упорно игнорировал наши возгласы. Поняв всю бесцельность попыток остаться порядочными людьми, мы встали и, не расплатившись, ушли.
    Бредя бесцельно по Петроградской стороне, мы встретили толпу молодых спорящих ребят.
    —  Что случилось?
    —  Не хватает тридцать копеек.
    —  А что дают?
    —  Вино «Бычья кровь».
    Мы кооперируемся и берем пять бутылок, ну чтобы второй раз не бегать.
    Где же пить?
    Оказывается рядом ДК «Ленсовета». Идём туда и в туалете (собственно, а где же ещё?) всё это дело и употребляем. Ну а дальше — танцы!
    Духота, скачки сделали своё дело.
    Сев на скамеечку, я задремал.
    И вот будит меня дружинник. Ну, разбудил бы и ладно, ан, нет — ведёт он меня в комнату ДНД. А там какое-то гражданское чмо учиняет допрос. А как оно услышало, что я военный, да ещё по гражданке, его аж окрылило.
    Ни униженная мольба пожалеть и отпустить, ни навернувшиеся слезы, ни аргументы, что меня выгонят, ничего не помогло. Закрыло оно меня за решетку. И просидел я там, пока не прибыл за мной помощник дежурного, слушатель пятого курса.
    На занятия я не пошёл — ждал сурового возмездия со стороны начальника курса.
    Чего я ему только не плёл.
    Выслушав весь мой бред, он велел мне идти на занятия.
    Последним часом была лекция. Не успела она закончиться, как входит шеф. Я, естественно, поднят с места, облит ушатом помоев.
    Ну а в конце, для поднятия боевого духа масс, он добавил:
    —  Финогеев, если вы пьянеете от пива, не пейте пива, если пьянеете от кефира, не пейте кефира, а сосите говно через тряпочку. Садитесь, я подумаю на сколько.
    Но всё, слава Богу, снова обошлось. Мер дисциплинарного наказания ко мне принято не было. И жизнь потекла размеренным ритмом. Впереди были новые приключения.
    Жизнь — тельняшка. И после черной полосы, всегда идёт белая.
   
   
   
    ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ФЛОТОМ
    Закончены экзамены, и первый курс остался в прошлом.
    Ещё пять лет, и на плечах засверкают звезды!
    А пока впереди лишь корабельная практика на Северном флоте.
    Поезд Ленинград-Мурманск мчит нас на первую встречу с нашим «светлым» будущим. За окнами мелькают сказочные картины северного пейзажа Карелии. Они изумляют и зачаровывают.
    Столица Северного флота, Полярный, встретила нас осенней сыростью и моросящим дождём, не смотря на то, что лето было в самом разгаре.
    Изобилие бескозырок и булыжников резко подчеркивало грань между красотами Северной Пальмиры и тем городом, куда нас привезли. Хотя и в нём тоже просматривалась жизнь (тогда мы ещё не отделяли службу от нормальной человеческой жизни). Здесь даже была своя гордость — стадион, чуть ли не вручную выдолбленный в скалах.
    Наш 11-й взвод, а это 25 человек, разместили на минном заградителе «Сухона» — корабле старом и потому выходящем в море лишь по великим праздникам.
    Для экипажа мы, естественно, являемся балластом. Не в плане, конечно, лишнего рта (кормили тогда на флоте очень даже хорошо), а потому что всем мешаем. Чтобы никому не докучать, мы целыми днями околачивались вокруг трубы, где было тепло, играя в карты и травя анекдоты.
    О нас вспомнили, лишь когда до окончания практики оставалась неделя.
    Будущих медицинских светил выгнали на причал и заставили стирать орудийные брезентовые чехлы, поскольку «Сухона» должна была идти в Мурманск на День Военно-Морского флота, до которого оставалось как раз две недели.
    Погода совсем не располагала к труду — моросил мелкий дождь, с моря дул пронизывающий ветер, а тучи плыли так низко, что цеплялись за бескозырки.
    Корчагинский энтузиазм в наших глазах явно не просматривался.
    Получив щётки, стиральный порошок и вооружившись пожарным шлангом, мы приступили к трудовой деятельности. А так как нас было достаточно много, то мы явно мешали друг другу.
    Это открытие первыми сделали мы с Вовой Коротаевым.
    —  Володя! Что тут мокнуть? Пойдем тихонечко на КПП, поиграем в бильярд. Нас не заметят.
    И моя идея воплотилась в жизнь.
    Мы до обеда прекрасно провели время в тепле и под крышей, но когда пришли в столовую, оказалось, что «хитро-сделанными» были не только мы — нам «по дружбе» оставили два огромных чехла, которые мы не просто должны, а обязаны были постирать до конца дня.
    На хитрую задницу всегда находится член с левой резьбой!
    И вот мы с Коротаевым снова на пирсе. Дождь, как назло, усиливается. Настроение далеко не праздничное. Все у теплой трубы, а мы мокнем.
    Круглое лицо Владимира сморщилось и напоминает куриную задницу. Я, наверное, выгляжу не лучше.
    Он трёт брезент щёткой, а я орошаю его из брандспойта.
    Скоро всё это нам, определенно, надоедает:
    —  Вовик, давай я их хорошо намочу, на мокром грязи не видно, а пока они высохнут, мы уже уедем.
    Мысль понравилась. И вода в изобилии полилась на расправленные чехлы.
    Вдохновенно занятые этой процедурой мы не заметили, как на бак корабля вышел Женя Ковлер, с которым мы не только учились, но и жили в одном кубрике. Он, облокотившись на леера, стал весело рассуждать о нашей незавидной доле. Такое открытое издевательство нам жутко не понравилось.
    Я нажимаю ручку брандспойта до предела и направляю супермощную струю прямо на Ковлера.
    Увлеченный жаждой мщения, я не обращаю внимания на то, что моя струя идёт по борту «Сухоны». Причём далеко не так, как хотелось бы.
    В это время служивший на минном заградителе мичман, который почему-то всегда находился в состоянии сильного похмелья, решил выглянуть из иллюминатора и оценить обстановку за бортом. И тут мощная струя воды ударила его в пьяную рожу. Причем удар был такой силы, что мичманское тело отбросило к другой переборке, а каюта на четверть наполнилась водой.
    Но всё это я видел лишь боковым зрением. Главной целью для меня оставался Ковлер, напрасно пытающийся, скользя по мокрой палубе, скрыться от возмездия — мощный поток воды настиг и ударил его в сутулую спину. К тому же Ковлер ещё зацепился ногой за якорь-цепь и, к нашей великой радости, со всего маху грохнулся на палубу.
    Вечером было построение.
    За нерадивость к службе и нетоварищеское отношение к сослуживцу мне дали три наряда вне очереди, которые я отрабатывал, драя паёлы щеткой в трюме.
   
   
   
    ТУРИСТЫ
    Слушатели Военно-медицинской академии ищут себя во всем. Одни играют в ансамблях, другие в хоккей, а спорт, причем спорт любой, в академии и по сей день находится в большом почёте, третьи просиживают вечера в пивбарах, четвертые — …, да, собственно, чем только слушатели не занимаются, проявляя интерес к медицине только перед экзаменом.
    Были и туристы.
    Куда они ходили, чем занимались, какие маршруты осваивали — оставалось загадкой. Но, судя по тому, в каком нетрезвом виде они возвращались, и сколько засосов красовалось на их теле, можно было только предполагать, что путь их был тернист, а познания природных явлений глубоки.
    Группа из пяти-шести человек, с огромными рюкзаками, гитарами, транзисторами, предъявив начальству бумагу о предполагаемом маршруте, с веселыми лицами вываливала из казармы.
    И только один, самый здоровый, шёл с пустым рюкзаком.
    Первоначально они направлялись к пивному ларьку у моста Свободы.
    Взяв по две кружечки холодного, они протягивали продавцу шланг из пустого рюкзака и как бы, между прочим, говорили:
    —  А туда сорок кружек.
    —  Сорок? — удивленно переспрашивала продавец.
    —  Сорок! Сорок, мамаша! — давясь счастьем, свободой и собственной значимостью, говорили они, весело смеясь.
    Ведь именно в этом рюкзаке лежала пустая кислородная подушка, которая вмещала в себя такое огромное количество веселящего напитка.
    Постепенно у ларька росла очередь.
    Начинался ропот.
    Но спорить с опьяненной свободой молодежью было бессмысленно.
    Где-то через час мешок заполнялся. И радостные туристы, прихватив по дороге таких же лёгких на подъём спутниц жизни, двигались намеченным маршрутом, открывая для себя все прелести жизни, познавая не столько её величие и красоту, сколько трепет женского тела.
    —  Туристы, блин, туристы, блин, туристы!
   
   
   
    ВОДОЛАЗНАЯ ПОДГОТОВКА
    На факультете подготовки врачей для ВМФ учат не только различать сердечные тона, дифференцировать легочные хрипы, отличать нефрит от краснухи, но и водолазной подготовке, так как основная масса потом идёт служить на подводные лодки. А там ситуации могут быть всякими.
    Слушатели облачаются в гидрокостюмы, надевают на шею спасательные аппараты и вперёд — вначале проход через сухой, а затем мокрый торпедные аппараты.
    И ползёшь ты по ним метров десять. Что впереди, что сзади — одна тьма кромешная, как у негра под мышкой. И это ползание в абсолютно гладкой трубе, где не за что уцепиться и не от чего оттолкнуться. Удовольствия, мягко говоря, никакого. Очко играет жутко. А вдруг не доползешь, а друг застрянешь и, не дай Бог, воздух в баллонах закончится. А кто хочет закончить свою карьеру в этом долбанном торпедном аппарате? Ведь было же и такое, что во время тренировок у курсанта (училище не помню) в этой трубе остановилось сердце.
    Нелепая смерть!
    Хотя разве смерть бывает желанной в молодые годы?
    И какое наступает облегчение, когда ты из неё вылез. Хочется жить и пить!
    Это состояние можно сравнить только с опорожнением мочевого пузыря после десятой кружки пива.
    Второй вариант — подъём методом свободного всплытия с глубины десять метров. Это легче, чем выход, но всё равно не мёд. И здесь не обходится без курьезов.
    Коля Мордухай, младший сержант, был человеком с определенной долей отклонения от нормы. Но это не помешало ему пройти весь водоворот военно-морской службы на Тихоокеанском флоте. Так вот, этот Коля, во время захода в башню, не зацепился за неё стопами, и его вынесло наверх не головой, а ногами.
    Это был первый и, наверное, единственный выход из глубины таким оригинальным способом.
    Те, кто на верху, и принимал наши тела, просто ошалели, когда его выбросило таким оригинальным способом.
    В академии все претендовали на роль самородков, только одни блестели ярко, а других надо было очень долго и тщательно шлифовать.
   
   
   
    ПЕРВЫЕ ШАГИ
    Врач должен уметь всё — от уколов и клизм до полостной операции. И если таблица умножения начинается с 1х1, то тернистый путь врача — с перевязок и уколов.
    Сестринская практика началась без меня. Я с простудой лежал в инфекционной клинике. Когда я выписался, все мои товарищи являлись чуть ли не доками сестринского дела. Я же среди них был святым.
    Чтобы разузнать, что и как, я пришёл в отделение больницы, где мы стажировались, пораньше.
    Не успел я надеть халат, как ко мне подлетела медицинская сестра.
    —  На, — и она протянула мне крышку от стерилизатора, наполненную шприцами, — иди, в шестой палате сделай уколы.
    —  Кому?
    —  Всем.
    —  Но я сегодня здесь первый раз, — пролепетал я.
    —  Мне некогда — иди, коли!
    Захожу в палату. В ней человек пятнадцать. У всех пневмония, всем надо делать пенициллин.
    На первой койке лежит старенькая худенькая бабушка.
    Трясущимися руками я с размаху вонзаю иглу ей в ягодицу, помня, что нужно колоть в верхний наружный квадрант, и отчетливо слышу, как игла ударяется в кость.
    —  Господи! Как же мне больно! — тихо шепчет старушка.
    Её слова до сих пор звучат в моих ушах.
    Это был мой первый, неудачный опыт в медицине.
    В последующем, что бы я не делал — уколы или операции, удалял зуб или вставлял катетер — я всё старался делать безболезненно.
    Наверное, лучше один раз ошибиться, но быть потом профессионалом, чем на всю жизнь остаться коновалом.
    Прости меня, бабушка, пожалуйста, за боль. И спасибо за урок.
    Низкий тебе земной поклон.
   
   
   
    ИЗДЕРЖКИ ЗНАНИЙ
    Коля Черкашин слыл положительным слушателем. Он не хулиганил, не выпендривался, делал всё, как говорили начальники, а в отношениях с товарищами был прост и доступен.
    Знания в себя он впихивал через задницу, обладая потрясающей усидчивостью.
    Слегка вытянутое лицо, удлиненный нос, очки и гортанное «р» делали его похожим на умненького Гарри Поттера.
    Каждый человек в своей жизни сталкивается с химией. Но только избранные теснейшим образом соприкасаются с биологической химией. Это либо профессионалы, либо такие, как мы, для большинства которых этот предмет несёт лишь ознакомительный характер.
    Но как бы то ни было, а любой изучаемый в ВУЗе предмет завершается зачётом или экзаменом.
    Третьим вопросом в Колином билете был витамин В12 — цианокобаламин. О нём надлежало рассказать буквально от «А» до «Я»: состав, как и где синтезируется, какую функцию выполняет, при каких заболеваниях применяется и какие изменения в организме при его недостатке.
    Рыкнув в запотевшие очки, Черкашин приступил к рассказу о незаменимом для живого организма витамине.
    —  Формула цианокобаламина такова, — и Коля сунул под нос экзаменатора лист бумаги.
    Преподаватель обалдело посмотрел на лист. На нем красовался атом кобальта, к которому цеплялись цианогруппы, образуя сложнейший координационный комплекс.
    —  Товарищ слушатель! Вы списали формулу! Её запомнить невозможно.
    Коля снова гортанно рыкнул, густо покраснел, отчего очки вспотели ещё больше, и с негодованием сказал:
    —  Я не списывал.
    —  Нет, вы списали!
    —  Я не списывал, — упрямо повторил он.
    —  Хорошо. Вот вам лист. Напишите её ещё раз.
    Черкашин, слизывая языком катившиеся с носа капли пота, тупо нарисовал формулу витамина В12.
    Преподаватель недоумевающее посмотрел на лист и, ни слова не говоря, поставил в зачетку «хорошо».
    Коля продолжал сидеть.
    —  Всё, идите. Что вы ждёте?
    —  Я знаю на «пять».
    —  Нет, вы знаете на «четыре». Идите и не мешайте.
    Коля вышел из кабинета и, грязно ругаясь матом, пошел в общежитие.
   
   
   
    ЯБН
    Третий факультет подготовки врачей для ВВС в ВМА имени С.М.Кирова считался специфическим. Контингент здесь подобрали боевой: 80 % — разгильдяи и большие «артисты».
    А одним из начальников курса на нём был ЯБН — Ярослав Брониславович Новодворский — тоже, в своём роде, уникальная личность.
    Природа вырубила его топором, отчего тот никогда не отличался большим умом и сообразительностью. Но служба военная дураков любит, давая им рост по служебной лестнице. И Фортуна оказала ему внимание, выведя Ярослава в люди.
    Второй курс для всех нас считался, в своём роде, переходным — мы прощались с казармой и переходили на вольные хлеба. Теперь свобода общалась с нами почти на «ты». И по этому поводу каждый факультет изощрялся по-своему. Но, как всегда, именно третий превзошёл всех.
    Курсанты устроили настоящее шоу — было сделано чучело начальника курса, довольно схожее с оригиналом. Затем вся эта пьяная, раздетая до гола компания вывалила с чучелом ЯБНа во двор казармы, подожгла и под дикие крики стала водить вокруг него хоровод.
    В этот день индейцы просто отдыхали.
   
   
   
    КАРАУЛ
    Чтобы познать все прелести военной жизни, слушателей Военно-медицинской академии периодически ставят в караул.
    Самое тоскливое — это стоять у знамени. С места не сойдешь, ногу и ту не всегда согнёшь в колене. Плюс, начальство постоянно шастает туда-сюда (правда, и здесь я умудрялся ночью курить).
    А чтобы всё оставалось по-взрослому, по-военному, зубрились обязанности часового, изучался автомат, давались боевые патроны.
    В этот раз в караул заступили слушатели третьего факультета, факультета подготовки врачей для ВВС.
    Слушатели этого факультета были не лишены юмора и проявляли его очень даже к месту.
    И вот идёт как-то их начальник курса, подполковник Ярослав Брониславович Новодворский, в простонародье ЯБН, проверять посты. Как там его подчиненные несут караульную службу? Вдруг:
    —  Стой! Кто идет?
    —  Начальник курса.
    —  Стой! Освети лицо! Стрелять буду!
    Ну, и куда деваться?
    ЯБН направляет на свою физиономию фонарик к радости бдительного слушателя.
    Знаешь ведь, что издевается, а наказать нельзя.
    Так Устав требует!
   
   
   
    КАКОВ ВОПРОС, ТАКОВ ОТВЕТ
    —  Зуев! Скажите, юношеские угри, как ещё, по-другому, классифицируются? — преподаватель кожных заболеваний из-под очков посмотрел на слушателя.
    —  Спермотоксикоз!
    —  Правильно. А если у девушки?
    —  БЕЗСПЕРМЫТОКСИКОЗ! — ответил находчивый юноша.
   
   
   
    НЕПОКОРЁННЫЙ
    На военной службе нет ничего проще, чем отдать честь или ответить: «Есть» и пойти по своим делам, зайти и доложить, выйти на пять минут раньше и не опоздать… и живи спокойно, без адреналиновой реакции. Но меня постоянно что-то заставляло совершать всё наоборот, за что потом приходилось страдать, клясть судьбу, начальников, и нести за всё это повинность.
    Так случилось и в этот раз.
    Поздним вечером я, слушатель уже третьего курса, возвращался в общежитие.
    Пронизывающий ветер до костей продувал шинель, лёгкие шерстяные перчатки не грели.
    Сгорбившись, как вопросительный знак, с поднятым, как у немцев под Сталинградом, воротником, засунутыми в карманы руками и загребая «клешами» снег, перехожу Лесной проспект. Навстречу идёт народ. Это в Выборгском дворце культуры закончился концерт.
    Сквозь надвинутую до подбородка шапку вижу идущего на меня моряка-медика подполковника.
    Отдать честь?
    Нет!
    Слишком холодно вынимать руку из кармана.
    Иду.
    Тень от фонарей отражает реальную действительность на стенке.
    —  Товарищ слушатель! Вы почему честь не отдаете?
    Я якобы не слышу и иду дальше.
    —  Товарищ слушатель! Стойте!
    По тени на стене вижу, что он ускоряет шаг и пытается меня поймать. И тут я подрываюсь, понимая, что если он меня поймает, мало не покажется.
    —  Я вас догоню, — несётся сзади.
    Так я не бегал никогда. Встречная толпа была на моей стороне. Она расступалась передо мной и смыкалась за спиной.
    До общаги я долетел пулей, довольно прилично оторвавшись от подполковника. Но сил больше не было. Буквально на четвереньках я взобрался по ступенькам.
    Куда? Где скрыться?
    Приползаю на третий факультет к лётчикам.
    —  Мужики! Спрячьте меня где-нибудь, за мной подполковник гонится!
    Суют они меня в шкаф на кухне. Закрывают дверь. Сижу. Сердце рвётся из груди. Минут через двадцать открывается дверь. Слышу голос:
    —  К вам не заходил моряк с третьего курса?
    —  Нет, никого не было.
    —  Я посмотрю у вас в комнатах.
    Заглянул он и на кухню, походил, пошарил, но в шкаф посмотреть не догадался. Короче он обнюхал всю общагу, но ни с чем ушёл домой.
    Два часа я сидел как мышь. И лишь потом поднялся с беззаботным видом к себе на этаж.
    —  Финогеев! Это тебя подполковник искал?
    —  Какой подполковник? — делаю я удивлённые глаза.
    Народ не спит, ищет приключений и жаждет новостей.
    —  Не пизди.
    —  Что за подполковник? — вид у меня ангельский, — Я только что с улицы, никого не видел.
    Ну, на этом и закончилось. Оказывается, то был преподаватель с Военно-морской и госпитальной хирургии. Какой-то бывший крутой спортсмен.
    Но я был моложе.
    Склонность к военному садомазохизму присутствовала во мне до конца службы.
   
   
   
    СПОРТ… СПОРТ… СПОРТ…
    Не знаю точно, к чему больше склонна Военно-медицинская академия — к медицине или спорту. Но спорт здесь почитаем. И спортсмены здесь ценятся. Особенно те, которые защищают цвет и честь престижного учреждения.
    А все остальные, которые тоже, как бы, по воле злого рока выходили на беговые дорожки, или вставали на лыжи, — они тоже считались спортсменами, но только уже тотальниками.
    Дважды в год в нашей академии был кросс. Осенью — по бегу. Ну, а зимой — по лыжам. И если по бегу ещё можно было хоть как-то уложиться в норматив, то с лыжами у меня была полная тоска.
    Десять километров не кончались, время неумолимо истекало.
    А кто не укладывался в отведённый норматив, тот, естественно, обязан был перебежать и уложиться. И так до бесконечности пока не ляжет новый снег или не растает этот.
    Был случай, так уже и снег растаял, а нас всё равно отвезли куда-то в Разлив, и мы бежали (конечно, бежали — очень громко сказано), плыли по таявшему льду. «Иду по асфальту я в лыжи обутый, то ль снега нема, то ли я ебанутый», — это все сказано исключительно о нас.
    Но один раз я превзошёл самого себя.
    За день до кросса я зашёл к земляку в общежитие ЛИИЖТа (института инженеров железнодорожного транспорта). Сидим, пьём. И вдруг до этого незнакомый мне парень говорит:
    —  Завтра надо бы съездить в Кавголово, на лыжах побегать.
    —  А ты не хочешь за меня кросс пробежать, — затеплилась у меня надежда.
    —  Давай, мне всё равно, где бегать.
    Мы договорились о встрече.
    Наступило долгожданное утро.
    На старте я взял очень резво. Но только скрылся за поворот, сразу же отдал свой номер Серёже, а сам кружным путём вернулся к месту финиша, ожидая его возвращения и маскируясь в толпе.
    Вот и замелькал мой номер. Шёл он очень быстро, даже быстрее, чем я бежал на старте. Преподаватель щёлкнул секундомером и закричал:
    —  Номер 277, подойти ко мне!
    —  Езжай отсюда быстрее, чтобы тебя не видели, — зашипел я ему в спину.
    —  Номер 277, подойти ко мне, — неслось нам в след.
    Но тот, сообразив и, делая вид, что не слышит, удалялся от финиша.
    Мы пошли с Серёгой в кафе и отметили мою победу.
    Спустя неделю меня вызвал начальник курса:
    —  Финогеев! Ты сам бежал кросс?
    —  Так точно.
    —  Очень хорошо пробежал, — сказал он с ехидцей, — тебя хотят в сборную взять.
    —  Нет, нет, у меня очень нога болит. Сильно потянул.
    —  Хорошо, иди. Только в следующий раз не выкладывайся так сильно, ногу береги.
    А остальные тотальники, кто не уложился в норматив, долго ещё ездили по заснеженным местам Ленинградского пригорода, косо поглядывая в мою сторону.
   
   
   
    ВЫШКА
    Тотальный спорт разносторонен, отчего получаешь только душевную горечь и неприятности на свою задницу.
    По природе я жутко боюсь высоты. А в бассейне СКА нас, как назло, заставляли прыгать с вышек.
    Очередь на вышку быстро двигалась, и пропускать было уже некого. Поднявшись наверх, я бодро подошёл к краю и глянул вниз. На душе похолодело, и вязкая слюна подступила к горлу. Внизу раздалась трель свистка. Я пригнулся, заведя руки назад, и…выпрямился. Трель повторилась. Я стоял не шевелясь. Внизу дико хохотали.
    —  Слазь оттуда! — заорал тренер. — Фамилия!
    —  Финогеев.
    —  Пошёл на хуй отсюда, Финогеев! И чтоб больше я тебя здесь не видел!
    Пропуск в бассейн у меня отобрали. Обещали из-за этого даже не допустить к сессии. Но всё обошлось.
    А я, как боялся высоты, так и боюсь.
    Рождённый петь, плясать не может.
   
   
   
   
    СУДЬБА
    Девочка была так обаятельна, так красива, так мила, что не влюбиться в неё мог только слепой.
    Танцы уже заканчивались, когда они познакомились.
    С шумом грянул последний аккорд, и рвущаяся в гардероб толпа разнесла их по разным углам.
    Он быстро оделся и швейцаром встал у выхода.
    Кратковременная встреча дала понять, что смысл ждать есть.
    Переминаясь с ноги на ногу, он вновь и вновь мысленно представлял перед глазами её походку, её жесты, её улыбку, её чарующий голос. Но вот лицо… Лицо!!! Его он никак не мог вспомнить — образ, будто катком размазало по сознанию. Он даже потерял всякую надежду, когда вдруг к нему подошла девушка:
    —  Вы не меня ждёте?
    Он посмотрел на неё.
    Вроде она.
    Кажется точно она.
    Фойе было почти пустое.
    —  Вас, — как-то нетвёрдо ответил он.
    —  Тогда пойдемте.
    Они долго ехали на метро. Потом шли пешком.
    Разговор был пустой. О чём может разговаривать молодость?
    —  А чем Вы занимаетесь? — спросила она.
    —  Я слесарь, — ответил он. Ведь на танцах он был в гражданской форме.
    «Врёт, руки не те», — подумала она.
    Они подошли к её дому.
    —  Здесь я живу.
    —  А что вы завтра делаете? — ему не хотелось уходить.
    —  Ничего.
    —  Давайте встретимся.
    —  Давайте. А где?
    —  Я завтра думал сходить в Александро-Невскую Лавру. Вы не хотели бы пойти со мной?
    —  С удовольствием. Во сколько?
    —  У метро «Площадь восстания», в десять часов.
    —  Хорошо. До завтра. До свидания.
    —  До свидания.
    Крылья любви несли его в общежитие. Он заскочил к друзьям, Владимиру и Глебу. Глаза его сверкали. Завтрашний день у них оказался свободен, и они охотно согласились посмотреть, что за бриллиант в очередной раз откопал их друг Финогеев.
    По Старому Невскому проспекту молодые шли пешком. Время поджимало. Но не скажешь же, что тебя ждут друзья, которые приглашены в качестве оценки прекрасного.
    Когда они подошли к Лавре, она увидела, как два молодых человека грозили в их сторону кулаками и пальцами тыкали в часы.
    Они опоздали на полтора часа!
    «Друзьям решил показать», — сразу догадалась девушка.
    В самой Лавре они столкнулись, будто случайно.
    —  Познакомьтесь. Это Галя. Это Глеб. Это Володя.
    Экскурсия началась. Галин рот не закрывался ни на минуту. Она сыпала датами, сведениями, вехами истории.
    —  Вот это да! — в восхищении подумал Александр, — какая умная девушка!
    Светлое чувство переполняло его сердце. Весеннее солнце растворяло все краски вокруг. И только нежный воркующий голос, и только один милый, лучезарный образ приковывал всё сильнее и сильнее Александра к себе.
    Встречи стали постоянны. Молодые уже знали друг о друге всё.
    Как-то, выйдя из кинотеатра «Невский», где они посмотрели фильм «Земля Санникова» с его чарующим сюжетом и песнями, они медленно шли пешком через мост имени Володарского.
    —  Галя, а давай поженимся, — сказал он.
    —  Давай, — также тихо ответила Галя.
    Потом было знакомство с родителями, два заваленных экзамена, отпуск, продажа мамой коровы, чтобы не краснеть перед будущими городскими родственниками, Была весёлая и шумная свадьба. А после неё — долгая семейная жизнь с рождением сначала одного, а потом второго сыновей. Жизнь, полная частых разлук и кратковременных встреч. Жизнь, о которой не пишут ни в одном романе. Жизнь, со всеми её радостями и огорчениями. Потому что абсолютно счастливых людей, увы, не бывает.
   
   
   
    РЕНТГЕН ИЛИ ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ
    Чтобы стать врачом, нужно, безусловно, много знать, много уметь и, естественно, правильно вести медицинскую документацию и, в первую очередь, историю болезни больного.
    Четвертый курс — это уж переход от теории к практике. Это тот период, когда ты уже как начинающий врач непосредственно сталкиваешься с больными.
    Военно-морскую и госпитальную терапию вёл у нас Оскар Моисеевич Крынский. Это был одаренный врач. Кардиолог с большой буквы. Он находил «интересных», с точки зрения патологии, больных, внимательно слушал их сердце, потом подзывал нас и спрашивал:
    —  Что здесь?
    Я долго слушал, а потом говорил, какой в сердце шум.
    —  Не понимаю, Финогеев, то ли ты действительно слышишь, то ли угадываешь.
    Оскар Моисеевич закрепил за каждым слушателем больного, а на него нужно было завести учебную историю болезни с его жалобами, этиологией и патогенезом заболевания, клиникой, лечением, проведением дифференциальной диагностики, назначить лечение и дать рекомендации. Это всё умещалось в 96-ти листовой общей тетради убористым почерком.
    Труд титанический. Причём это не просто написать, а ещё и перелопатить десятки монографий по данной нозологии.
    И вот через неделю нам возвращают проверенные преподавателем тетради.
    —  Финогеев. Два.
    Я аж обомлел.
    —  За что?
    —  Вы везде написали рентген без буквы «т».
    Ёлы-палы! Вот это сюрприз!
    И, значит, всё следует переписать.
    С ума можно сойти!
    А куда денешься?
    Ещё неделя коту под хвост.
    Со второго захода мне поставили «три», и тем мы с преподавателем как бы утешились.
    Но я отомстил. Причем, очень жестко.
    Я заметил, что Крынский после каждого перерыва ходил в туалет (видимо, простата давала о себе знать). Но сразу из класса ему выйти не удавалось, поскольку любознательные слушатели начинали задавать умные вопросы, а на них также умно требовалось и ответить.
    То есть на всё про всё мне отводилось минуты три-четыре, не более.
    Само по себе помещение туалета было маленьким, слабо проветриваемым. В нём всегда стояла наполовину заполненная литровая банка с хлоркой.
    И вот я пулей сбегаю со второго этажа в уборную и мочусь в эту банку. Ядовитый хлор своими парами тут же заполняет каморку, превращая её в настоящую газовую камеру. Не привлекая внимания, выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. Жду.
    И вот спускается Оскар Моисеевич.
    На этот раз акт мочеиспускания длится у него дольше обычного.
    Наконец, дверь открывается, и оттуда, еле дыша, вываливается Крынский — красный, лысина густо покрыта потом, из глаз текут слёзы, а из носа сопли.
    Так-то! Я удовлетворён.
    Моя поруганная честь отмщена.
   
   
   
    АКУШЕРСТВО И ГИНЕКОЛОГИЯ
    И вот, когда сданы анатомия, физиология, фармакология, оперативная хирургия и масса других предметов, являющихся основой знаний на тернистом пути Эскулапов, и прекращается зубрёжка всех этих терминов, рецептур и составных частей человеческого тела, начинается второй этап подготовки врачей.
    Изучаются клинические предметы, а это уже гораздо интереснее. Здесь можно, не зазубривая, понять.
    И право ношения белого халата уже почти завоёвано.
    Итак, один из предметов курса подготовки врачей для Военно-морского флота — акушерство и гинекология.
    Теория позади.
    И мы переходим к практике.
    Тринадцать, пышущих здоровьем, двадцатилетних парней в морской форме, прикрытой сверху халатами, собрались в смотровом кабинете клиники акушерства и гинекологии.
    Попасть в одну из клиник Военно-медицинской академии мечтает каждый больной, так как профессорско-преподавательский и врачебный состав академии очень сильный.
    На гинекологический осмотр масса народу. Это, в основном, молодые женщины. А цель — ликвидация нежелательной беременности.
    Именно здесь начинаешь понимать, что халат далеко не последний атрибут врача.
    Женщины обнажают свои интимные места, отчего напряжение в нижней части нашего тела достигает апогея. Пуговицы на флотских брюках трещат, а глаза готовы выскочить из орбит.
    С умным видом каждый, подходя к креслу, складывает свою руку в «руку акушера» и вводит её туда, куда хочется ввести совсем другое, и рассказывает преподавателю о размягчении матки, о её отклонении влево, о положительном синдроме Пискальчика.
    И вот в кресло ложится следующая пациентка. Ей года двадцать три. К ней подходит один, другой, третий...
    Очередь доходит до Саши Чёрного. Он вводит свои два пальца и начинает повторять заученные признаки беременности, как вдруг женщина говорит дрожащим голосом: «Не вынимай пальцы. Я сейчас кончу».
    Саша краснеет, преподаватель немеет, а процесс познания женского тела расширяется.
   
   
   
    ОЧЕВИДНОЕ И НЕВЕРОЯТНОЕ
    Начальник курса, полковник Самбуров Юрий Сергеевич, был человеком не лишённым чувства хлёсткого флотского юмора. На все наши выкрутасы он всегда находил что-то своё, что заставляло одновременно и задуматься, и застыдиться.
    Да, дорогой читатель. Мы ещё воспитывались в те далёкие времена, когда такие редкие для сегодняшней молодёжи чувства, как совесть и стыд, были знакомы нам не понаслышке.
    Но вернёмся к главному.
    Лето едва только началось, а жара в Ленинграде для этой поры стояла просто невыносимая. Было часов десять утра, когда Самбуров, покурив "Беломор", решил совместить приятное с полезным. Во-первых, пройтись и размять кости, а, во-вторых, как бы между прочим, посмотреть, что делается у слушателей в кубриках.
    С такими мыслями он неторопливо шёл по коридору курса, подходил к комнате, резко распахивал дверь, входил, молча и лениво оглядывал помещёние, открывал на выбор тумбочки и шкафы, кривился и так дальше.
    Общая картина вызывала уныние — везде был полный беспорядок.
    Открыв очередную дверь, Самбуров по привычке уныло вошёл в кубрик. И тут его взгляд остановился на кровати, на которой под простынёй лежало тело. Юрий Сергеевич подошёл, резко сдёрнул покрывало. На кровати, совершенно голый, свернувшись калачиком, мирно спал сержант Дмитрук.
    —  Дмитрук! Вы почему спите в это время!?
    Сержант вскочил, как ошпаренный. Его стоячий член упёрся полковнику в грудь.
    —  Заболел, товарищ полковник.
    —  Ну, болейте дальше, — сказал Самбуров, косясь на могучий детородный орган будущего офицера. — Как поправитесь, зайдёте ко мне.
    Он вышел в коридор, оставив дверь открытой.
    Желание продолжать дальнейший осмотр жилых помещёний отпало само собой.
    Рука сама собой потянулась в карман за папиросой...
   
   
   
    ПЕТР — ПЕРВЫЙ
    Петя был запланирован сразу, ещё до его зачатия. И никакие силы природы, никакие Y и X хромосомы не могли повлиять на конечный результат.
    Его очень ждали, каждый день гладили рукой через брюшную стенку и слушали ухом, как он шевелит ручками и ножками.
    Наконец, пришло время, и ребёнок решил возвестить миру о своём появлении восторженным криком в стенах кафедры акушерства и гинекологии Военно-медицинской академии. Двадцатидвухлетний отец по достоинству отметил рождение сына с сокурсниками.
    Через два года, такова уж судьба у моряка, я был распределён на Краснознамённый Черноморский флот, и переезды семьи по маршруту Ленинград-Севастополь-Ленинград стали часты. Отец пришёл — в Севастополь, отец ушел — в Ленинград…
    С тем незаметно пролетело ещё несколько лет.
    И вот он — долгожданный первый звонок.
    Петя — первоклассник!
    Он уже умеет и читать, и писать, и считать. В общем, сидеть и слушать общеизвестные ему понятия как-то, мягко скажем, слабо интересно. И тогда, чтобы попытаться наладить всеобщую дисциплину, его классная руководительница, Белова Любовь Васильевна, пошла на маленькую хитрость: она взяла две обыкновенных поздравительных открытки, вырезала из них нарисованных там пингвинят, приделала к ним ножки, зашла в класс и объявила:
    —  Дети. Сегодня в конце дня обладатели лучшей парты по успеваемости и дисциплине получат пингвинят. Каждый!
    И с этими словами она поставила заветный приз у себя на столе.
    М-да. Вот если бы только за успеваемость, то тут без споров, но поведение. Поведение!!!
    Ладно. Целый день Петя был тише воды ниже травы. Он прилежно тянул руку, не разговаривал, не отвлекался, был смирным и послушным даже на перемене. И результат не заставил себя ждать:
    —  Петя. Вот твой пингвинёнок. Держи. Можешь отнести его домой, а завтра обязательно принеси в школу.
    И он понёс.
    Мы с Галей очень обрадовались такому обретению сына.
    —  Молодец! — сказал я. — Надеюсь, что завтра этот трофей снова окажется у тебя.
    На утро, как и положено, Петя вернул открытку.
    —  Ну что? Продолжим игру? — спросила учительница.
    —  Да! — хором ответили дети и снова взялись за соревнование.
    В этот день, как и вчера, Петя опять был тише воды ниже травы, но…
    —  Коленька… Наташенька… держите, теперь приз ваш…
    «Как??? А я? А Я???», — наверное, в тот момент весь Петин внешний вид протестовал против принятия такого необъективного решения, ввиду чего учительница подошла к нему и успокоила:
    —  Петя. Ты, конечно, опять сегодня был лучше всех. Просто пойми — нужно, чтобы и другие дети могли тоже порадовать своих родителей. Согласен?
    Мальчик вспомнил свой вчерашний вечер, что-то буркнул ей в ответ и пошёл домой.
    Увидев наши вопросительные взгляды, Петя слово в слово передал мне слова Любовь Васильевны, на что я, закатив глаза к небу, произнёс историческую фразу, которую до сих пор не могу вспоминать без улыбки. Я сказал так:
    —  А вот у Владимира Ильича Ленина каждый день на парте стоял пингвинёнок!
    Во как!..
    Шли годы.
    Школьная пора подходила к концу. Багаж знаний позволял Петру без проблем поступить в любое высшее учебное заведение.
    До выпускных экзаменов оставалось три месяца, когда дома он категорично заявил:
    —  Я после школы пойду работать.
    Мы обомлели:
    —  Куда?
    —  На завод. К нам в школу приходили мастера и сказали, что рабочий получает больше инженера и специальность можно приобрести.
    (Да, было такое при Союзе).
    —  Петя! Да ты что!? Поработать всегда успеешь. Надо сначала выучиться.
    Но он был неумолим.
    Уж такой испокон веков у нас, у русских, упрямый характер.
    Наконец, сданы выпускные экзамены, и завтра этот умный дурак пойдёт в отдел кадров.
    Но прежде, чем он туда дошёл, утром там был я. Начальник отдела кадров — бывший отставник, командир стройбата.
    —  Михалыч! Тут к тебе сегодня тело явится — сынок мой, Петруша. Какая у тебя на заводе самая тяжелая, но малооплачиваемая работа?
    —  Да любая, — оживился кадровик.
    —  Слушай, оформи его — раз учиться не хочет, пусть уж почувствует вкус труда по-полной.
    —  Вот это отец. Все просят полегче, повыгоднее. А он сына труду учит. Молодец, Виталич!
    И стал Петр сборщиком-достройщиком судовым.
    Он ходил чёрный, грязный, уставший… Словом, дорогой читатель, представь Стаханова после 200-й нормы за смену. Представил? Забудь… Здесь было ещё страшнее.
    Я по долгу службы частенько захаживал к нему в цех с непременным язвительным замечанием, типа: «Ну, как? Не устал, сыночек?» Или там: «Даёшь 300 норм за смену!!!»
    Первая зарплата…
    Хорошо было, весело, правда, но не долго. Деньги быстро ушли. Их оказалось не так много, как обещали.
    —  Пап. Дай на мороженое.
    —  У тебя ж только что аванс был.
    —  Ну, дай.
    —  Я тебе дам… но совет — иди учиться.
    С тем прошло полгода. И вдруг он сам говорит:
    —  Пап, мам, в институте начинаются подготовительные курсы. Буду готовиться.
    —  Молоток, сын! Завтра зайди в отдел кадров, напиши заявление.
    Утром я снова у Михалыча:
    —  Михалыч, поздравь, мой оболтус за ум взялся — учиться вздумал!
    Кадровик достал из сейфа бутылку коньяка:
    —  За такого отца стоит выпить. И за сына! Чтоб стал нормальным специалистом.
    И уже той же осенью Петя стал студентом. Ну а дальше потекла и новая взрослая жизнь с ее взлетами и падениями, радостями и печалями.
    И дай тебе Бог, сын, чтобы на твоем пути всегда горел зеленый свет!
   
   
   
    РАСПРЕДЕЛЕНИЕ
    На распределение я опоздал. Ну, получилось так.
    Из расчёта «пять-семь минут на человека» должен был успеть. Но… не успел.
    Первый полукурс уже прошёл.
    Не мог я, оказывается, не подложить очередную свинью, не знаю кому: то ли опять начальству, то ли себе.
    От начальника курса я услышал о себе далеко не лицеприятные слова. Если всё, сказанное им, слить в одно слово, то мягко, очень мягенько, я мудак!
    Ну, мудак, так мудак!
    Хоть и неприятно, конечно.
    Все осчастливленные прямой дорогой отправились пить, а я ждал, когда, наконец, начнётся экзекуция для второго полукурса.
    Все считали, что я поеду только на Тихоокеанский флот, да, собственно, и я уже в этом ничуть не сомневался и был готов.
    Захожу первым. Представляюсь. Начальник курса как гаркнет:
    —  Финогеев! Выйдите! Пойдёте последним.
    Выхожу.
    —  Ну что? Куда?
    —  Сказали зайти последним.
    Теперь уже нет никакой надежды. Только ТОФ!
    Жду.
    Вот выходит мой корешок, мой брат-веник, Глеб Куприянов.
    —  Куда, Глеба?
    —  ТОФ.
    —  Хуёво.
    —  Шура, поедем вместе. Я тебя подожду здесь.
    В те года люди голубых кровей распределились на Балтику, белая кость и опора Отечества — на Север, распиздяи на ТОФ и прочие на Черноморский Флот.
    Вот вышел последний слушатель.
    Захожу. Мандража уже нет. Что без толку кал жижить. Всё и так ясно. Опять представляюсь.
    По инерции задают ненужный, никчемный уже вопрос:
    —  Где желаете служить?
    —  На севере, на лодке.
    Слышу сзади Самбуров, начальник курса, тихо произносит слово:
    —  Наглец!
    Кадровики смотрят друг на друга, и председатель выносит приговор:
    —  Вы направляетесь на Краснознамённый…, — здесь делается долгая пауза, дёргающая нервы. Но они у меня давно расслаблены. А поскольку все флота Краснознамённые, кроме Балтийского (он — дважды), — …Черноморский флот.
    Если честно, я опешил. Уж о чём, о чём, а о ЧФ я даже не думал.
    —  Почему? Я не хочу.
    —  Финогеев! Идите отсюда! Был наглецом, наглецом и остался!
    Я выхожу очень подавленный. Подлетает Глеб.
    —  Шура, куда?
    —  ЧФ.
    —  Нормально.
    —  Но я не хочу. Я хочу ехать с тобой.
    —  Дурак! Чёрное море, знойные женщины. Всё, пошли, обмоем. Мы ещё встретимся.
    Я долго отходил от этой новости. Но жизнь приучила меня жить по принципу «Всё, что Бог не делает, делает к лучшему».
    А черноморский кадровик, Андреев Николай Николаевич, естественно, меня запомнил. Лодку мне так и не дал, затолкав на надводный корабль.
    Ну, и что из того, что из восьми лет моей кораблядской жизни, минимум пять я провёл в море? Ведь даже спустя годы, я не могу сказать, что судьба меня этим наказала. Правда, из трёх попыток уехать на учёбу в академию, все три оказались безуспешными (документы даже не отправлялись кадровиками из Севастополя). Но, значит, так было судьбе угодно.
    Да и всё потом сложилось, как нельзя лучше.
   
   
   
    ОХОТА
    Они рыскали по городу, как голодные псы.
    Зов предков, молодость, ярко выраженная сперматозоидная атака, туманили взор и затмевали разум.
    Они искали самку. Суку.
    Кровь играла во всём теле, энергия выпирала даже из ушей.
    От нечего делать они зашли магазин «Охота». Его название было благозвучно их желаниям.
    За прилавком стояла миловидная девушка.
    Началось всё сразу. Без прелюдий.
    —  Девушка. Как вас зовут?
    —  Оля.
    —  А что вы делаете сегодня вечером?
    —  Ничего.
    —  А не хотите пойти с нами в кино?
    —  Хочу. Через десять минут мы закрываемся и я свободна. Подождёте?
    В кино они не пошли. Взяв две бутылки вина, трио направилось на квартиру.
    Общие интересы и точки соприкосновения нашлись быстро.
    Ночь была бурной и бессонной...
    Похмелье наступило через трое суток, когда у обоих появились характерные признаки венерического заболевания.
    Гонорея!!!
    Уколы, таблетки, вынужденное воздержание от алкоголя и женщин не сделали их мудрее. Они стали осмотрительнее, нежели были до этого.
    Не знаю, как у женщин, но когда вместо головы за тебя начинает думать твоя головка, всё — пиши пропало.
    И только так.
   
   
   
    ЛИЦО И ЗАДНИЦА ФОРТУНЫ
    Есть люди, которые идут вверх по служебной лестнице за славой своих родителей.
    Веня был тому примером.
    Его мать являлась большой величиной в медицине. Профессор. И её имя было широко известно в медицинских кругах далеко за пределами нашей Родины.
    Окутанный её славой, Веня отучился в Нахимовском училище, закончил Военно-медицинскую академию.
    Он не слыл паинькой.
    Не имея природной внешней и внутренней красоты, он обладал несусветной наглостью, чувствуя свою безнаказанность.
    Уже на пятом курсе Веня располагал уникальными слайдами по редкому тогда заболеванию, выступая с лучшими докладами на конференциях и завоёвывая первые места среди студенческих работ.
    Мать старалась, писала, публиковала, добывала редкостный материал, а Веня гулял, пил и дебоширил.
    И вот в числе самых лучших, а самые лучшие служат на Балтике, Веню направляют в Кронштадт.
    Служил он там не долго.
    После избиения в пьяном состоянии патруля, его … Нет, его не наказывают. Его с повышением переводят в Ленинград, где он становится ведущим специалистом по редкому тогда заболеванию.
    Но вот матери-профессора не стало. Царствие ей небесное!
    И обломилась Венина карьерная лестница. И упал он с незаслуженной высоты. А за очередной пьяный дебош он был изгнан из академии и уволен в отставку.
    Лишь в пятьдесят лет Фортуна смогла показать ему свою задницу. До этого времени крепкие руки матери держали её к сыну лицом.
    А многие, действительно одарённые люди, я не о себе, так и сгнивали на флотах и в частях, не имея возможности выбраться из этой рутины. Зато твареподобные существа, самостоятельно не приложившее ни малейшего труда к имеющимся чинам и заслугам, купались в славе.
    Бог! Слава Тебе, что Ты есть! Не забывай об обездоленных. Только они могут поднять столпы науки и культуры на небывалую высоту! Пример тому Михаил Васильевич Ломоносов, Тарас Григорьевич Шевченко, Николай Иванович Пирогов и многие другие.
   
   
   
    ХИРУРГ — ГУМАНИСТ
    Шура Уточкин не имел во лбу семь пядей, и гранит науки приходилось грызть, стачивая зубы и протирая от усидчивости трусы. Он был примером в исполнении воинской службы, не нарушал дисциплину и всячески стремился себя проявить. Ведь быть замеченным у начальства, особенно у высокого, это уже половина победы.
    Ещё учась, он начал пописывать в газету «Военный врач», где клеймил позором своих сокурсников, типа Финогеева, которые вели себя неподобающим образом.
    Начальство заметило Уточкина. И в числе передовиков он был направлен на Северный флот начмедом на атомную подводную лодку. В то время этот флот считался привилегированным. Звания шли быстро, и уйти потом на учёбу в ту же академию было гораздо проще.
    Шурик грезил стать приемником Пирогова. Он усиленно занимался хирургией. Резал собак, кроликов и иногда держал крючки при операциях на людях.
    Служба на лодке шла тихо, без пьянок, баб и залётов. Получив майора, Уточкин подаёт документы на учёбу на кафедру Военно-морской и госпитальной хирургии. Удовлетворительные оценки были не помехой.
    Здесь-то начальники его и вспомнили. Шурика приняли.
    До тупости исполнительный офицер нравился всем. Ну, и что, что Бог не дал хирургического мастерства, не всем же, в конце концов, быть Пироговыми. И Шуру оставили на кафедре начальником учебной части. А здесь — учебный процесс, планы, лекции. И нет абсолютно времени на операции, на занятия хирургической практикой.
    Шли годы.
    За развал Союза Горбачёв получил Нобелевскую премию.
    Военные стали больше тяготеть к гражданской жизни. И образовался пробел — старших уже не было, средние почти все ушли зарабатывать деньги на гражданку, а молодые ещё не подросли.
    —  Кого назначить заместителем начальника кафедры? — думали мужи науки.
    —  Есть неплохая кандидатура. Доктор наук. Профессор.
    —  Но он же не оперирует!
    —  Ну, а Вы кого предлагаете?
    Иных предложений не было. И вот, не оперирующий хирург, хирург-гуманист возглавляет оперирующую кафедру. Парадокс? Парадокс.
    Но иногда в жизни бывают такие непонятные разуму катаклизмы, что она, эта жизнь, сама порой удивляется своему клонированию. Такое возможно лишь в период смут, которые переворачивают историю с головы на ноги.
    Потомки разберутся.
    А может и вряд ли.
   
   
   
    ВРАЧ — ИДЕОЛОГ
    Говоря о парадоксах судьбы, нельзя не вспомнить о Жене Ключко, белокуром, с вьющимися волосами харьковчанине с хитрым, завистливым и злопамятным характером.
    Учился он хорошо. Ничем особо не выделялся и не выпендривался. А если и пил, то мало и под подушкой, чтоб начальники не учуяли.
    Как все прилежные слушатели, его распределили на Северный флот.
    Атомная лодка, на которой он служил, была в походе. И тут у офицера случилась прободная язва. Диагноз, конечно, серьёзный.
    Как Евгений прооперировал? Он учась падал в обморок при виде крови. Но прооперировал. Получил за это медаль «За боевые заслуги» и перед ним раскрылись двери светлого будущего. Закончил первый факультет по специальности «Физиология подводного плавания и аварийно-спасательного дела» и направили его в… Харьковское артиллерийское училище… психологом.
    Специальность не пыльная.
    Ну, а после развала державы стал он замполитом или как они сейчас себя именуют, заместителем начальника училища по воспитательной работе.
    Это уникальнейшее перерождение врача. Такое «великие» организаторы здравоохранения не могли себе и представить. В полном смысле этого слова данный факт достоин книги рекордов Гиннеса.
    Это всё равно, что летающий страус или курица, поющая соловьём. Но и такой регресс в природе всё-таки случается.
    Здесь нет ни шага вперёд, здесь «пять шагов назад, тихо на пальцах…».
    Да! Замполитами не рождаются. Замполитами становятся. И если лозунг командира: «Делай, как я», то у них гораздо проще: «Делай, как я сказал». Это ведь не стоять по 5-6 часов за операционным столом или реанимировать больного после отравления.
    У этих людей слова никогда не расходятся с их делами. Только слова они говорят людям, а дела делают для себя, для своего блага. Замполит — это инородное тело, порождённое Советской властью, это короста на теле человечества, которая и до сих пор ещё жива.
    И если врач собирает у больного жалобы, анамнез и патогенез заболевания, то этот врач-идеолог собирает о человеке компромат, чтобы превратить его в скотину, а уже скотину в тварь. Ибо со скотом легче справляться. Он страха боится.
    Вот и вся разница между врачом, лечащим даже словом, и глашатаями, теперь уже непонятно, каких идей.
   
   
   
    ИСТОРИЯ ПОМНИТ ВСЁ
    Каждый идёт к общей цели своим путём. А цель у военного — получить как можно больше на плечи звёзд, а с ними и наград на грудь. То есть добиться соответствующее положение.
    И пути к нему у всех разные. Одни стучат, другие лижут, третьи голосуют всегда «за», у четвертых мощные родители, а пятые бьются головой о стену. И тут уже что окажется крепче. Голова или стена.
    А Изя Зефиров фотографировал. Но не просто абы кого, а только начальников и преподавателей.
    Фотография — это память о прожитой жизни. Кому не приятно?
    И все были ему благодарны. И все его знали. И, наверное, любили. Ну, кто тебя забудет, кто не вспомнит, спустя годы, если именно ты увековечил и запечатлел в кадрах историю чужой жизни.
    Закон взаимовыручки незыблем. Ты мне, я тебе.
    Позитив не может быть негативом.
    Путь, ведущий к пику совершенства, надо выбирать смолоду. Будь он тернист или легок, нельзя менять его маршрут. Собьешься с пути. И тогда тебя никто никогда не узнает.
    Если получается стучать, стучи до конца дней своих, но уже в руки фотоаппарат не бери. Ибо это не твоё.
    Для этого есть Изя.
   
   
    ШЛЮПОЧНЫЙ ПОХОД
    Слушатели Военно-морского факультета Военно-медицинской академии всегда искали для себя острых ощущений в бескрайних просторах вселенной.
    Каждый год по Ладожскому озеру проводился шлюпочный поход. Это было и познавательно, и интересно, хотя и тяжеловато.
    В тихую погоду, хотя для Ладоги подобное редкость, когда паруса обвисали, приходилось идти на вёслах. Вот тогда и вправду становилось не легко. А так — чем тебе не отдых? Северные хвойные леса, свежая рыба, грибы и, просто слияние с природой — разве не замечательно?
    В этот раз всё было не как всегда — Ладогу штормило. Небо заволокло тучами. Началась гроза. Пронизывающий ветер и холодный дождь лишь подгоняли. Все стремились скорее прийти в город, поэтому парусам помогали еще и вёслами. Свободные вычерпывали воду из шлюпок, рудности молодым не помеха.
    И вдруг раздался мощный раскат грома. Молния раскалённой стрелой ударила в среднюю шлюпку и попала в сидящего на вёслах слушателя. Смерть наступила мгновенно.
    Шок и паника охватили всех. Попытки что-либо сделать не привели к успеху.
    Потом были разборки. Кого-то, понятно, наказали.
    Но с тех пор шлюпочные походы отменили.
   
   
   
    ИЗДЕРЖКИ ЛЮБВИ
    Уже спустился вечер, когда к дежурному по общежитию подошла девушка.
    —  Позовите, пожалуйста, Николаенко с пятого курса четвертого факультета.
    Такое бывает и даже слишком часто.
    Минут через десять спустился тот, кого вызывали.
    —  Кто меня звал?
    —  Вот девушка.
    —  Ты чего пришла?
    —  Здравствуй, Коля. Мне нужно с тобой поговорить.
    —  О чём? — юноша был явно не доволен этим посещёнием.
    —  Пойдём на улицу. Я тебе всё скажу.
    —  Сейчас я оденусь. Подожди.
    Они шли по темнеющему городу.
    —  Что ты хотела? — нетерпеливо спросил он.
    —  Я беременна.
    —  Сделай аборт.
    —  Зачем? Мы же любим друг друга? Давай поженимся.
    —  Нет. Я жениться не буду.
    Они дошли до Финляндского вокзала (девушка жила в пригороде).
    —  Ну, всё, пока. Больше меня не ищи. Ты мне не нужна.
    —  Коля, пожалуйста, проводи меня. Потом вернёшься.
    В электричке разговор возобновился. Ни слёзы, ни уговоры, ни признания в любви не возымели никакого успеха. Когда приехали в Зеленогорск, стало совсем темно.
    —  Коля! Так ты не женишься на мне? — умоляюще спросила девушка, — и что у меня будет ребёнок от тебя, тебе всё равно?
    Она расстегнула сумочку.
    —  Не женюсь. Я уже сказал.
    Это был пик кульминации. Девушка резким движением выхватила пистолет и выстрелила ему в грудь, затем, не задумываясь, выстрелила в себя.
    Так ирония судьбы прервала три юные жизни. Таков трагичный финал безответной любви и бездумного поступка.
   
   
    ПЕДЕРАСТ
    Терапия.
    Профессорский обход.
    К нему готовятся все: и врачи, и больные.
    В палатах тишина, чистота, порядок... Все в ожидании чуда.
    И вот, началось.
    Ординатор суетится, представляет больного, два десятка студентов и слушателей впитывают каждое слово профессора. Отдельной группой стоят врачи, ждущие очереди представлять своих больных, и преподаватели, скептические оценивающие действия своего босса (ибо каждый из них в душе давно ощущает себя профессором).
    —  Больной Степанов, 27 лет, поступил вчера с кровотечением из заднепроходного отверстия. Сделаны такие-то исследования. Проводится консервативное лечение. Кровотечение продолжается. Планируем сделать ректороманоскопию и колоноскопию.
    —  Пальцевое обследование прямой кишки проводили? — вопрошает профессор.
    —  Ещё нет, — смущается ординатор.
    —  Перчатку мне, — строго говорит профессор, укоризненно глядя на ординатора.
    Старшая сестра пулей приносит резиновую перчатку. Профессор показательно надевает её и смазывает указательный палец вазелином.
    Не колеблясь, он быстро вводит его в прямую кишку пациента, на мгновение застывает, и вдруг страшная гримаса скручивает его лицо.
    —  Педераст!!! — взвизгивает от боли профессор, выдёргивая палец.
    В пальце торчит... огромный осколок от термометра!!!
    На полу тут же образовывается лужа крови. При этом уже не понятно чьей.
    Все в шоке.
    Обход по техническим причинам прерывается.
    Пострадавших везут в хирургию. Там в обстановке полной стерильности из обоих извлекают остатки плотской любви полового извращенца.
    С тех пор профессор находился в постоянном страхе за свою жизнь. Он вынужденно сдавал анализы, обоснованно опасаясь СПИДа, гепатита и сифилиса.
    Ординатором же вплотную «занялись» кадровые работники, после чего пошёл он, ветром гонимый, терапевтом в отдаленный военный округ.
    Вот так одна похотливая задница покалечила две судьбы и одну карьеру.
   
   
   
    ЖЕРТВА СЛУЧАЯ
    Курсанты Военно-морских училищ в период стажировки ходили на учебных судах вокруг Европы из Кронштадта в Севастополь и обратно. Это для них была как бы первая проба выбранной ими профессии.
    Артиллеристы упражнялись с оружием, штурмана прокладывали курс, радиометристы вели обзор воздушной, надводной и подводной обстановки и так далее.
    Бискайский залив.
    Надо сказать, море здесь всегда горбатое — именно сюда ходят новые корабли для испытания устойчивости в экстремальных условиях.
    Ну а в этот раз качало более чем прилично — семь баллов!
    Курсанты буквально погибали, превращая корабль в месиво из рвотных масс. Все. Кроме Саши Пушкина — курсанта Калининградского военно-морского училища. Для него стихия, что называется, была родным домом. Морская болезнь его не брала.
    Держась за штормовые леера, Саша спокойно брёл в гальюн, однако, войдя туда, он увидел жуткое зрелище — его товарищи изрыгали из себя белки, жиры, углеводы и витамины. Запах стоял невыносимый.
    Вначале Пушкин остолбенел, созерцая эту картину страшного суда. Но затем, охваченный всеобщим падением нравственности, выпустил мощную струю рвотных масс на близстоящих моряков. Тем же было до такой степени плохо, что реагировать они уже ни на что не могли.
    Справив всё-таки свою нужду, Шурик устало побрёл в кубрик.
    Это был единственный случай, когда стихия взяла над ним верх.
   
   
   
    РАДОСТИ И ГОРЕСТИ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ
    Красив Ленинград! Прекрасны люди, живущие в нём! И, в целом, мир, за пределами казармы, просто восхитителен! Сердце бьётся чаще, глаза становятся шире, и дышится по иному, ведь это ты, именно ты шлифуешь начищенными до слепоты флотскими ботинками асфальт истории.
    Обычно к пятому курсу большинство курсантов Военно-морского училища связи имени Попова находит в этом городе свою любовь. Не был исключением и Толя Жигайло.
    В Людочку, студентку технологического института, он влюбился мгновенно.
    Вообще девушки любят отдавать себя в руки военных, совершенно не задумываясь о том, что буквально завтра им придётся мыкаться с ними по дальним гарнизонам без квартир и работы в вечном и неустанном ожидании. И лишь тогда, когда на плечах благоверных засверкают большие звезды, лишь тогда можно будет в полной мере насладиться осёдлостью жизни.
    Отзвучал марш Мендельсона, затихли крики: «Горько!», отстреляло салютом шампанское.
    Жизнь плавно перешла в новый этап — этап мужания и становления, этап, когда приходится мыслить масштабнее и решать самостоятельно более сложные и не менее важные задачи.
    На сегодня Толя и Люда запланировали поход в концертный зал «Октябрьский» послушать любимый вокально-инструментальный ансамбль «Дружба» с солисткой Эдитой Пьехой.
    Жизнь прекрасна! Мир удивителен! Концерт просто бесподобен! Сердце рвётся из груди от избытка счастья!
    В перерыве концерта — посещёние буфета. Это — обязательный ритуал. Без него нет театра, и, хотя тот и начинается с вешалки, путь в него всё равно лежит через буфет. Вдруг на два человека впереди себя Толя замечает стоящего земляка — Саню Колесниченко. Вот так да! Оказалось, что он тоже курсант, но только из Военно-морского училища имени Дзержинского. В городе ребята раньше не виделись.
    —  Толя! Как хорошо, что я тебя встретил. Помнишь, наверное, у меня ж завтра день рождения? Приглашаю тебя с девушкой в ресторан «Московский» в 19.00.
    —  Это моя жена, — гордо сказал Жигайло. — Знакомься, Люда.
    —  Поздравляю! Желаю счастья. Давно поженились?
    —  Вчера.
    —  Вот здорово! Молодцы! Ну, жду вас. До встречи!
    Они обменялись рукопожатиями и разошлись.
    Прозвучал третий звонок. Начиналось второе отделение концерта.
    Следующим вечером Толя и Люда в назначенное время прибыли в ресторан. День рождения проходил весело и шумно. Повсюду гремела музыка, поднимая в танцах ноги и юбки.
    За столом сидело четырнадцать человек — все курсанты со своими девушками. Тосты сменялись танцами, танцы — тостами. И так до бесконечности.
    Вечер близился к концу.
    —  С вас сто девяносто шесть рублей и двадцать семь копеек, — огласил приговор официант.
    Колесниченко встал:
    —  Ну что, ребята, сбросимся? — и бросил на стол червонец.
    Глаза у присутствующих округлились. Хмель улетел в сторону.
    —  У меня больше нет, — продолжал Саша. — Я рассчитывал на вас.
    Все посмотрели друг на друга. По сусекам и карманам наскребли ещё рублей двадцать.
    И всё.
    Началось замешательство, переходящее в панику.
    Жигайло покраснел, его очки начали потеть. Он молча встал, достал из нагрудного кармана портмоне и, отсчитав сто семьдесят рублей, положил их на стол.
    —  Пойдём, — сказал он жене и, ни с кем не прощаясь, направился к выходу.
    На улице вьюжило. Мороз щипал уши и нос.
    Молодожёны молча шли к метро.
    —  Толя! Почему ты сам распоряжаешься нашими деньгами? Их подарили не тебе, а нам. Взять и выкинуть такую сумму! Ты соображаешь что-нибудь!? Я на них могла бы купить себе шубу. Что ты молчишь?
    Изо рта Толи вылетали клубы пара.
    —  Я, наверное, с тобой разговариваю, а не вон с тем столбом, — она указала куда-то в сторону.
    Супруг молчал.
    —  Ты всегда такой щедрый?
    Жигайло со злостью сорвал рукавицы и швырнул их в урну.
    —  Нет, — тихо прорычал он.
    Путь до города Пушкина был неблизкий. Электричка серебрилась холодным инеем. Любовь не обогревала. Разговор постоянно кружился около одной и той же темы.
    Уже подходя к дому, Люда спросила:
    —  Толя, а где дипломат?
    В нем лежали документы, парфюмерия, пресловутый кошелек с деньгами и что-то ещё из мелочей.
    Кровь у Толи хлынула в ноги. Лицо покрыла мертвенная бледность. Крупные капли пота потекли по щекам. Его шатнуло и затошнило.
    Горе не приходит одно. Сработал закон парных случаев.
    Даже захотелось матюкнуться.
    —  Я забыл его в гардеробе, — умирающе прошептал он.
    —  Растяпа! — и жена шагнула в подъезд.
    Спать легли как чужие люди.
    И это-то на вторую ночь супружеской жизни.
    Утро воскресного дня выдалось хмурым. Семейная жизнь явно не ладилась. Разговор никак не клеился.
    Позвонив другу и свидетелю, Ване Слепаку, Анатолий взял такси, и они поехали к месту вчерашнего застолья. Ресторан открылся в 12.00. Хмурый, с чувством собственного достоинства и знанием собственной значимости швейцар, долго пытал убитых горем курсантов.
    Выяснив все подробности их горя и содержимого дипломата, он пошел в гардеробную и вынес оттуда пропажу. Содержимое было на месте.
    Жизнь возвращалась! Её краски стали ярче и отчетливее. Дав швейцару червонец и выпив с ним тут же по сто грамм, счастливые ребята, прыгнули в такси и помчались в Пушкин.
    —  Люда! Дипломат нашёлся, ничего не пропало, — Толя шагнул к жене, обнял ее и поцеловал.
    Она благодарно прижалась к нему.
    —  Не будь больше таким рассеянным. Раздевайтесь ребята, садитесь за стол.
    Через минуту, забыв все семейные передряги, молодые люди, смеясь, живо обсуждали вчерашние тревоги. Тучи над молодой семьей рассеялись. И солнце счастья снова засверкало над их головами.
    Но лишь иногда глаза Люды тускнели. Видно осадок бездарно потраченных денег не давал ей ощущения полного, безмятежного счастья.
    Прошли годы, десятилетия. Выросли дети, подросли внуки. Сорок лет супружеской жизни научили многому. Были и радости, были и падения. Было все. Но первая утрата, первая жизненная подножка до сих пор ещё ноет у неё где-то в левом боку.
   
   
   
    ПЕРВЫЕ УРОКИ НА ФЛОТЕ
    Ну, вот и закончена Краснознаменная ордена Ленина Военно-медицинская академия имени С.М.Кирова.
    Две маленькие звездочки, примостившись на каждом плече молодого военно-морского врача, стали пропуском в новый, продолжительный этап жизни. Жизни тяжелой, неизвестной, но очень почётной — защитника Родины!
    Короткий отпуск и поезд мчит меня на юг.
    Желание стать героем-подводником не увенчалось успехом. Все хотят быть героями! Все хотят быть подводниками! Но лодок на всех не хватает. И я становлюсь начальником медицинской службы БПК (большого противолодочного корабля) «Сообразительный», который стоит на ремонте в городе корабелов Николаеве.
    Приняв должность, я месяц «катаюсь, как сыр в масле». Ем, сплю, пью, что-то делаю, а командование меня будто не замечает.
    Однако флотская жизнь имеет свои особенности. Здесь нет окон, потолков, лестниц и порогов, так привычных для обывателя, зато есть иллюминаторы, подволоки, трапы и комингсы. И таких вот премудрых слов, введенных ещё Петром I, — тысяча. Этого, конечно, не дает медицинское образование, этому уже учит флотская жизнь.
    Врач, закончивший столь престижный ВУЗ, может всё, начиная от подшития свиной печени и кончая заменой мозгов от примата к homo sapiens.
    Но, как выясняется, тут такого и не требуется. А начинать нужно с элементарного — с обучения хождению по кораблю, где комингсы (пороги) высоки и ты, поначалу, сбиваешь свои голени до кости, пару-тройку раз до искр ударяешься головой о проемы в тамбурах. И, наконец, привыкаешь пригибать голову и поднимать ноги.
    На флоте любима нецензурная брань. Но ругаются ею как-то по-доброму, с какой-то, что ли, иронией.
    На флоте свой лексикон. Здесь нет дебильного армейского чинопочитания, и офицеры очень редко обращаются друг к другу по званию (исключение составляют политработники. У них это один из неутраченных рудиментов, ну, да не о них сегодня речь), а только по должности или по имени отчеству
    Безусловно, что те, у кого на погонах осели больше звезды, имеют заслуженные привилегии. Но всё же выполнение общих задач на ограниченном корпусом корабля пространстве нивелирует их, делая коллектив единым в своих помыслах и действиях. Посему грань между различными категориями, начиная от матроса и кончая командиром, невелика.
    Здесь от выполнения каждым своих служебных обязанностей зависит твоя и жизнь всего экипажа в целом.
    Сделал плохо ты — стало плохо всем.
    Всё это, естественно, накладывает отпечаток на специфику жизни, совместной жизни, которая рассчитана на 7-12 минут непрерывного боя. После чего, не спуская флага и открыв кингстоны, корабль тонет со всем экипажем.
    Кают-компания на корабле — не только помещёние для приема пищи и проведения офицерских собраний. Именно тут формируется коллектив, складываются первоначальные взаимоотношения, которые поддерживаются и сохраняются долгие-долгие годы.
    Руководит внутри неё — старший помощник.
    При приёме пищи в кают-компании всегда шумно. В это время о службе, обычно, не говорят. Идёт пустой разговор с обязательным подтруниванием над молодыми офицерами, которые ещё не обладают правом голоса.
    Я тихо сижу, вместе с пищей впитывая в себя происходящее.
    Иногда «пожилые» офицеры, после принятия на грудь закуски, обращаются к вестовому:
    —  Вестовой! Мне первое с «мослом» принеси.
    Так на флоте именуется кусок мяса с костью.
    Слово «мосол» мне как-то сразу не понравилось, и я решил ввести в обиход новый сленг:
    —  Вестовой! Завтра мне тоже принеси первое с костью.
    —  Хорошо, товарищ лейтенант.
    Наступило завтра.
    Обед шел своим чередом.
    Забрав у меня тарелку из-под салата, вестовой направился к окну раздачи пищи и сказал:
    —  Доктору первое положи.
    Вдруг кают-компания содрогнулась от хохота.
    Я посмотрел в сторону вестового.
    Он нес тарелку борща, в которой лежало огромных размеров ребро без единого кусочка мяса.
    —  Ты что принес? — меня коробило от негодования и унижения.
    —  Вы же сами, товарищ лейтенант, вчера просили принести первое с костью. Я принес.
    Ну что можно было ответить?
    Нововведение не прошло.
    Как я уже упоминал, уклад жизни здесь тоже особый. Прибывший на корабль офицер или мичман обязан «прописаться».
    Прошло недели две моей службы.
    Вдруг, среди ночи с шумом открылась дверь моей каюты и меня будит пьяный командир БЧ-4 (связь) Юра Андреев:
    —  Лейтенант! Вставай!
    —  Сейчас будут бить, — мелькнула первая мысль. — За что?
    —  Ты вообще думаешь «прописываться»?
    —  Да, — сказал я, смутно соображая, как это делается.
    —  Так, давай, «прописывайся»!
    —  Как! Ведь сейчас ночь! Паспортный отдел закрыт!
    Он ухмыльнулся:
    —  У тебя «шило» есть?
    —  Нет.
    —  Одевайся!
    Я покорно спустился со второго яруса и натянул форму.
    —  Пошли.
    —  Точно будут бить, — всю дорогу не покидала меня навязчивая мысль.
    Наконец, мы вошли в каюту начальника РТС (радиотехническая служба). А там — дым коромыслом, и в полном, и в переносном смысле этого слова. Стол завален яствами и окурками. Над всем этим возвышается трехлитровая банка спирта.
    Все присутствующие офицеры, а их человек семь, уже достаточно пьяные.
    —  Вот, привел доктора, не хочет «прописываться».
    —  Я хочу, но как? — голос испуганно дрожал.
    Раздался пьяный смех, оживление.
    —  А очень просто. Накрываешь стол и приглашаешь офицеров.
    —  Но у меня нет спирта.
    —  А это нас меньше всего волнует. Покупай водку.
    —  А как же я её пронесу через КПП завода?
    —  А вот это уже нас совсем не ебёт. Садись к столу.
    —  Да я не пью.
    —  Садись, если приглашают.
    Я уселся.
    Мне налили в стакан спирт, слегка разбавив его водой. Я выпил.
    —  Ну, будем считать, что ты «прописался».
    —  А в Гвардию ты собираешься вступать?
    БПК «Сообразительный» был Гвардейским кораблем, названным в честь своего предка, который во времена Великой Отечественной прославил себя не только подвигами, но и тем, что за всю войну он не имел на своём борту ни одного убитого.
    —  А как? — уже с интересом спросил я. Стало ясно, что мордобоя не предвидится.
    —  А точно так же.
    Мне снова налили стакан.
    Слава Гриднев открутил со своего кителя Гвардейский знак и погрузил его в помутневший от воды спирт. Я выпил — и он сразу же засиял на моей груди.
    Вот так я стал полноправным членом экипажа и принят в Гвардию.
    А водку я все-таки потом пронес через КПП. И стол накрыл. Но это была уже простая пьянка.
    Так прошел месяц моей тихой, спокойной, райской службы.
    Вдруг, командир корабля, Жилин Александр Васильевич, офицер крученый, деловой, как бы, между прочим, говорит мне:
    —  Доктор! Представьте-ка мне амбулаторию к смотру.
    А во всяком флотском мероприятии есть свой ритуал, узаконенный Уставом, различными наставлениями и руководствами.
    В амбулатории сделана приборка, всё расставлено и уложено, и я браво докладываю:
    —  Товарищ командир! Амбулатория к смотру готова.
    Командир спускается, открывает дверь в моё заведование и, ни слова не говоря, закрывает её и уходит.
    Я ничего не понимаю.
    Бегу к служивым.
    —  А ты двери шкафчиков открыл, ящики выдвинул?
    —  Нет.
    И вот вторая попытка.
    Всё чисто, выдвинуто, уложено.
    Снова доклад.
    Командир входит в амбулаторию.
    —  Товарищ командир! Амбулатория к осмотру готова!
    Поверхностный осмотр глазами, целенаправленный подход к ящику с иммобилизационными шинами. За ними пыль. И снова молчаливый уход.
    Здесь уже становится не по себе.
    И снова протирка каждой шхеры, каждого уголочка.
    Ну, вроде всё. От блеска чистоты рябит в глазах.
    И снова доклад.
    И снова, ничего не говоря, командир идёт в амбулаторию.
    —  Красножок, — обращается командир к моему санинструктору, — выдвини нижний ящик.
    —  Он выдвинут, товарищ командир.
    —  Я сказал, полностью выдвини его.
    Ящик покидает своё родное место. А под ним… Боже, чего там только нет.
    И снова молчаливый уход.
    Три дня все вынималось (я даже и не предполагал, сколько в этом маленьком помещёнии может быть укромных мест), мылось, выбрасывалось.
    Четвертый подход.
    Я поднимаюсь в каюту командира.
    Он лежит на койке.
    В моем голосе слышна дрожь, и на глазах наворачиваются слезы.
    —  Доктор! Ты понял что-нибудь?
    —  Так точно, товарищ командир!
    —  Ну, иди, занимайся.
    —  А вы когда придете?
    —  Будет время, приду.
    Больше он в амбулаторию не приходил.
    Это был главный урок привития мне добросовестного подхода к своему делу. Наверное, он дал больше, нежели если бы на меня кричали и применяли какие-то другие, предусмотренные для этих целей Уставом, санкции.
   
   
   
    ПЕРВЫЙ ПРОКОЛ
    Лейтенантская жизнь полна неожиданностей. Идёшь по ней, как по тонкому льду. Не знаешь, где провалишься.
    Подъём, зарядка, утренний чай, малая приборка — вот начало трудового флотского дня. Потом подъём флага и… пошло — поехало.
    На утренний чай я что-то припозднился. За столом командир, командир БЧ-4 и я.
    Только подали мне чай, только я укусил булку с маслом, как по кораблю раздается команда: «Офицерам и мичманам построиться, ют, правый борт».
    Я смотрю на реакцию командира БЧ-4, он — «годок» и продолжает спокойно пить свой чай.
    А чем хуже я? Я тоже сижу и пью. Вижу, что командир корабля заёрзал на своем кресле, усы его зашевелились. Он встаёт и молча выходит из кают-компании.
    —  Сейчас, доктор, тебя будут ебать, — говорит Андреев и тоже, не спеша, направляется на выход.
    А я, как ужаленный в хвост и гриву, несусь на ют и встаю в строй. Вижу, что по шкафуту, красный, как рак, идёт командир. Старпом пытается ему доложить. Он резко обрывает его и командует: «Мичмана свободны, разойтись по объектам приборки».
    —  Равняйсь! Смирно! Лейтенант Финогеев! Выйти из строя!
    Бодрости в моём выходе нет.
    —  За нарушение корабельного распорядка дня объявляю вам выговор. Встать в строй!
    —  Есть.
    И ещё один урок был пройден — урок исполнительности. На первых этапах службы она крайне необходима.
    Это уже с годами начинаешь понимать, что не всегда всё нужно исполнять, ибо тогда на себя времени не останется.
   
   
   
    КАРЬЕРА
    Гвардейский БПК «Сообразительный» стоял на ремонте в славном городе Николаеве. Но экипаж как-то в этом не был сильно задействован. Хотя планы писались, что-то делалось, но не до изнеможения. А как показать работу, если её нет?
    Старший лейтенант Слава Гриднев был мастак на эти дела. И глотка у него была лужёной. По утрам он подходил к буфетной офицерского состава и дико орал на вестового, благо, что этот моряк служил в его подразделении. Накричавшись вволю, он возвращался в каюту, ложился и читал книгу. И так было почти каждый день. На вопрос, зачем он это делает, Слава с ухмылкой отвечал:
    —  Ничего ты не понимаешь, лейтенант. Где каюта командира? Рядом. Он услышит и подумает: «О! Гриднев работает, а вот Финогеев — нет». Мне больше и делать ничего не надо. Понял, салага?
    Шли годы, а этот урок, взятый мною на вооружение, всегда себя оправдывал. Причём осечки он никогда не давал.
    На службе надо быть артистом. И чем выше твои артистические дарования, тем твёрже и выше ты поднимаешься по служебной лестнице, и тем спокойнее твоя жизнь на корабле.
    Кто в трюмах, тот не заметен.
    Кричите! И услышит вас не только Бог, но и начальство.
   
   
   
    ПУТИ К СЧАСТЬЮ
    Как ни была б хороша лейтенантская служба на БПК «Сообразительный», но если семья далеко, то всё хорошее отдает горечью.
    Я начал шевелиться. Причем активно.
    Рапорт командиру, рапорт начальнику политотдела, бутылку хорошего коньяка флагманскому врачу. После бутылки шевеление стало активнее, и в ноябре мне дали комнату в семейном общежитии. Осталось только привезти семью в Николаев.
    Командир дал мне отпуск на десять суток, и я собрался лететь в Пензу.
    А надо сказать, что в ноябре месяце 1977 года в Николаеве стояла очень тёплая погода и по улице мы ещё ходили в тужурках.
    Голому одеться — только подпоясаться!
    Я взял портфель и, отсалютовав соседу по каюте Славе Гридневу, двинулся к выходу. Он был старшим лейтенантом, то есть уже мыслящим существом.
    —  Доктор! Ты, вообще, откуда родом?
    Я пожал плечами.
    —  С Пензенской области.
    —  А месяц, сейчас какой?
    —  Ноябрь, — недоуменно ответил я.
    —  А какая в ноябре у вас погода? Ты что… (тут он сказал, что я трахнутый чем-то сверху)? Одевайся теплее. Околеешь там. Мы не хотим тебя раньше времени потерять.
    Я, послушав совет мудрого человека, надел плащ-пальто и поехал в аэропорт.
    —  Граждане пассажиры! Наш самолет совершает посадку в аэропорту города Пенза. Температура воздуха в Пензе минус пятнадцать. Просьба, при выходе не забывать свои вещи.
    Пенза встретила леденящим ветром и мелкой позёмкой. Меня продувало насквозь. Я дрожал сильнее осинового листа.
    Спасибо Гридневу, что надоумил одеть хоть плащ-пальто. В тужурке я бы точно замерз насмерть.
    Второй самолёт, летящий уже непосредственно ко мне на Родину, в посёлок Беково, был обыкновенным «кукурузником» (насколько я разбираюсь в авиации — АН 2).
    Рейс только через час.
    Пассажиров с экипажем — человек десять-двенадцать максимум. Температура, что внутри, что за бортом, одинаковая. А шум — барабанные перепонки лопаются. Но это ещё не всё. Во время всего полета, а летит самолёт минут сорок пять, аэроплан чутко реагирует на весь ландшафт местности. Чтобы было понятно: река, овраг, карьер — и он камнем падает вниз. Потом с диким рёвом выбирается из воздушной ямы затем, чтоб снова в неё упасть.
    От этого картина в салоне просто удручающая. Пассажиры в течение полёта держат у ртов специальные пакеты и периодически наполняют их содержимым своих желудков, отчего вокруг такой запах, что хочется раз за разом пользоваться этим пакетом.
    Когда-то в детстве я летал на подобном аппарате и лично испытал все вышеперечисленные прелести.
    Теперь же мне предстояло повторить вояж уже в морской форме. Поэтому никак не хотелось показывать свою слабость перед гражданским населением.
    А если учесть мою предрасположенность к морской болезни, то тем более. Значит в полете нужно что? Уснуть. Уснуть и не замерзнуть.
    Иду в буфет. Выпиваю двести грамм вина. Теплее не становится. Беру ещё двести сверху, выпиваю таблетку седуксена и иду на посадку.
    «Волшебный эликсир» сделал своё дело — ещё до взлета я мирно спал в кресле.
    Проснулся я только тогда, когда шасси коснулось взлетной полосы. Я огляделся — пассажиры были бледны, с полными кульками в руках.
    Выйдя из самолета, я уверенной походкой направился к автобусной остановке. Сзади меня плелись измученные полётом люди:
    —  Видишь, какие военные крепкие? Сел, уснул и теперь идёт, как ни в чем не бывало, — услышал я разговор за спиной. — А ты? Пальто облевал. Как я теперь его стирать буду?
    Я глубоко затянулся сигаретой, и гордость за всех военных людей переполнила мою душу.
    Жутко захотелось снова обнять родных и близких.
    Через десять минут я стучался в двери своего дома. Моё появление было для всех неожиданностью, отчего и встреча стала ещё теплее.
   
   
   
    БЛЁСТКИ ЛЕЙТЕНАНТСКОЙ ЖИЗНИ
    На БПК «Сообразительный» нас, молодых лейтенантов, пришло четыре человека: Павлюк, Фельдман, Сучков и я. Первые двое были артиллеристами, а Серёжа Сучков — механик.
    Как-то ближе мне был Сережа Сучков.
    Механики ж вообще — люди, обделённые судьбой. Они всегда вызывали у меня чувство жалости.
    Возьмем двух человек. Один сеет хлеб и пашет землю, а второй этот хлеб ест. Так вот, второй — это не механик. Это — замполит. Он и ест, он и пьёт, он и моется, не забывая своевременно справлять и другие естественные надобности.
    Лейтенантские годы хоть и тяжелы, но интересны. Каждый день ты познаешь азбуку флота, совершаешь очередное открытие, учишься творить добро и избегать зла.
    Как-то очень быстро закончилась осень, когда я поехал в Одессу за медикаментами. Вместе с ними и ещё кое-каким оборудованием я получил пятнадцать килограмм «шила».
    Целое состояние!
    А где хранить столь ценное богатство на корабле? Его либо сопрут, либо тут же отберут, что, в принципе, одно и тоже.
    И тогда я принял решение.
    Вернувшись в Николаев, прежде чем заехать на завод, мы подрулили к общежитию, где месяц назад вместе с женой и сынишкой поселился и я.
    Все находящиеся дома ёмкости были наполнены спиртом. На корабль я взял лишь три килограмма.
    Утром доклад командиру.
    —  «Шило» ко мне в каюту принесёшь.
    То, о чём я думал, начало свершаться.
    —  Дали всего три килограмма, товарищ командир.
    —  Почему так мало? Где накладные?
    —  Не знаю. А накладные, сказали, пришлют почтой, — опять соврал я.
    —  Хорошо. Принесёшь, что есть.
    —  Но мне нужно уколы делать, инструменты стерилизовать, ещё что-то.
    —  Отлей себе в бутылку. Тебе хватит. А остальное принесёшь!
    На большой сход, а это половина субботы и воскресенье, мы с Сережей Сучковым пошли ко мне.
    Вообще-то, у жены по плану была инвентаризация содержимого коробок, до сих пор не разобранных со дня получения контейнера. Но, гость в дом — Бог в дом!
    На стол выложили чуть ли не всё содержимое холодильника, однако, по количеству имеющегося крепкого напитка, еды, казалось, не было вовсе.
    За мирной «беседой» прошло часа два, не больше, и тут Сережа потух. Отключился. Как-то сразу — в мгновение.
    Сложив руки на столе, он уронил на них свою светлую голову и, с периодичностью в одну минуту, начал громко икать. При этом стол каждый раз глухо ударялся в стенку, издавая глухой звук.
    Попытки уложить товарища в кровать ничего не дали. Так он проикал до четырех утра, затем встал и, слегка шатаясь, вернулся на корабль.
    А я, в муках похмелья, проспал всё воскресенье.
    Вещи опять были не распакованы.
    Вскоре весть о «шаровом шиле» пронеслась по всей общаге. Приходили люди, которых я и в глаза не видел. Я уже не мог ни пить, не видеть это «шило», но другие-то его любили больше Родины и партии.
    В комнату входили по-свойски:
    —  Док! У тебя ещё там что-нибудь осталось? Плесни в стаканчик.
    Я плескал.
    Он выпивал.
    И так до следующего визита.
    Удивительно, но двенадцать килограмм закончились очень быстро. Общага — это сотни квартир, в которых хозяин — моряк. Для моряка «шило», что для Земли Луна. Каждый по сто грамм — в неделю три литра как не бывало. А через полтора месяца «шары» не стало.
   
   
   
    БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЙ
    С корабля, стоящего на ремонте, тащат всё — от ценных специалистов до потребной ходовым кораблям аппаратуры. Возвращают назад (если такое случается) лишь устаревшее, негодное или ненужное.
    На БПК «Сообразительный», стоящего на ремонте в заводе имени 61 коммунара, служили либо молодые офицеры, либо те, кто был списан за ненадобностью с боевых кораблей.
    Старший лейтенант Вадик Хуртин, командир группы радиометристов БИП, добрейшей души человек с зачатками интеллигентности состоял из ссыльных.
    Что заставило его, выходца из старой аристократической ленинградской семьи, пойти в военное училище, сказать сложно. Может когда-то его далекие предки и открывали острова и континенты или находились в дружеской переписке с мичманом Паниным, но время первооткрывателей давно прошло, а наступивший расцвет развитого социализма не давал ход бурному кипению юношеской фантазии.
    Вадик, после окончания Военно-морского училища радио и электроники, попал на крейсер Черноморского флота.
    Служба как-то не пошла сразу.
    Специальность свою Вадик знал хорошо. Поэтому звание «старший лейтенант» он всё-таки получил, хотя и с задержкой на семь месяцев.
    Но то ли внешние данные располагали к этому (своей одутловатостью лица, мясистостью носа и просто огромными губами он напоминал американского саксофониста Луи Армстронга), то ли природная тактичность сама отторгала его от далеко не тактичного флота, но он оказался белой вороной.
    И его стали клевать!
    Клевать все.
    С потерей интереса к службе к Вадику возрос интерес со стороны командования.
    И начался сезон однополой любви.
    На берег не спускали неделями.
    Молодая жена, не найдя ни квартиры, ни востребованности в Севастополе, вернулась в Ленинград.
    Мир померк.
    Жизнь стала терять смысл.
    Но Хуртин нашёл выход.
    Под предлогом, что нужно срочно позвонить жене, он сходит на берег. У памятника затонувшим кораблям оставляет форму и документы, переодевается в заранее подготовленный костюм и… уезжает в Ленинград.
    Трое суток водолазы лопатят дно. Поднимают мину и два трупа. Но их опухшие лица далеки от физиономии Вадика.
    Наконец, после продолжительных, но безрезультатных поисков командование корабля в письменной форме выражает скорбь родителям Хуртина.
    А спустя полтора месяца всё святое семейство Хуртиных появляется на крейсере. Вадик, опустив губы до подколенной ямки, что-то лепетал в своё оправдание.
    Политический и особый отделы были строги, но, на удивление, милосердны — Хуртин заимел все возможные и невозможные взыскания, которые только может иметь офицер. Но ему сохранили звание. Его даже не привлекли к уголовной ответственности. Видимо, были найдены серьезные нарушения со стороны командования по отношению к нему, вынудившие его поступить таким образом.
    И Вадик был сослан в город Николаев на БПК «Сообразительный».
    Здесь ему дали комнату в общежитии.
    Здесь он родил дочь.
    И служба его потекла в размеренном для завода ритме.
   
   
   
    ЧЁРНАЯ ПОЛОСА ЖИЗНИ
    Вслед за белой полосой на тельняшке всегда следует чёрная. Так и в жизни. И ширина этой полосы бывает очень разной — от нитевидной до бесконечной.
    Но всё равно — за чёрной всегда идёт белая!
    Окутанный светлой аурой, я служил на БПК «Сообразительный» до середины декабря. До Нового 1978 года было, буквально, рукой подать. И всё замечательно: служба, семья, предпраздничное настроение.
    И вдруг: «Начальнику медицинской службы прибыть в каюту командира корабля».
    Командир за столом, в хорошем настроении, купил новую машину. Усы расплываются в улыбке.
    —  Доктор, ты готов встретить Новый год в Донузлаве?
    Что такое Новый год — мне ясно, но вот что такое Донузлав, это все равно, что для пигмея Чукотка.
    Непонимающе, но уже с тревогой смотрю на смеющееся лицо командира. Для флота шутка — больше, чем шутка.
    —  Собирайся. Через два дня туда идёт машина.
    —  Надолго, товарищ командир?
    —  Пока на три месяца.
    —  На три-и-и! — лицо мое, наверное, выражает ужас. — А что я там буду делать?
    —  Лейтенант, вы задаете слишком много вопросов. Там вам всё объяснят.
    Объяснят-то, объяснят.
    А что я дома скажу, жене и сыну, которому два с половиной года?
    Жена собрала меня в дорогу, на корабле дали командировочное предписание и отвезли в Донузлав, что недалеко от Евпатории. Вот только Евпатория — курортное место, а Донузлав — обдуваемое всеми ветрами «гнилое озеро».
    На берегу моря, как в сказке, стоит белый домик. Это штаб. К причалам пришвартованы корабли. Километров в пятнадцати поселок Новоозерный.
    Захожу в штаб. Представляюсь. Полупьяный капитан-лейтенант начинает философскую тираду о том, что я поздно приехал, что это почти уголовное дело и об этом будет сообщено командующему.
    Запуганный насмерть, я все-таки пытаюсь выяснить цель своего прибытия:
    —  Вы что, доктор, святой? Корабль завтра уходит в Красное море в район боевых действий. Там война идёт между Эфиопией и Сомали. Гибнут ваши черные братья. А вы тут сопли жуёте. Никакого понятия. Жуткое безразличие и полное отсутствие интернационального порыва.
    Тут моя матка выпадает из правой брючины и растекается по полу.
    —  И на сколько корабль идёт?
    —  Минимум на полгода. Ты либо, правда, святой… Тебя что, не предупредили?
    —  Нет.
    Дикий злорадный хохот.
    —  Мичман, проводи Эскулапа на корабль, а то ещё убежит. Лови его потом.
    Мичман ведёт меня на причал.
    —  Мне же нужно сообщить домой. Жена ничего не знает.
    —  Пиши письмо и быстрее, а то не успеешь сдать почту.
    Представляюсь командиру.
    Капитану третьего ранга явно не до меня.
    Он вызывает фельдшера, и я селюсь в амбулатории, она же каюта, вместе с ним, мичманом Виталием Шевченко. Ему лет под сорок, и он уже съел не один пуд соли.
    То был малый ракетный корабль, приписанный к Потийской бригаде.
    Вот она — черна полоса! Началась без перехода. Как снег на голову!
    Быстро пишу письмо, чтобы не скучали и ждали вестей с «курортной» зоны.
    Наступает «светлое» завтра!
    Якоря подняты и «Марш славянки» будит скупую окружающую среду.
    Скрылись берега, и началась настоящая кораблядская жизнь.
    Чтобы меня сильно напрягали, не скажу.
    Моя миссия — усиление медицинской службы в районе боевых действий.
    Узкости (проливы) проходим по тревоге. Поэтому посмотреть турецкие берега можно было только через полуоткрытый иллюминатор. Чужие мечети, чужие машины, мост, идущий из Европы в Азию.
    К утру подошли к Африканскому берегу и встали на якорь.
    На переходе я впервые почувствовал все прелести морской болезни. То, что из тебя вылазит через горло всё, что ты съел ещё в прошлом месяце, — это одно. Второе — это постоянная неутихающая головная боль. Рвота повторяется неоднократно, уснуть невозможно. Полное отвращение к пище. Состояние ужасающее. И чёрная полоса становится от этого ещё шире и темнее.
    Итак, мы подошли к порту Саид. Здесь формируется караван, который пойдет по Суэцкому каналу. Канал не широк. Насыпь высоко поднята, и поэтому корабль идёт по нему, как по туннелю. Проход канала длится весь световой день, как, собственно, и проход по Босфору и Дарданеллам.
    Доходим до Соленого или, по-другому, Горького озера. Корабль опять встает на якорь. Обед. Ждём, когда встречный караван, идущий из Суэца, придёт сюда. До Красного моря ещё идти и идти.
    Ночь прошла, на удивление, спокойно.
    Море Красное, действительно, несколько буровато из-за того, что оно не так глубоко и переполнено растущими по дну кораллами.
    К вечеру следующего дня приходим на рейд Эфиопии. Здесь море кишит от изобилия военных кораблей. Кого здесь только нет. Преобладают, естественно, советские и американские корабли. Наличие американского авианосца, диковинного для нас в те годы, оставляет сильное впечатление. Англичане, французы, японцы, китайцы и индийцы не берутся в счет. Они малочисленны и не производят должного эффекта. Над головой кружат десятки американских самолетов. И сразу появляется тревожное чувство. Ведь каждый держит палец на кнопке. Мгновение и …
    Война Сомали и Эфиопии где-то вдали, хотя иногда доносятся далекие орудийные залпы.
    Как такового участия в каких-либо военных действиях у нас не было. Хотя однажды ночью заходили в порт Асэб и передали какой-то груз. Но «мессеры» не кружили, бомбы не рвались. И, слава Богу. Основной работой был провод из Красного моря в Аденский залив через Баб-Эль-Мандебский пролив и обратно наших подводных лодок. Ну и, естественно, слежение за супостатом.
    Второй, менее приятной, задачей было участие в тралении мин. Тральщик ползет впереди, а мы за ним. Вот здесь не зевай, иначе поднявшаяся мина может с успехом отправить тебя к праотцам на тот свет. Незабываемо впечатление, когда за прошедшим тральщиком прогремел такой мощный взрыв от поднятой мины, что даже у сигнальщика лопнула барабанная перепонка.
    После всех этих походов через пролив шли к острову Дахлак. Там заправлялись топливом, водой и шли назад.
    Этот остров был почти советским. Там находилась база подводных лодок, осуществлялся их ремонт и отдых экипажа.
    Стояночных дней почти не было.
    Служба моя ратная продолжалась без малого полгода.
    Вернулись на Родину жарким летом.
    Представьте себе, в каком виде я сошел на родную землю: в чужой, замызганной белой фуражке, зимних ботинках, застиранной до дыр полугрязной рубашке, засаленных брюках, со скатанной шинелью в одной руке и портфелем в другой. Ну, не правда ли, настоящий солдат, идущий с войны. Но каждому встречному ты это не объяснишь.
    Кроме веселого смеха у окружающих, по-моему, я ничего не вызывал.
    Обливаясь потом, усталый и грязный, я автобусом ехал из Евпатории в Николаев. Но это был путь домой, а он, как бы ни был труден, всегда устлан розами.
    Вскоре я был направлен на учебу по хирургии в Севастополь в 23-ю интернатуру Черноморского флота, а после неё меня перевели на эсминец «Благородный», где я и продолжил свои скитания по морям и океанам.
    Впереди меня ждали суровые флотские будни, несущие новые радости и горести, победы и поражения со своими белыми и черными полосами.
   
   
   
    ГОД НА ГОД…
    Новый год всегда остается Новым годом, где бы ты его не встречал.
    Свой первый флотский Новый 1978 год я встретил в Красном море. В этот день мы стояли на якоре недалеко от острова Дахлак.
    Был обычный летний день, с палящим в полдень солнцем, со слегка прохладным вечером, без привычных нам сугробов снега, трескучих морозов и наряженной ёлки.
    Но, не смотря ни на что, всё было по-новогоднему торжественно. В каютах, кубриках и кают-компании с подволока свисали серпантин и елочные игрушки, на иллюминаторы и переборки наклеены бумажные звезды, а весь экипаж находился в приподнятом настроении. Ведь именно Новый год всегда несет в себе что-то новое, в которое, непременно, хочется верить.
    Наверное, у всех, кроме меня, естественно, попавшего на этот корабль каким-то невероятным способом, в закромах были припрятаны бутылочки. Они ждали своего часа, боя курантов, чтобы лишний раз вспомнить о семьях и пожелать себе и сослуживцам благополучного возвращения домой и, естественно, мира на планете, ведь именно война между Эфиопией и Сомали заставила нас находиться здесь. И пусть не летят бомбы и не погибают товарищи, но само слово «война» заставляет быть собранным. Да и на театре военных действий мы без году неделя.
    Наконец, прозвучало по радио поздравление Генерального секретаря ЦК КПСС, к нему присоединился командир. Куранты пробили двенадцать ударов и все подняли кружки с соком.
    Вот и наступил Новый 1978 год!
    Пришли дедушка Мороз, Снегурочка. Водяной, Леший и Русалка. Все шутили, пели песни, вспоминая близких, берег, снег, словом, всё то, что входит в понятие Родина.
    В час ночи прозвучала команда «Отбой!», и личный состав отправился спать.
    Очень поздней ночью или, скорее, очень ранним утром ко мне в каюту ввалился пьяный «в зюзю» механик с залитым кровью лицом. У него была разбита бровь. Ну, конечно, ударился о переборку. Обо что же ещё? Вынужденно наложил два шва.
    Старый год остался в прошлом и уже шёл новый. Он нёс для меня свои непредвиденные перемены: переезд в Севастополь, обучение в интернатуре и переход на другой корабль.
    Но это потом. А пока… Пока продолжалась боевая служба по оказанию интернациональной помощи братскому народу Эфиопии.
   
   
   
    ПЛЕНЕНИЕ
    Лейтенантские годы вспоминать не хочется. Постоянное пребывание в состоянии униженного и оскорблённого накладывает на тебя печать полной растерянности. Ты мечешься, как шатоломный, а толк нулевой. И все дрючат тебя, и ты к этому начинаешь привыкать, и всё-то тебе становится безразлично. Наконец, наступает состояние всеобщего похуизма, когда ты от постоянного орального и анального секса перестаёшь получать удовольствие.
    После военных действий в Красном море я закончил интернатуру по хирургии и был направлен на эскадренный миноносец «Благородный». Опыт службы на двух кораблях у меня имелся, но лейтенантское звание не давало распускать крылья.
    Я постоянно имел несчастье забывать свои ключи в каюте и, захлопнув дверь, создавал для себя новые трудности.
    В боевой части 2 служил матросик до того маленький и худенький, что без труда мог пролезть в любую щель. Этим его достоинством я не раз пользовался. Спускал его на верёвках за борт и он, без труда через иллюминатор проникнув в каюту, открывал её. Так было несколько раз.
    Но дурак оттого и дурак, что даже на своих ошибках не учится.
    В эту субботу моя каюта снова оказалась захлопнутой, а того морячка срочно куда-то выделили. Я метался, как попугай в клетке. Да к тому же командиру надо было что-то представить.
    Что делать? Ищу замену. Есть. Правда она не такая худенькая и не такая маленькая. Но на что нам русский авось? Спускаю парнишку за борт. Он делает робкую попытку и… застревает. Ни туда, ни сюда. Голова и рука — в каюте, а всё остальное за бортом. Состояние, что у него, что у меня, ужасное. Это вам не в форточке — тут броня сантиметров десять.
    Выбиваю ногой дверь.
    Бедный мальчик! Он — бледный и испуганный, на его лице отчаянье и ужас. Видимо, моё состояние ничуть не лучше. Я что-то советую, успокаиваю, понимая, если он не вылезет, мне задница.
    Мальчик делает какое-то дикое конвульсивное движение. Это последний крик надежды в безысходности.
    И, о чудо! Его тело выскальзывает из плена наружу! Слава Тебе, Господи! Моя задница осталась целой.
    Ну, а что замок? Замок поставили новый, после чего ключ был привязан к брюкам намертво.
   
   
   
    ФЛОТСКИЕ БОГАТЫРИ
    Болгария!
    Удивительно красивая страна.
    Существует легенда, согласно которой, когда Бог раздавал народам землю, болгарин, по своей лени, проспал. Пришел вечером к Богу и спрашивает:
    —  Почему, Бог, ты обидел болгар? Почему ты не дал им земли?
    —  А где ты был, когда я раздавал всем народам землю?
    —  Проспал.
    —  Хорошо. Я оставил на земле райское место, где собирался жить сам. Теперь отдаю ее вам, болгарам, а сам буду жить на небесах.
    И вот — я в раю.
    1979 год — год расцвета советско-болгарской дружбы.
    Все есть, и все относительно дешево.
    Если обменные пункты валюты для нас тогда были чем-то невероятным, то там они стояли в изобилии.
    Хочется купить всё и сразу, поэтому рубли вместе с левами (болгарские деньги) таяли, как снег в знойный полдень.
    И вот ты банкрот.
    Что делать?
    И тяга к расточительству находит выход.
    Занимаю у нашего мичмана-ларечника 100 рублей до прихода в Союз. Жене — платье, бижутерию, французские духи, сыну — жвачку, и себе — пива. Вроде не обидел никого.
    Вот и Союз.
    День получки неотвратим, как восход солнца.
    Наступил час расплаты.
    Приглашаю мичмана в каюту.
    Витя Кривогубец широк в кости, но не жирен. Рост под два метра. Сибиряк. Тело пышет здоровьем. Ему чуть более тридцати. Кулак — с голову пионера.
    Отдаю деньги, благодарю.
    —  Витя, выпьешь?
    —  Выпью.
    Я достаю из сейфа бутылку медицинского «шила».
    —  Наливай, — протягиваю ему (на флоте каждый наливает себе сам).
    —  Я себе не наливаю.
    —  Хорошо! Налью я.
    Хрустальная, лучезарная жидкость потекла в двухсотпятидесятиграммовый хрущевский «гранчак» с ободком.
    —  Сколько тебе? — поднимаю я глаза.
    —  Сколько не жалко.
    Я лью. Хотя, если честно, немного и жалко этого флотского эквивалента расчёта.
    —  А разбавить?
    —  Я не разбавляю.
    Это уже становится интересным.
    Наливаю полный стакан, с «горочкой». Себе — чуть-чуть, сверху воды.
    — Ну, — чокаемся аккуратно мы, — за тех, кто в море!
    Виктор аккуратно, с чувством собственного достоинства, медленно подносит стакан ко рту и, смакуя каждый глоток, выпивает все его содержимое, бережно ставит стакан на стол, подносит рукав к носу и долго втягивает воздух из синей куртки.
    —  Витя! Запей, закуси.
    На столе хлеб, банка каких-то консервов, вода.
    Он отнимает руку от носа и говорит аксиому, спорить о которой просто нет смысла:
    —  Через полчаса обед!
    В 14.00 экипаж строят (хотя строят когда попало, но в 14.00 обязательно) для развода на работы.
    Где же Кривогубец? Наверное, спит без задних ног.
    Нет.
    Он твердо стоит на палубе, вразумительно отдает распоряжения команде. Будто и не было этих полутора литров водки.
    Богата богатырями земля русская!
    Ну, а я бы от такой дозы точно не встал с койки суток трое. А, скорее всего, просто умер.
   
   
   
    САНИНСТРУКТОР
    Витя Албот — мой санинструктор на корабле.
    На гражданке он был сантехником, но волей судьбы был призван на флот из солнечной Молдавии.
    Закончил учебку при Кронштадтском госпитале и стал санинструктором. И надо отдать ему должное, талантливый был молодой человек. К концу своей службы он мог заменить меня полностью. Я научил его вскрывать панариции и фурункулы, рвать зубы, вырезать фибромы и линомы. Он даже начал вшивать в крайнюю плоть шарики. Но это вовремя пресекли особисты.
    Ему можно было полностью доверить подготовку больного к операции, укомплектование и стерилизацию хирургического инструментария.
    Он был лучше отдельной операционной сестры. Ему не требовалось говорить, когда и какой инструмент надо подать.
    Документация всегда имела образцовый вид.
    С нерадивыми больными он поступал по-своему. Сначала проводилось воспитание кулаком, а затем уже, к примеру, обрабатывалась рана. Ведь если её сразу не обработать, она через сутки нагнаивается, присоединяется стрептодермия. И лечение такой раны, особенно во влажном климате средиземноморья, может затянуться до полугода.
    А сколько уходит на это лечение средств? Одних бинтов сотни километров.
    Много прошло через мои руки санинструкторов, но такой был единственный.
    И если он не стал врачом, а пошел по легкому пути, а к этому у него была предрасположенность, то медицина, мне так кажется, потеряла в нем профессионала с большой буквы.
   
   
   
    МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
    Море — это стихия. И когда она просыпается, становится тяжко и тошно.
    Шторм!
    В самом звучании этого слова есть что-то зловещёе, жуткое.
    Я всегда страдал морской болезнью. Ещё трехбалльное море я как-то с трудом выдерживал, а вот дальше — все и начиналось.
    Голова становилась свинцовой, постоянно тошнило и выворачивало на изнанку. Я сразу ложился в койку, но уснуть в шторм невозможно. Санинструктор приносил мне мешок черных сухарей и только их я мог употреблять, но, опять же, до определенного момента. Потом и они все вылезали наружу.
    Начальство знало, если шторм, значит доктор в койке. Штормует. И сколько бы он не длился, столько я лежал, как неприкаянный.
    У других, а таких было очень мало, качка вызывала бурный аппетит. Это тоже проявление морской болезни. Они приходили в кают-компанию, которая в этот период пустовала, и пожирали несметное количество пищи.
    Как-то после докования мы выходили из болгарского порта Варна. Поступило сообщение: «В море шторм девять баллов».
    Я и предполагать не мог, чтобы в Черном море так штормило. Как в океане.
    Экипаж пообедал.
    Сыграли «аврал», и через час корабль вышел в море.
    Перед выходом я взял у продовольственников банку соленых огурчиков и пошёл к командиру БЧ-4, связисту, Леше Шеметюку. Огурчики были размером с полмизинца и до того вкусные, что мы с аппетитом съели их все.
    Соленое уменьшает саливацию, а от этого меньше тошнит.
    Такого моря я действительно больше не видел никогда.
    Это было что-то ужасное. Волны с пятиэтажный дом бросались на наш корабль, пытаясь перевернуть его и поглотить в свою пучину. Одна волна ударила о борт с такой силой, что нам не хватило полутора градусов, чтобы не перевернуться.
    Я блевал со страшной силой. Казалось, что через мой рот вышло все, включая и содержимое прямой кишки.
    Уснуть, повторяю, во время шторма невозможно. Буквально малейший поворот головы заставляет содрогаться все тело в конвульсиях.
    И пока последняя капля желчи не выйдет из тебя, позывы рвоты не прекратятся.
    Так может длиться и сутки, и двое, и трое, пока море не успокоится.
    К этому привыкнуть и адаптироваться нельзя.
    После выхода корабля из зоны шторма по понятным причинам объявляется большая приборка.
    Мне проще. Я вахту не несу и могу лежать. Хотя, когда дело касается жизни члена экипажа, тут уж не до морской болезни.
    Жизнь дается человеку один раз, и ты, врач, должен, обязан ее спасти в любых условиях.
    Что касается остальных членов экипажа, кто стоит у действующих механизмов, обеспечивает ход и живучесть корабля, акустики и рулевые, коки и связисты, им же тоже плохо, они тоже укачиваются. Но они не могут бросить свой пост. Это равносильно гибели корабля и экипажа.
    Вот это уже подвиг!
    Это настоящий героизм!
    Корабль идет и побеждает стихию.
    И его ведут простые люди, матросы Военно-морского флота.
    Именно поэтому корабль живет одной семьей.
    И от одного человека порой зависят сотни жизней сослуживцев и жизнедеятельность корабля.
   
   
   
    НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ
    Шёл третий месяц боевой службы, когда у меня закончился одеколон.
    В походе на корабле работает ларёк, где можно купить курево, зубную пасту, конфеты, печенье, ну и одеколон, естественно.
    Ларёчник — это мичман. Выдаёт тебе всё, что душа желает, записывает твой долг в тетрадь, а по приходу в Союз с тебя высчитывают за это удовольствие из заработной платы.
    Обязанности ларёчника исполнял старшина команды радиометристов БИП мичман Савик.
    —  Валера. Дай мне, пожалуйста, флакон одеколона
    —  А одеколона уже нет.
    —  Как, нет?
    —  Закончился.
    —  Я же сам видел, как на корабль загружали пять ящиков! Неужели всё разобрали? Такого не может быть!
    —  Может.
    —  Брось шутить! Давай флакон!
    —  Доктор, мы его весь выпили, — Савик улыбается.
    —  Выпили? Пять ящиков? Обалдеть можно. Чем же теперь после бритья лицо освежать? — я озадачен.
    —  Могу отдать тебе свой. У меня полфлакона осталось.
    —  Давай.
    Мичман — это страшный человек и в своих действиях, никогда не предсказуем. Его поведение нельзя предугадать.
    Это тот объект, то белое пятно на теле общества, которое необходимо исследовать ученым. И результаты явно будут ошеломляющими для всех, даже для самих мичманов.
   
   
   
    РАДОСТИ ОБЩЕНИЯ И ВСТРЕЧИ
    На севере в отдалённые точки базирования кораблей продукты питания доставляются кораблями обеспечения — военными транспортами. Обслуживают эти корабли гражданские лица.
    А поскольку со спиртным в этих местах не только слабовато, а порой даже и совсем плохо, то для любителей этого дела у экипажа транспортников завсегда можно было выменять на тельняшки или робу литр чистейшей суррогатной водки.
    В ожидании таких благих дней бригада ОВРа (охрана водного района) страдала, наверное, больше всех.
    Ещё бы!
    Ну, во-первых, базировалась она чёрт знает где, а во-вторых, служба — адская! И мало того, что месяцами, как слива в анусе, торчишь в одной точке по охране родных берегов без каких-либо примитивных радостей жизни, так за это тебе и благодарности, как у нас это всегда водится, тоже шиш!..
    Даже опытные моряки тральщика, жившие в предвкушении дня рожденья своего товарища, взвизгнули от радости, при виде того, как долгожданные обеспеченцы швартуются у стенки на неспокойной волне Северного моря.
    Сбросившись, они незамедлительно приняли решение — послать продовольственника. Ему и на берег сойти сподручней, мол, документы подписать или там заявку подать — не важно, да и командование на это смотрит сквозь пальцы!
    К утру транспорт был разгружен. А раз выход назначен на завтра, то экипаж корабля от нечего делать сошёл на берег. По земле походить, а при случае себя показать.
    Поднявшись на транспорт, продовольственник привычным делом прошёлся по каютам — заперто. Спустился ниже — и в провизионках никого!
    Что такое? Как повымерли — везде замки, всё опечатано!
    В поисках хоть кого-нибудь ноги сами собой привели пытливого героя на камбуз.
    Заглянув вовнутрь, он онемел от чарующей картины. Кокша (девушка лет 25-30), высунувшись по пояс из иллюминатора, что-то выбрасывала в море из кастрюли, а её тонкая юбка высоко задралась, обнажая дородные белые ляжки.
    Глядя на всё это, продовольственник даже ошалел.
    Мысль о водке мгновенно испарилась.
    Вся кровь с шумом отлила вниз, переполняя пещёристые тела, а головка полового члена больно упёрлась в грудину.
    Решение созрело автоматически.
    Закрыв за собой дверь, и, на ходу расстёгивая брюки, продовольственник в два прыжка очутился у цели. Резким похотливым движением он прижал кокшу к переборке, чтобы та не смогла вылезти и, не давая опомниться, задрал ей юбку и спустил трусы.
    Остальное было делом техники.
    В то же самое время у стенки швартовался СКР.
    Онемевшая от неожиданности, девушка ожила и, в надежде обрести спасение, яростно замахала в его сторону руками, истошно визжа: «Помогите, насилуют!»
    Но шум работающих машин, постоянный ор с ГКП заглушали крики взывавшей о помощи кокши, поэтому её машущие руки расценивались не иначе, как искренняя радость от долгожданной встречи с вернувшимися в родную базу защитниками Отечества.
    Счастливые моряки тоже весело махали руками и что-то кричали ей в ответ.
    Всеобщая эйфория радости продолжалась минут десять.
    Наконец, закончив свои дела, продовольственник пулей вылетел с камбуза, и пока кокша вылезала из иллюминатора, пока приводила кое-что в порядок и озиралась — насильника уже и след простыл.
    Где искать его?
    Да и нужно ли позорить себя?
    Наверное, нет.
    И женщина, отряхнувшись, продолжила приготовление пищи.
    А продовольственник, дабы завершить свою миссию, дождавшись возвращения экипажа, как ни в чём не бывало, снова поднялся на корабль обеспечения.
    Купив пойла, он, вдвойне счастливый, вернулся на свой тральщик.
   
   
   
    ЗВЁЗДНАЯ ДОЛЖНОСТЬ
    Похож он был на макаку.
    Конечно, все мы произошли от обезьяны, разве кто спорит, и по логике вещёй просто обязаны напоминать своего далекого родича.
    Но не настолько же!
    И пускай ростом он был повыше, да и форму носил мичмана, а вот раздень его, разуй, посади в клетку — вылитая макака.
    Фамилия его была Кармалита.
    Поначалу он служил старшиной команды торпедистов. Но что с торпеды возьмёшь?
    И перешёл Кармалита в службу снабжения. Стал начальником продовольственной службы.
    О! Здесь для него был уже Клондайк!
    Тут его "сундучья" натура развернулась по-полной!
    Воруй, что хочешь!
    И он воровал!
    Воровал, но бумагу любил. Всё записано, всё списано, всё зафиксировано — не придерёшься.
    Не думаю, что теоретически он знал незыблемый закон экономики "товар-деньги-товар", но на практике это у него получалось здорово.
    Через год он вступил в кооператив на трёхкомнатную квартиру, через полтора — купил "Волгу".
    И всё это в застойные Советские времена.
    Жизнь даётся человеку один раз! И прожить её надо мичманом на должности начпрода. А на кого ты похож — на обезьяну ли, или на Алена Делона — это, на самом деле, до задницы. С лица, как известно, воду у нас не пьют!
   
   
   
    ПОМЫВКА
    На боевой службе раз в десять дней нас моют. Если, конечно, то, как это делается, можно так назвать.
    Ведь мытьё подразумевает под собой целый ритуал: огромное количество воды, парилочка, пивко... И всё без суеты, спешки, с чувством собственного достоинства. Красота...
    Но это в теории.
    А на практике — дефицит пресной воды не даёт фантазии разгуляться.
    Офицеры и мичмана разделись (без замполита, разумеется, замполиты вместе с нами мыться стесняются), зашли в душ и ждут.
    Ждут долго.
    —  Готовы? — наконец орут из ПЭЖа (пост энергетики и живучести).
    —  Готовы! — орут из душа синие от холода офицеры и мичмана.
    —  Даю воду! — снова орут из ПЭЖа.
    Но это пока слова.
    Ждём-с!!
    —  Пошла вода?
    —  Нет! — орём мы.
    —  Трюмные, ёб вашу мать, чего воду не даёте!? — это дежурный механик пробует рассердиться.
    —  Дали уже! — орут в ответ трюмные.
    В трубах раздаётся долгожданное шипение, бульканье.
    Все напряжены.
    Ждём-с!!!
    И вдруг из кранов нам на кожу летят брызги кипятка и пара. Мы отскакиваем. Слышится мат, проклятья в сторону механика. Появляются первые ожоги.
    Минуты три течёт вода. Кое-как все успевают намылиться.
    —  Все намылились? — орёт механик.
    —  Все! — весело отвечаем мы.
    —  Мойтесь! — благословляет механик и вода отключается.
    Моемся.
    Истошно трём себя мылом, мочалками, растирая на себе средиземноморскую грязь.
    —  Потёрлись? — вновь раздаётся голос сердобольного дежурного.
    —  Да! — орём мы в ответ.
    Ученные горьким опытом, ждём команды "Даю воду", чтобы вовремя отскочить от сосков. Но вместо неё мощная струя пара и брызги кипятка снова ошпаривают нас. Крики о помощи и нецензурная брань сливаются в единый ор.
    —  Мех, сука, ты чего не предупредил, что воду подаёшь!!!???
    Тот весело хохочет.
    Все смывают с себя грязь.
    —  Помылись все?
    —  Все!
    —  Отключаю воду!
    Вот и всё.
    Быстро, мобильно, но не качественно.
    Ведь люди в нашем государстве гораздо дешевле воды. Они всё вытерпят, всё вынесут и... вынесут тоже.
    Это там, за бугром за дискриминацию, за унижения можно в суд подать. А у нас — судьи кто? Ау у у у! Да нет их у нас.
    Ругнись крепко, выплесни адреналин и тем самым облегчишь себе душу. И полегчает. Аминь!!!
   
   
    НАЧАЛО
    —  Доктор, что ты мне принёс?
    —  Отчёт.
    —  Мать твою, я тебя спрашиваю не как это называется, а что за хуемотину ты мне подсовываешь?
    Вот уже с полчаса командир корабля, капитан третьего ранга, Жилин Александр Васильевич, дрючит меня, молодого офицера, на чём свет стоит.
    —  Товарищ командир, я проверил, всё сходится, — пытаюсь объяснить я, но всё впустую.
    —  Проверять ты будешь жену, когда с похода вернёшься. А мои мозги засирать не надо. Рано тебе ещё мне в мозги своё говно закачивать. Тут и без тебя полно тех, кому это по штату положено. Ясно?
    —  Так точно!
    —  Всё переписать и доложить!
    —  Есть! — ошалело рапортую и на автопилоте закрываю за собой дверь.
    Блин. Вот, паскуда. Я же всё проверил. Сажусь. Начинаю сверяться. Все ж правильно. Какого он хрена выпендривается? Ладно. Что там говорили: переписать и доложить? Будет сделано. Беру чистый лист бумаги и слово в слово, как под копирку, заново переписываю содержимое раздолбанного отчёта.
    Спустя час, набираюсь наглости.
    —  Прошу разрешения.
    —  Уже? — в голосе ни грамма человечности.
    —  Так точно! — протягиваю каракули.
    —  Ну-ка, ну-ка... А где старый вариант?
    —  Сжёг.
    Жилин долго и внимательно вглядывается в каждую строчку. Наконец, он довольно восклицает:
    —  Вот! Это — другое дело. Вас, молодёжь, пока не раздолбаешь, вы ж ни хуя и делать не будете, — и командир ставит на титульном листе свою подпись. — Так?
    —  Так точно!
    —  Послужишь с моё, лейтенант, сам каждую цифру жопой чувствовать будешь.
    С тем я и вышел.
    Служить оставалось ещё долгих 19 лет.
   
   
   
    ЖЕРТВА ЛЮБВИ
    Старпом Захаров был всегда задумчив.
    Да и будешь тут не задумчивым, когда женился на молодой. Тут не думать надо... И дрючил он нас, молодых офицеров, как-то нежно.
    Я только прибыл на корабль.
    Уже лейтенант, уже со стажем — как никак два корабля за плечами.
    Уже и голос прорезывается.
    Уже и писька иногда на службу стоит.
    Захожу к нему в каюту.
    —  Виктор Васильевич! В кубриках три, пять и семь приборка сделана плохо.
    —  Ни хуя себе, доктор! Где вас так учили обращаться к старшим?! — он оглядывает присутствующих. — В своей академии?
    Присутствующие тоже все капитан-лейтенанты. У всех даже лобок в ракушках, а у многих и выше.
    —  От основания флота Российского офицеры звали своих начальников только по имени и отчеству.
    —  Ты смотри, какой умный! Что ещё у вас?
    —  Вы не займёте мне 150 рублей?
    Он аж слюной захлебнулся. Брови поползли к затылку.
    —  Зачем тебе такие деньги, лейтенант?
    —  Мне командир сказал в отпуск идти, а денег нет.
    —  Первый раз вижу такого наглого офицера. Иди и не раздражай меня!
    Шли годы.
    С Захаровым мы уже пили из одной кружки.
    Солёные ветра носили нас по всему Средиземному морю, дубя кожу и закаляя нрав.
    И вот как-то пришли мы с визитом в Югославию в город Сплит.
    Старпом напокупал горы какой-то пахучей эссенции (видимо жена его любила кашеварить) и вечером мы вместе с ним сели пить «горькую».
    По чуть-чуть подливаем его дряни себе в «шило», перемешиваем и вперёд! Поначалу даже нравится. Потом чувствую — больше не могу. А старпом всё не унимается: «А теперь вот с этой, ну...». Эх! Как тут откажешь? Глаза от пития уже, как у чукчей после сна. Но... «всё пропьём, а флот не опозорим».
    Он мне о жене начал говорить. О том, как ему трудно. А кому легко? Покажите, кто мочится кипятком от счастья?
    Беседа прервалась далеко за полночь. И я пополз в каюту.
    К слову сказать, в этот день на наш корабль поселили жену военного атташе. Но я об этом не знал.
    А утром было что-то страшное.
    Такого жутчайшего похмелья до этого я не испытывал никогда.
    Болели даже ногти.
    Лучше бы я умер вчера.
    Будь проклят тот, кто первым придумал пить «шило»!!! А ещё на мне обязательный выход с моряками в город. Только к вечеру отхожу и вспоминаю о старпоме.
    —  А его сняли.
    —  Сняли??? Когда? За что?
    Оказывается, вчера, сразу после того, как мы с ним расстались, эссенция сильно стала давить старпому на яйца. Да и разговоры о молодой жене тоже лишили его сна. Он и решил открыться, излить душу жене военного атташе. А эта дура (ну дай защитнику, и дело с концом, не убудет — одним больше, одним меньше) возомнила из себя целку и ну орать на весь корабль. На этот визг сбежалось всё трезвое командование, плюс особый отдел, и Витю в считанные часы с удручающей характеристикой отправили на гражданском судне в Севастополь. Там для проформы попытали его маленько. Получил он со всех концов по выговору и был списан с плавсостава на берег.
    А все остальные, донельзя преданные Уставу и Присяге, так и остались бороздить необъятные просторы мирового океана.
    Если женщина на корабле — жди неприятностей. Это уж, как правило.
    Как пить дать.
   
   
   
    ЧЕЛОВЕК СЛОВА
    Командиром БЧ-4 (боевой части связи) на ЭМ "Благородный" был капитан-лейтенант Лёша Шеметюк — светловолосый рассудительный белорус.
    Он никогда не кричал, не выпячивал своё "Я", не искал ни с кем конфликта.
    Все его женщины, хотя он, по большому счёту, и не слыл бабником, были красивы и умны.
    Пил он в меру и всегда имел деньги.
    Форма его была чиста и безукоризненно выглажена.
    Такой вот образ.
    Были ли у него недостатки? Конечно, да.
    У кого их нет? Святых ведь людей не бывает.
    Но что особенно важно, Лёша был человек слова.
    —  Лёша, ты чего не женишься?
    —  Вот стукнет тридцать лет, тогда и женюсь.
    —  А на ком?
    —  На той, кто понравится в этот день.
    И вот оно наступило, его тридцатилетие.
    Утром мы, его друзья, вместе выпили по рюмке армянского коньяку.
    —  Ну, я пошёл, — сказал Лёша, слегка волнуясь.
    —  Удачи, — ответили мы ему.
    Шеметюк медленно двинул в сторону Большой Морской Севастополя. Стоял прекрасный летний день. Отдыхающих в это время года было огромное количество.
    Навстречу Лёше шли три девушки. Он остановился.
    —  Здравствуйте, девушка! Можно вас на секундочку, — обратился он к одной из них.
    Они отошли.
    —  Слушаю вас.
    —  Не могли бы вы оставить своих подруг и пойти со мной?
    —  Куда? Зачем?
    —  Вы мне очень понравились. Я предлагаю вам стать моей женой!
    Девушка зарделась. Она была явно не готова к такому повороту событий. Он не дал ей опомниться.
    —  А хотите, берите подруг. У меня сегодня день рожденье. Вместе пойдём в ресторан. Отметим это событие и нашу помолвку.
    Вскоре в ресторане все забыли о Лёшином дне рожденья и горячо обсуждали предстоящую свадьбу, которую молодые решили сыграть этой осенью.
    Учительница из Курска переехала в Севастополь, и, став женой моряка, родила ему двух прекрасных детей.
    Счастья вам, дорогие мои!
    И долгих-долгих лет жизни!!!
   
   
   
    ВАСЯНОВИЧ
    Капитан третьего ранга Васянович Николай Иосифович — командир БЧ-2 на эсминце «Благородный».
    Боевая часть большая, хозяйство огромное: пушки, РБУ (ракетно-бомбовые установки), пулемёты, боезапас, хранящийся в погребах, автоматы, пистолеты, гранаты и что-то ещё, о чем врачу знать совершенно не положено.
    Ранее Васянович служил на крейсере «Дзержинский». Но то ли развод, а офицеру-коммунисту это противопоказано, то ли пьянка, то ли ещё что, но с понижением он пришёл на «Благородный».
    Лет ему было далеко за сорок, и нам он казался бесконечно старым.
    Васянович страстно любил женщин, знал в них вкус, да и женщины никогда не отказывали ему в этом.
    Сход на берег был для него праздником.
    А что на берегу? Кабак, алкоголь — сколько выпьешь под хорошую закуску, очередная женщина, а Севастополь просто кишит ими. И не какая-нибудь, а красавица. Утром, понятно, похмельный синдром и возвращение на корабль.
    Наши каюты с ним разделяла переборка.
    Как правило, после длинного схода (суббота, воскресенье) он приходил часов в семь утра. Старые дрожжи ещё бродили в его голове. Он садился посреди каюты, закуривал «Приму» и начинал надсадно и долго кашлять. Так продолжалось минут пятнадцать.
    После прочищения таким образом мозгов, раздавалось следующее:
    —  Доктор!
    Я, зная, чем всё это обычно кончается, молчал.
    —  Доктор! Доктор, еб твою мать!
    Я упорно молчал.
    Он не выдерживал, вставал. Резким ударом в дверь открывал мою каюту и входил:
    —  Ты что, блядь, молчишь?
    —  Николай Иосифович, у меня ничего нет, — блеял я, зная, что он все равно не отстанет.
    —  Налей чуть-чуть.
    —  Ну, нет у меня.
    Он меня упорно не слышал.
    —  Налей. Для запаха.
    Терпение мое кончалось, я открывал сейф, наливал «шило» в стакан и запирал бутылку обратно.
    Довольный Васянович подходил к умывальнику, слегка разводил драгоценнейший напиток водой, выпивал, закуривал и начинал рассказ о том, с кем он провел ночь.
    И так повторялось бессчетное количество раз.
    А вся эта неприятность начиналась для меня с его надсадного кашля.
   
    ОТВЕТНЫЙ УДАР
    Штурман был в расстроенных чувствах. Его уже несколько дней мучил зуб. Таблетки не помогали. Он с трудом глотал пищу.
    —  Ну что, Николай, может, дёрнем его, — доктор искал работу.
    Молоканов скривился.
    —  Доктор, ты ветеринар, — вдруг изрыгнул он в атмосферу.
    Это было для начмеда сильнее пощечины. Но за словом в карман он никогда не лез.
    —  Потому что с тобой, скотиной, живу!
    Кают-компания весело заржала.
    Полемика с доктором всегда проигрывалась. Но её интересно было послушать.
    Ужин хаотично продолжался.
   
   
   
    БОРЯ МИШИН
    Начальник радиотехнической службы Боря Мишин, был рыхл, добр, не требователен к себе и подчинённым. Он был лейтенант, а лейтенант на корабле — это самое поганое звание. Его никто не любит, не слушается, да и сам он, в конце концов, перестает себя уважать. Но, удачно женившись, Боря сразу получил хорошую начальствующую должность.
    Должность большая, хозяйство большое и обязанностей много.
    Спал он всегда одетым, и как только по кораблю раздавалась команда: «Начальнику…» (а начальников на корабле всего двое — это начальник РТС и начальник медицинской службы), он срывался, как ошпаренный, и стук его ботинок удалялся по трапу. Но если после этого следовало «… медицинской службы прибыть на ГКП» (или ещё куда-то), он удручающе брёл назад в каюту и падал на койку.
    Он всего и всех боялся, даже себя, и никак от этого его нельзя было отучить.
    Возвращаясь после докования в Севастополь из порта Варна, Болгария, мы попали в девятибалльный шторм. Корабль пустой, без боезапаса, так как все снаряды и торпеды перед ремонтом сдали на склады Севастополя, и его болтало и крутило, как дерьмо в проруби. Это было что-то ужасное.
    Стояла глубокая ночь.
    Боря лежал на кровати, как всегда одетый и обутый (а вдруг вызовут). В его ногах, на вентиляционной трубе стоял огромных размеров фанерный ящик, доверху набитый книгами. Это я вёз их из загранки. Там имелась возможность купить всё, что издавалось в Союзе и считалось у нас большим дефицитом. Вес ящика был приличен.
    И тут корабль резко лёг на левый борт. С полок, со стола всё посыпалось на палубу, а через задраенный иллюминатор хлынула вода. Тут сквозь шум этого стихийного хаоса я услышал тихий жалобный писк:
    —  Ой!
    Я соскочил с верхней койки, крепко держась за поручни кровати, так как стоять на палубе было невозможно. Голова кружилась, и сильно тошнило. Но то, что я увидел, привело меня в бурный восторг. Я хохотал, как душевнобольной. Картина была потрясающей. На кровати виднелась одна голова начальника РТС, а сверху, от шеи до ног, на нём лежал ящик, доверху набитый великим наследием классиков и современников. Его руки и ноги были прижаты огромным весом, а сдвинуть в одиночку злосчастный ящик с себя он не мог.
    С большим усилием я освободил Борю из заточения.
    Но приключения с Борей всегда имели продолжения.
    Мишин постоянно носился по кораблю, как биллиардный шар по полю, обо все бился и был весь в синяках, постепенно превращаясь в один сплошной синий шарик.
    Как-то на наш корабль сел штаб бригады, что, собственно говоря, для офицеров равносильно катастрофе. Каюты освобождаются для старших «товарищей». И все расселяются по постам. И только доктор живёт как человек, хотя тоже переселяется, но в лазарет.
    Мишин с минёром поселились в гидроакустическом посту. Кроватью для себя он выбрал стол. А так как Боря был постоянно задрочен, то, принимая горизонтальное положение, мгновенно засыпал.
    Шло ПЛЗ — учения по противолодочной защите. Вся нагрузка, естественно, на РТС. Лодку надо найти и держать с ней радиолокационный контакт.
    Но прежде, чем держать этот контакт, эту лодку ещё найти надо.
    Вот тут-то и начинается истерия.
    Начальник РТС истекая потом, ищет вместе с лодкой пятый угол, бросаясь от одного к другому, от другого к третьему.
    В период затишья он спешит в пост, чтобы залечь хоть на секунду.
    Ночь.
    В посту темно, как у негра под мышкой. Борюсик, улучив минутку, лёг и мгновенно уснул. И только уши его не спят, ждут вызова на ГКП.
    Наконец эта долгожданная команда раздаётся.
    Со сна, не понимая, где он, Мишин резко встаёт. Внизу пустота (он же на столе). Потеряв равновесие, его тело падает на палубу и ударяется о сейф.
    Итог: раскуроченный пост, синяк 80х120 и… вечное стремление к совершенству.
    Больших звёзд тебе, лейтенант!
    Люби тестя, а он уж сделает свою дочь счастливой!
   
   
   
    ПРИРОДНАЯ НАХОДЧИВОСТЬ
    Югославский город Дубровник встретил моряков-черноморцев цветом многочисленных садов, теплой солнечной весенней погодой и каким-то чужим, но приятным запахом — запахом Адриатики, смешанным с ароматом бурно цветущей растительности.
    Встреча с землёй для моряка всегда праздник, а если эта земля ещё и чужая, то к этому присоединяется какое-то чувство таинственности.
    Но русский моряк и в чужом порту осваивается очень быстро. Природная скромность, сочетающаяся с такой же природной распущенностью, позволяет ему быстро пойти на контакт с любым человеком.
    Боевая служба приближалась к концу. Оставалось каких-то полтора-два месяца, и легендарный Севастополь примет уставших от службы и скитаний защитников Отечества. Поэтому запасы спирта только у командира и доктора. Все иные находились на голодном пайке.
    Но после первого же схода на берег вечером на глаза стали часто попадаться веселые мичмана.
    Купить спиртное в магазине они бы себе не позволили. Во-первых, скупы от природы, а во-вторых, стоило оно непозволительно дорого для нас всех.
    —  Откуда?
    Этим активно заинтересовались все. Ведь выпить для русского, все равно, что богомольному перекреститься.
    Первым благую весть принес начальник РТС Эдуард Хайкин, он же внештатный разведчик корабля.
    —  Мичмана нашли спирт в аптеке. Стоит он там очень дешево.
    Ну, какой европеец додумается купить спирт, чтобы его выпить. Это только у нас «шило» является эталоном всего спиртного.
    Скоро во всех аптеках Дубровника кончились запасы драгоценного зелья — он весь перекочевал на наш корабль.
    Служба продолжалась. Жизнь била ключом.
    И за дверьми кают снова слышались громкие голоса.
   
   
    АТОНИЯ
    Врачу в длительном плавании приходится заниматься всем — и прыщи давить, и зубы рвать, и раны зализывать, и пневмонии лечить, и хирургические операции делать, от вскрытия флегмоны и панариция до более сложных полостных. С годами он набивает руку и становится универсалом.
    Мичман Магдыч пришел в амбулаторию, как все истинно больные на корабле, после отбоя. Это «сачок» приходит утром, чтобы получить освобождение и потом целый день валять дурака. А здесь все нормально. Болит живот.
    Подробно расспросив больного и пропальпировав живот, стало ясно — аппендицит.
    На службе все необходимо докладывать по команде. Сначала идешь к командиру, который, в свою очередь, докладывает командиру эскадры, ну а тот, наверное, непосредственно на флот. Сверху начинают задавать «умные» вопросы, и на них, естественно, по-умному требуется ответить.
    Параллельно подготавливается операционная. На это дело тратится не менее полутора-двух часов.
    На эскадренном миноносце штатной операционной нет. Для этих целей предусмотрена мичманская кают-компания. В ней все моется, драится, чистится. Одновременно кипятятся инструменты, и готовится, что может потребоваться во время операции.
    Доктор на корабле один. А все его помощники — это люди, знающие о медицине либо понаслышке, либо из журнала «Здоровье». Самые одаренные являются родственниками медицинских работников, а отдельные имели счастье с ними переспать. Вот они-то и становятся ассистентами, а кто-то из моряков — за операционную сестру, ну а непосредственно подчиненный доктора на подхвате — укол сделать или пойти, куда пошлют. И всю эту свору нужно предварительно помыть, одеть и следить за тем, чтобы они что-то не цапнули своими стерильными руками, не поковырялись в носу или не вытерли пот.
    Наконец, высокое начальство, разрождается, дает «добро», и… операция начинается.
    Длится она, в среднем, час, а если кто-то из помощников упадет в обморок — полтора, а то и два.
    Обезболивание местное.
    Слава Богу, в этот раз всё прошло тихо-мирно: никто не падал в обморок, не чесал мошонку, все работали четко, слаженно и операция закончилась быстро.
    Магдыча переносят на койку.
    На живот грелку со льдом — так надо.
    Утром обязательный подъем в туалет (больной должен сходить по-маленькому), а затем полусладкий чай с сухариками.
    Всё послеоперационное время над страждущим колдует санинструктор. Он обязан четко выполнять рекомендации доктора.
    Я же с ассистентом, дежурным по кораблю и иными вениками иду пить «шило» — за здоровье пациента, свое и всех присутствующих.
    Доктор после операции герой. И на пике славы ему можно несколько дней игнорировать весь флотский распорядок дня.
    Так и сейчас.
    Проснувшись часов в десять, иду к больному.
    Магдыч улыбается, состояние бодрое.
    Утром, как положено, сходил в туалет. Все нормально.
    Пощупав живот, долго слушаю фонендоскопом перистальтику кишечника. Она отчего-то вялая. А это — гарантированное вздутие живота, за счёт гнилостных брожений, чего допустить никак нельзя, так как могут разойтись швы в толстой кишке.
    Об этом даже и подумать страшно.
    Начинаю волноваться.
    Что это?
    Из-за чего?
    Вроде бы кишечник сильно не травмировался. Откуда взялась эта атония?
    Уколы дают хотя и положительный, но слабый результат.
    На следующее утро принимаю довольно рискованное решение — надо чистить кишечник.
    Живот больного туго фиксирую простыней. Магдыч ставится в позу стартующего египтянина, и из кружки Эсмарха в него через заднепроходное отверстие вливаю воду.
    Посмотреть на это зрелище собирается масса народу.
    Бесплатный цирк!
    Весело всем. Хохот стоит дикий.
    Магдыч орёт, что его сейчас разорвет и с каждой новой каплей воды, попавшей внутрь, все сильнее и сильнее раскачивает морщинистой мошонкой.
    Деловито матерясь, делаю своё дело.
    Наконец наконечник извлечен и из ануса больного вырывается столб воды. Магдыч сидит над «уткой», олицетворяя собой скульптуру Самсона, обсирающего Дракона.
    Лишь после этой, несколько «фашиствующей» процедуры, кишечник, наконец, заработал и всё пошло на поправку.
    Как показало расследование, утром к Владимиру пришли друзья — мичмана. Для больного друга они принесли яичницу из десяти яиц, горячий, только что испеченный хлеб и банку куриной тушёнки. Магдыч все это с аппетитом съел, что и явилось причиной к развитию заболевания.
    Дежуривший у больного санитар мало того, что все видел, он ещё и не противился этому.
    А чтобы впредь такого не допускалось, пришлось настучать ему по дурной башке.
    Иногда такие методы воспитания более действенны, чем повторенные в тысячный раз слова.
    А мичман Магдыч поправился и уже через десять дней заступил дежурным по низам.
   
   
   
    ТРУСЫ
    К молодому матросу Зеленому, из трюмной команды, приехала тетя.
    Этот матрос прослужил на корабле без году неделю и был до неузнаваемости зачуханый.
    Помыли его, приодели и отпустили до утра для общения с родственницей (надо сказать, эта тетя была не просто тетей, а ещё каким-то большим начальником).
    Вроде бы все сделали хорошо, но и у хорошо есть обратная сторона.
    Нагулявшись вволю по красавцу Севастополю, родственники пришли в гостиницу. Настало время отхода ко сну.
    —  Раздевайся, Витенька, ложись спать.
    А Витенька мнётся. Что-то не раздевается.
    И тут выясняется, что у него нет… трусов.
    Ну, нет — и нет. Посмеялись, забыли. С кем не бывает?
    Но если бы всё закончилось так просто, не было бы этой истории…
    Корабль жил своей обыденной жизнью, как вдруг… громом средь ясного неба по кораблю прозвучали четыре длинных звонка — на борт прибыло высокое начальство.
    Вышеупомянутая тётя (как потом выяснилось) с теми вонючими трусами, а точнее с их отсутствием, дошла аж до штаба флота.
    И вот помощник командующего — целый контр-адмирал (!!!) самолично явились разбираться по факту вопиющего безобразия.
    И пошла жара!
    В кают-компании: командир, замполит, секретарь парторганизации, то бишь я, командир БЧ 5, его зам, командир группы, старшина команды, командир отделения, короче, все от мала до велика.
    Разбор краток. Вывод лаконичен — все мудаки, дебилы, бездельники, тунеядцы. Никакой работы с личным составом не проводится, контроля нет и т.д. и т.п.
    Наказание следует одно за другим, как под копирку — десять суток с содержанием на гарнизонной гауптвахте. Гарнизонная гауптвахта экстренно освобождается для доблестного экипажа эсминца «Благородный». На «губу» сажают мгновенно разжалованных старшин и мичманов.
    Когда «губу» забили под завязку, настала пора выговоров и строгих выговоров. Венцом же всего этого раздолбона было объявление кораблю десять суток организационного периода. А оргпериод — это всеобщий сухостой и онанизм без схода на берег кому-либо.
    Человечность и гуманизм, в виде увольнения моряка до утра, с той поры командиром корабля были категорически запрещёны.
    Но ещё долго «Благородному» икались эти трусы — этот весьма немаловажный атрибут формы одежды военного моряка Краснознамённого Черноморского флота!
   
   
   
    ЛЖЕГЕРОЙ
    Море сильно горбатило.
    А эсминец «Благородный», этот труженик моря, следил за американской эскадрой.
    Качало прилично.
    Я, как всегда, «штормую» в койке.
    Входит санинструктор.
    —  Товарищ старший лейтенант! В санчасть матрос пришел. У него живот болит.
    —  Положи в лазарет, пусть полежит. Есть не давать.
    —  Похоже, что у него аппендицит.
    Вот это новость!!!
    Вот это «счастье»!!!
    Да, если уж не везет, то не везет по-черному.
    Поднимаюсь.
    Тошнота подступает к горлу.
    Точно, аппендицит. И клиника выраженная. Терпеть нельзя, надо оперировать.
    Пока доклады, пока мытье кают-компании, стерилизация и все прочее, что требует подготовка к операции, я принимаю «Аэрон», да не одну таблетку, а две. Ну, чтоб надежнее. Он блокирует слюно- и слизеотделение. Во рту становится сухо, как в финской сауне — слюны нет вообще, и язык еле шевелится.
    Впрочем, не об этом.
    Все готово.
    Больной на столе, ассистенты помыты, одеты. Инструментарий кипит — осталось выложить его из стерилизатора на стол, самому помыться, одеться, и можно начинать.
    Стерилизатор весело пыхтит на холодильнике.
    Все ждут: больной со страхом, ассистент с любопытством, а для остальных операция уже привычное дело.
    И только я протягиваю руки, чтобы взять раскалённый аппарат, как в это время корабль резко меняет курс и ложится на правый борт. Стерилизатор сползает и падает мне на ноги. Крутой кипяток выливается на голени и стопы. Ноги мгновенно покрываются огромными пузырями. Жуткая боль обожженного тела отодвигает морскую болезнь.
    Но ведь ещё есть больной!
    И оперировать его нужно безотлагательно — клиника растет.
    Собираю с пола разлетевшиеся хирургические инструменты, со слезами на глазах мою их и снова ставлю на два часа стерилизоваться. А потом в одном халате, босиком, весь обожженный, делаю аппендэктомию.
    Это подвиг?
    Не знаю — не мне судить!
    Просто прооперировал и все. Сколько их ещё, таких операций было? А что ожоги — с кем не бывает. Заживет.
    Ты делал свою работу. Ты, преодолевая собственную боль, вернул больному здоровье.
    А где же были те, кто оценивал этот труд, те, поставленные партией контролировать весь ход боевой службы?
    А они рапортовали: мы прошли, мы выполнили, мы отстреляли, мы прооперировали, мы выпустили, мы приняли столько-то человек кандидатами в члены КПСС. И получали за это звания, награды, привилегии.
    Мы!!!
    Ну да Бог им судья.
    Не все же герои — герои.
   
   
   
    БОЛЬ УТРАТЫ
    Боевая служба катилась своим чередом и ещё не успела надоесть. Всего только месяц, как мы вышли из Севастополя, и два, как я вышел из отпуска.
    Наступил День Военно-Морского флота.
    Средиземное море было слегка горбато, но командир Средиземноморской эскадры обошёл на катере все стоящие в точках корабли, поздоровался с выстроенными по этому случаю экипажами и поздравил их с праздником.
    Праздничного настроения не чувствовалось. Хотелось куда-то уединиться, и я сел в кают-компании, где днём всегда пустынно.
    Решил перечитать «Войну и мир» Л.Н. Толстого. Но что-то не читалось.
    Зашёл командир. Я поднялся.
    —  Ты что, доктор, здесь сидишь?
    —  Да вот, товарищ командир, решил почитать. Здесь никто не мешает.
    —  У тебя всё в порядке?
    —  Вроде нормально, товарищ командир, — ответил я, пожав плечами.
    День прошёл как-то бесцветно. Ко мне, что было неестественно, никто не приходил, и все как бы избегали встречи со мной. Да и меня, собственно, ни к кому не тянуло.
    Наступило утро. Всё как всегда. Малая приборка, завтрак, подъём флага. Я собираюсь на политзанятия. И вдруг по кораблю раздаётся команда: «Начальнику медицинской службы прибыть в каюту командира корабля». А я что-то должен был ему представить, какой-то документ, но его не сделал. Иду по трапу, лихорадочно придумывая правдоподобную версию, почему, и следом клятвенные обещания, что не позднее, как сегодня к вечернему докладу, всё будет представлено.
    Постучавшись и спросив «добро», вхожу в каюту командира корабля.
    —  Заходи, Александр Витальевич.
    С ним в каюте сидит замполит Мохорт Александр Михайлович.
    —  Товарищ командир! Капитан Финогеев по вашему приказанию прибыл.
    —  Читай, Александр Витальевич, — зам протягивает лист радиограммы.
    «Дорогой Сашенька! Умерла наша мамочка. Крепись. Целую тебя. Галя».
    Я никогда в жизни так не плакал. Из моих глаз ручьями текли слёзы. Просто физиологически невозможно себе представить, что у человека они могут вырабатываться в таком количестве. Я ничего не видел, ничего не соображал.
    Как? Как это могло случиться? Ведь два месяца назад мама меня провожала на поезд. Было всё хорошо. И вроде бы она не болела, ну давление кое-когда подскочит. И на пенсию только ушла, строя грандиозные планы на будущее. Что произошло?
    Воспитывался я в женском обществе. Мама, бабушка и тётя были для меня всем. Отец ушёл, когда мне было три месяца. Жили мы тяжело, на одну мамину зарплату, и, можно сказать, очень бедно. Отчего, наверное, у меня до сих пор сохранилась природная доброта, сопереживание чужому горю и человечность, редкие для сегодняшнего времени качества. Пройдя через нужду, ценишь то, что тебе дали родные и близкие. Понимаешь, что они сами, недоедая, учили меня, присылали изредка 10 рублей, хотя я и был противником этого. Десять, а ведь были и такие, кому приходили сотенные переводы. Но эти заканчивали, как правило, всегда плохо, как бы долго и высоко их не поднимали родительские руки.
    Мама была честнейший человек и коммунист с большой буквы. Но в нашем государстве честность никогда не поощрялась, и эти люди, отдавая всё на благо строительства Великой Родины, зачастую находились в тени и пребывали в нищете. Ну, такая была у нас страна, таким было государство рабочих и крестьян.
    —  Иди, Александр Витальевич. Только без глупостей. На политзанятия не ходи. Их за тебя проведут.
    Я спустился в каюту. Позвал своих боевых товарищей. Мы молча выпили.
    Оказывается, телеграмма пришла ещё вчера, но командир предупредил весь экипаж, чтобы мне не говорили, не омрачали праздник. Но сердце-то не обманешь — оно и в праздник любую беду почувствует.
    Потом пошли томительные месяцы ожидания. Вестей с берега не было. Что там на родине? Как жена, дети? Они же остались у мамы.
    Жена посчитала, что вдруг телеграмма не дойдёт или её не передадут, и решила меня больше не беспокоить. В те далёкие времена связь осуществлялась только посредством писем. А их-то не было.
    Спустя три месяца, когда корабль пришёл на межпоходовый ремонт в Севастополь, я на неделю уехал к себе на Родину, в поселок Беково Пензенской области, чтобы поклониться своей дорогой и любимой мамочке, почтить ее память.
    Боль утраты до сих пор гложет сердце. Как бы там ни было, а сын не приехал, проводить мать в последний путь. Время такое было, служба была такой.
    Вечная тебе память, Зоя Николаевна, Царствие тебе Небесное и земля тебе пухом!
   
   
   
    ИНИЦИАТИВА
    Для корабля бич — это тараканы, крысы и политработники. Если с первыми двумя хоть как-то можно бороться, то с последними бессмысленно. Исход в этой борьбе предначертан практикой — либо ты спиваешься, потому что тебя просто-напросто затрахает эта воронья стая, либо ты попадаешь в психушку и уходишь с флота с желтым билетом.
    Поэтому любимым коньком для командования есть борьба с грызунами и насекомыми руками врача.
    —  Доктор! Тараканы (или крысы — все зависит от ситуации) по кораблю пешком ходят! Вы думаете о чем-нибудь?
    —  Думаю, — звучит глупый ответ.
    —  В субботу проведите ученье по уничтожению … (того или другого, опять же в зависимости от ситуации).
    И начинается дикая подготовка к историческому мероприятию. Пишется план учения — без плана-то как уничтожить эту гадину? Никак! Мероприятие забивается в корабельный план.
    И вот наступает долгожданная суббота.
    Жилые помещения, боевые посты очищаются от нехитрого скарба, делается лёгенькая приборка, после чего с автомаксами там появляются люди гуманной профессии и заливают выделенное пространство хлорофосом.
    Увы, но итог всегда один.
    Долбаные тараканы так уже адаптировались к покушениям на их жизнь, что все эти химикаты для них, что духи для мужика. После проведенных экзекуций они только интенсивней начинают размножаться.
    С крысами проще: варится каша, в нее кладется отрава, и вся эта ядовитая смесь в изобилии раскидывается по шхерам.
    Результат немногим лучше, но стопроцентный эффект снова не достигается — крысы продолжают ходить по кораблю.
    Как-то раз жарким-прежарким летом в Средиземном море я самостоятельно решил потравить крыс (а то их, правда, ну очень много было), забыв, что инициатива, особенно на флоте, была, есть и всегда будет наказуема.
    Но эта заповедь мной была забыта. И принятое решение претворилось в жизнь.
    Спустя неделю весь корабль погрузился в зловонье.
    Одним из таких мест, где не только жить, но и находиться рядом было невозможно, являлась каюта моего лучшего друга Саши Пушкина.
    Там концентрация трупного запаха перекрывала предельно допустимые дозы в несколько раз.
    А жить-то надо.
    Целыми днями Шурик ходил по кораблю с дезодорантом и прежде чем зайти к себе в каюту, он зажимал нос, приоткрывал дверь, просовывал в щель руку и выпускал внутрь полфлакона пахучего содержимого. Только после этого появлялась возможность хоть как-то там находиться.
    Так продолжалось три недели.
    Конечно, благодарность от командования я не получил, а вот упреки сыпались, как из рога изобилия.
    Иногда чертовски хочется сделать хорошо, а получается… ну, вы знаете, как.
    После вышеописанного моего «героического» поступка командованием корабля надолго были забыты и крысы, и тараканы.
    А насчёт политработников, то их-то травить совсем занятие бесполезное. Ведь они, как головы Лернейской гидры, плодятся, многократно опережая рост грызунов и тараканов.
   
   
   
    ПОЖАР
    Пожар на корабле — это что-то ужасное. Задымленность помещёний наступает мгновенно. А если ещё и гаснет свет, тут наступает полная задница.
    Обычные противогазы от угарного газа не спасают, а индивидуальных средств защиты почти нет. А даже если они и есть, то работать в них можно от десяти до пятнадцати минут, максимум.
    И гибнут парни чаще от угарного газа, нежели от пламени.
    Пожар на БПК «Комсомолец Украины» случился под утро. Начала тлеть ветошь в трюме. Дым окутал весь корабль.
    В таких условиях и организовать борьбу за живучесть, и потушить очаг возгорания очень сложно.
    На близстоящих кораблях тоже сыграли тревогу.
    Со своим подчиненным прибегаю на «Комсомолец».
    Поскольку все помещёния из-за дыма не пригодны для работы, пост медицинской помощи разворачиваю на юте.
    Выносят двух без сознания старшин. Это разведчики очага пожара.
    Одним занимаюсь я, другим местный начмед, старший лейтенант Сурков. У обоих старшин — отравление угарным газом.
    Чтобы не западал язык и не качать кислород в желудок, пришиваю его к нижней губе.
    Все запасы кислорода уходят на спасение жизни моряка.
    Когда из госпиталя пришла машина, мой пострадавший пришел в сознание, задышал.
    А вот второй погиб, погиб из-за неправильной тактики врача. Жаль парня. Наверное, и его можно было спасти.
   
   
   
    СТАРПОМ
    Старпом Яковлев появился на нашем корабле в Средиземном море, на боевой службе, после того, как бывший старпом Захаров неудачно хотел поиметь жену атташе, а та, то ли от нахлынувшей в пятьдесят лет страсти, то ли спросонья, стала кричать, чем вызвала ненужный шум. И Захарова ближайшим транспортом отправили в Союз.
    А так как корабль без штатного старпома, тем более на боевой службе, не может существовать, прислали капитан-лейтенанта.
    До этого Яковлев был где-то штурманом, но, удачно женившись на дочери помощника командующего, резко пошёл в гору.
    Красив Саня был лишь душой. Внешне же его данные растворялись в серой однородной массе. Крупная кость, обросшая толстым слоем сала, делали его огромным. Лицо одутловато, гоголевский нос, полное отсутствие талии, слегка висящий живот и срезанная задница — вот та картина, которую он, собственно говоря, представлял.
    При полном параде он ещё смотрелся, а вот в море, в шортах — это была карикатура.
    По природе он был ленив. Страстная любовь поспать, явно, мешала ему служить.
    Но высокое положение жены в генеалогическом древе не позволяло командиру и, особенно, «душелюбу» замполиту, поставить его на место, хотя покрикивать на него они и покрикивали.
    Яковлев и сам порой тоже кричал на подчиненных, но кричал нехотя, с ленцой, потому как кричать было нужно, ведь должность собачья, а собака должна, обязана лаять, а не скулить.
    Первые дни на него без восхищения нельзя было смотреть. Он выходил на послеобеденное построение в шортах, которые висели на нем как на сучковатой палке. Спина была изрыта складками от одеяла, а рука постоянно тянулась к заднепроходному отверстию, чтобы почесать его. Видимо плавящийся жир раздражал анус. А из строя слышались выкрики: «Лови её, лови! Глубже пихай!», ну или что-то подобное другое.
    Саню это нисколько не смущало. Он отрешенно стоял на юте, с полуоткрытым ртом слушая командира. Создавалось такое ощущение, что его сейчас нет на этом месте, а присутствовал лишь фантом, эфемерное тело.
    Но с годами он окреп, возмужал, стал командиром, закончил академию, развелся с привилегированной женой и завершил свою службу на далеком Тихоокеанском флоте, где и оклад был повыше, и алименты побольше.
   
   
   
    ЗЕМНЫЕ ЛЮДИ
    Для своей должности он был беспредельно добр.
    Старпом — это цепная собака, которая постоянно, по делу и без дела, брешет и даже иногда больно кусает.
    Яковлев Александр Николаевич тоже брехал, но как-то не страшно. Ну и на его человечность экипаж отвечал тем же. Это, конечно, сильно раздражало замполита, но… дела делались, грубых нарушений воинской дисциплины не было, и с этим приходилось мириться.
    Я с ним жил, как, впрочем, и со всеми, в мире и согласии. Между нами была негласная дружба, поскольку дружба начальника и подчиненного в вооруженных силах не практикуется и даже вредна для обеих сторон.
    Как только дежурный по кораблю зычно произносил: «Команде, руки мыть! Бочковым построиться, шкафут, левый борт», в дверь старпома стучали.
    —  Да, — говорил сосредоточенно старпом.
    Стук повторился.
    —  Да, — снова говорил старпом, решая какую-то свою глобальную задачу.
    За дверью молчали.
    Стук повторялся в третий раз и, не ожидая запланированного матерного сленга, начмед, то есть я, открывал дверь.
    —  Прошу добро, — и я заходил в каюту.
    —  Что тебе, доктор?
    Я молчал.
    —  Что ты хочешь? — незло хмурил брови Яковлев.
    Молчание было моим ответом.
    —  Как ты меня, доктор, заебал. Закрывай дверь.
    Дверь замыкалась. Старпом открывал сейф. На устах сияли улыбки. В стаканы наливалось «шило», слегка разводилось и выпивалось. Тепло доброты и умиления разливалось по нашим здоровым молодым телам. И мы молча шли на обед в кают-компанию.
    Так повторялось изо дня в день, из года в год.
    Чем-то наши души были близки. Мы просто были земные люди.
    И к службе относились инертно. За что иногда она нас шлепала по заднице.
   
   
   
    ПОДПОЛКОВНИК
    Когда корабль стоит у стенки (у причала), душевное настроение у экипажа приподнятое. Всегда можно найти предлог сойти на стенку, покурить, поболтать с корешами и даже выпить пива.
    Этот день был необычайно красив и располагал к лени. Командир и зам ушли на катере на флагманский корабль на подведение итогов, старпом, по доброте душевной, не любил напрягать себя и других. И корабль накрыло маревом всеобщего похуизма.
    Вот и долгожданная команда по кораблю: «Команде обедать!».
    Офицеры дружно собрались в кают-компании. Ведь голод не тетка. Входит старпом и царственным жестом приглашает к столу. Слышна веселая перебранка, стучат вилки и зубы, мечутся вестовые.
    Все как всегда!
    Вдруг открывается дверь, …и входит армейский подполковник. Входит молча. Ни «Здрасьте», ни «Приятного аппетита» — это для земных офицеров верх совершенства.
    Он молча проходит до середины кают-компании, слегка задерживается, что-то соображая, а потом, минуя свободные места замполита и особиста, садится на место командира корабля. Воцаряется жутчайшая тишина.
    Ведь место командира свято!
    Даже командующий, даже главком, эти отпрыски Ушакова и Нахимова, никогда не занимают командирское кресло. Оно, как царский трон, принадлежит только одному.
    И если бы в данный момент вдруг наступила ночь, то это не вызвало бы такого всеобщего внутреннего возмущения.
    —  Ни хуя себе! — это наш артиллерист Васянович выражает свое негодование.
    И тут старпом, этот святой человек, поворачивается ко мне, выдвигает вперед свою могучую челюсть и, брызжа от этого мне в лицо флотским борщом (дал Бог соседа), говорит сакраментальную фразу, от которой мои редкие волосы зашевелились:
    —  Доктор, кто это?
    —  А я откуда знаю? — от возмущения спазм сжал глотку.
    —  Ну, это же ваш…, — и он многозначительно поглядел на мои красные просветы на погонах.
    Я поперхнулся, глаза покрылись слезами, лицо покраснело, как при апоплексическом ударе. Слов от возмущения не было.
    Тут раздались по кораблю три звонка — на борт прибыл командир корабля.
    Шевченко Григорий Николаевич слыл человеком прогрессивных взглядов. В нем не было гонора самодура и напыщенного павлина. Он ценил исполнительных и был строг к нерадивыми, но всегда оставался человечным.
    Быстрым шагом он входит в кают-компанию.
    Традиционное: «Приятного аппетита!».
    Все наши взоры устремлены на командира.
    Что будет дальше? Жутко интересно. Неординарная ситуация всегда привлекает к себе внимание.
    Наконец, его глаза округляются. Он резко останавливается, шея и лицо багровеют.
    Ни слова не говоря, разворачивается и на выходе бросает старпому:
    —  После обеда зайдите ко мне!
    Нам это, что валидол сердечнику!
    Это значит, что старпома будут дрючить. Не все-то нас.
    Проведенное расследование показало, что никто: ни дежурный по кораблю, ни дежурный по низам, ни вахтенный у трапа — не могли ответить, кто это был, и как эта сухопутная сволочь попала на боевой корабль.
    Естественно, вся вахта была снята с дежурства и пошла череда оргмероприятий.
    И марево всеобщего похуизма унесло легким бризом.
   
   
   
    ЕСТЬ
    Самое тоскливое — это когда после построения экипажа оставляют офицеров и мичманов. Повторяется то же самое, что было сказано до этого, но только на более «интеллектуальном» уровне.
    Что-то смешное шепчу соседу.
    Старпому Яковлеву это тоже дико осточертело, но должность обязывает, и он изображает из себя глашатая революции.
    —  Доктор!!! — голос театрально суров.
    —  Я.
    —  Не «я», а «есть».
    —  Есть?
    —  Да, есть, товарищ капитан!
    —  Есть, ¬- говорю я, выходя из строя, и направляясь с юта в сторону кают-компании.
    —  Доктор!
    —  Я.
    —  Вы куда?
    —  Есть.
    —  Что есть?
    —  Пока не знаю, но согласно меню-раскладки: первое, второе и компот.
    Строй оглашается диким хохотом. Смеётся и старпом.
    —  Товарищ капитан! Встаньте в строй.
    —  Есть.
    —  Е-е-е-есть, — машет он головой.
    Уставная мысль сбита. Говорить уже ничего не хочется, и нас распускают. Хотя и до этого все мы давно распущены.
   
   
   
    УМЕЛЕЦ ИЛИ СПАСЁННАЯ КАРЬЕРА
    Танкер подошел к эсминцу.
    Заправка в море — дело обычное. Без заправки жизнь боевого корабля недолговечна и бессмысленна.
    По шлангам закачивают в трюм мазут и пресную воду.
    Вместе со шлангами передают и пакет документов, в которых фиксируется количество полученных на борт воды и мазута. Они скрепляются печатью и возвращаются обратно на танкер.
    Таков порядок.
    В этот день всё шло, как всегда.
    Заправка близилась к своему логическому завершению.
    Вдруг старпом, Яковлев Александр Николаевич, занервничал — документы ещё не готовы.
    Печать, как и всё самое ценное, старпом держал у себя в сейфе, а ключ от него он потерял.
    Это грозило большим раздолбоном!
    Боцманы с ломами в срочном порядке скопились в каюте Яковлева.
    Предстояло просто-напросто вырвать эту дверь. Бог с ним, с этим сейфом!
    Приборщиком каюты у старпома был матрос Сопеску с БЧ-3, торпедист. Он был по-молдавски хитёр и отличался жуткой скрытностью.
    —  Товарищ капитан-лейтенант. А что это вы собираетесь делать? — спросил он.
    —  Не видишь, что ли? Дверь у сейфа ломать будем!
    —  А можно я попробую? Только вы выйдете все из каюты.
    —  Нет у меня времени на твои эксперименты, — лихорадило старпома.
    —  Разрешите! — не унимается матрос, — Буквально пять минут.
    Махнув рукой, старпом приказывает всем выйти, затем выходит сам.
    Через три минуты дверь каюты распахивается, и улыбающийся Сопеску указывает на сейф.
    —  Ну!!!??? — старпом кипел от нетерпения.
    —  Открыл.
    —  Да??? У тебя что, ключ есть?
    —  Никак нет! Это я своим методом.
    Репутация была спасена. Печать поставлена, документы переданы на танкер.
    Замок на сейфе поменяли.
    Но Сопеску от приборок в каюте старпома отстранили от греха подальше. Как говорится: «От добра добра не ищут». С таким талантом много беды можно наделать. Ведь в сейфе не только печать, но и секретные документы со спиртом хранились. И ключ от него должен быть только у одного человека — старпома.
    Как же всё-таки богата на таланты земля наша.
    И если одному на ней назначено изобретать замки, то другому сам Бог велел их открывать. Каждому — своё!
   
   
   
    КОСЯК
    До самого горизонта Средиземное море окрасилось лазурью. Как будто старательная хозяйка выгладила его утюгом — ни единой складочки. Благодать. Лишь Солнце своими жало-лучами плавит наш, стоящий на якоре, эсминец.
    После обеда что-то не спалось. То ли подушка окаменела, то ли нервы расшатало этими красотами. Ведь даже красота, порой, выводит из себя от частого ее созерцания. А уж мы так много раз бывали в бескрайних морских просторах, что этой красоты насмотрелись до отрыжки.
    Обуреваемый мыслями о земном рае, а рай земной олицетворялся нами всегда с женщиной, поскольку женщина имеет то, чего нет у нас, мужчин, я, облокотившись на леера, закурил. И вдруг вижу идущий на глубине огромный косяк рыбы. Море из бирюзового цвета превращается в серебристое.
    Вот это действительно красиво!
    А когда военный корабль стоит на якоре, то в определенные приказом часы проводится профилактическое гранатометание против ПДСС (противодиверсионных сил и средств).
    Зная эти нехитрые флотские премудрости, я поднимаюсь на мостик. В кресле дремлет старпом Яковлев. Вахтенный офицер, Саша Пушкин, на другом борту курит.
    —  Санечек, — говорю я своему лучшему другу, — давай гранату швырнем, смотри сколько рыбы.
    —  Не время. Иди, спроси у старпома.
    Я подхожу к дремлющему старпому:
    —  Николаич! Смотрите, какой косяк рыбы идет, давайте бросим гранатку.
    Старпом приоткрывает глаз и вместо ответа на мою просьбу спрашивает:
    —  Доктор! Вы почему на ГКП находитесь без головного убора?
    —  Александр Николаевич! Внизу косяк рыбы! Сейчас уйдет! Давайте гранату бросим.
    —  Пушкин!
    Подходит Саня. Для него морская стихия — что для птиц небо.
    —  Есть, товарищ капитан-лейтенант!
    —  Который час?
    —  Тринадцать пятнадцать.
    Старпом поудобнее усаживается в кресло, закуривает.
    —  Ну что? — говорю я.
    —  Ты слышал, который час.
    —  Ну и что, рыба уйдет.
    —  Все, пошел на хуй.
    —  Николаич..., — не сдаюсь я.
    —  Иди к командиру. Даст добро, бросим.
    —  А где он?
    —  Отдыхает.
    Жажда приключений побеждает страх получить внеочередную пиздюлину.
    Робко стучу в дверь командирской каюты и тихо прошу добро войти.
    —  Что тебе, доктор? — заспанным голосом спрашивает командир, Шевченко Григорий Николаевич.
    —  Товарищ командир! Внизу идет огромный косяк рыбы, разрешите бросить гранату. Без вас старпом не может.
    —  А который час? — будто это ему так важно.
    —  Половина второго.
    —  Скажи старпому, что я разрешил. Только пусть запишет, что бросил в указанное время.
    Вбегаю на ГКП.
    Старпом уже встал, закуривает вторую сигарету. Пушкин что-то пишет, но явно не стихи.
    —  Командир разрешил, — кричу я.
    —  Что орешь? Экипаж разбудишь!
    —  Его пушкой не разбудишь. Давайте быстрее кинем.
    Яковлеву явно нравится, когда его упрашивают.
    —  Доктор, ты можешь заебать мёртвого. Как тебя командир на хуй не послал? Пушкин, неси гранаты.
    Прозвучало два взрыва. Но косяк как шёл, так и шёл. Ни одна рыба не всплыла. Видимо, шли они на приличной глубине. Вновь мои благие намерения не увенчались успехом. И только море продолжало радовать истосковавшуюся душу своей сказочной красотой.
   
   
    ОБЕСПЕЧИВАЮЩАЯ СМЕНА
    Корабельная жизнь построена таким образом, что на корабле всегда остается обеспечивающая смена из офицеров и мичманов.
    Самый обеспечивающий из офицеров — старпом, ему даже Устав запрещает длительно пребывать на берегу, так как это несовместимо с его службой.
    Самый сходящий, конечно, замполит. За сутки он так утомит себя идеями наследников коммунистической идеологии и утопического социализма, что возникает слабость во всех членах и даже, начинает болеть голова, что свидетельствует о наличии в черепной коробке мозга. Но как только его нога с трапа ступает на причал, симптомы недомоганий стихают, а за КПП проходной и вовсе проходят.
    Вроде бы, как и не было этих идей.
    В обеспечивающей команде доктор всегда со старпомом.
    Итак, совершена малая приборка, проведена вечерняя проверка, поставлены задачи по контролю за несением вахты и порядком на корабле, и, наконец, отбой.
    Ещё до команды «Отбой» доктор уже в койке. Горит ночник, раскрыта книга. И вроде бы все заботы ушли на четвертый план.
    Но это обманчивое ощущение. Через десять-двадцать минут слышен по трапу топот спускающихся башмаков, раздается стук в дверь и входит рассыльный или вестовой.
    —  Товарищ капитан! Вас вызывает старпом в кают-компанию.
    Зная, чем это заканчивается, начинаю сопротивляться.
    —  Передай старпому, что меня в каюте нет.
    Уверенный в том, что рассыльный скажет, что доктор в каюте и лег спать, жду второго вызова, который следует, буквально, через три минуты.
    Я упорно сопротивляюсь.
    Заканчивается это одним. По трансляции идет команда, а она идет по всему кораблю, и уж от нее скрыться нельзя: «Начальнику медицинской службы прибыть в кают-компанию офицерского состава».
    Проклиная всё и всех, спускаюсь с койки, одеваюсь и поднимаюсь в кают-компанию.
    Сигарета в зубах и идиотская улыбка старпома полностью кончает моё, ещё не до конца упавшее настроение.
    Это означает, что надо играть либо в домино, либо в «шеш-бэш».
    —  Садитесь, — широкий жест в сторону стола.
    —  Я не хочу.
    —  Садитесь, иначе накажу.
    —  Но я не хочу.
    —  Так, все! Никаких пререканий!
    Мне несут чай. Предлагается сигарета.
    Я неохотно сажусь. И игра начинается.
    Сигаретный дым окутывает играющих, выедая глаза и хрипя в их легких.
    И это до часа или двух ночи.
    Потом я начинаю ныть.
    В конце концов, старпом сдается и милостиво отпускает меня.
    А утром дурацкий вопрос:
    —  Доктор, где вы были по подъему?
    —  Я не слышал команды.
    —  Я тебя накажу когда-нибудь.
    —  Есть!
    Надо всегда соглашаться. И краткое «Есть!» — именно то слово, которое служит примирением в сложных военных вопросах.
    Вот и ещё один день прошел. И как гласит крылатая матросская поговорка: «День прошел и хуй с ним!».
    Что день грядущий нам готовит…
   
   
   
    ЯКОРЬ
    Эгейское море всегда «горбато». Не помню, чтобы когда-то на нем был штиль.
    Ветер, шторма.
    То тише, то сильнее.
    Но чтобы штиль — не помню.
    Эскадренный миноносец «Благородный» снова несёт боевую службу.
    Его можно встретить и у берегов Сирии или Испании, Италии и Франции. Да где его только не носило.
    Но в этот раз его забросило к берегам Греции.
    Экипаж готовится к посещению Югославии. А это — покраска (покраска — любимое занятие у моряков, и нет ничего на свете страшнее, чем моряк с кисточкой, ибо он красит все, что попадается ему на глаза, и все ходят в краске, сыпля проклятьями в атмосферу), помывка, наведение всеобщего порядка.
    Спускается ночь.
    Экипаж отошёл ко сну, чтобы завтра с новым остервенением приняться за дело.
    А ветер всё усиливается.
    Надвигается шторм.
    Обычно, с усилением ветра корабль снимается с якоря и начинает штормовать, то есть идти против волны. И сколько длится шторм, столько он и штормует.
    Но в этот раз или что-то отвлекло командира, или он по привычке понадеялся на русский авось, не знаю, но корабль, прикованный могучим якорем к грунту, продолжал болтаться, как дерьмо в проруби.
    И вдруг корабль лег на волну, резкий рывок… и рвётся якорь-цепь.
    Да-а-а.
    Потерять якорь, да к нему ещё метров шестьдесят якорь-цепи, всегда считалось позором у моряков. Это не борт пробить, а потом заварить его. Это якорь потерять.
    Через неделю заход в иностранный порт и отменить его уже нельзя. Без якоря — позор на весь мир.
    И вот в штаб флота идет телеграмма ЗАС. В ответ ебуки с пожеланиями счастливого плавания.
    В Севастополе срочно на плавтранспорт «Память Меркурия» грузится якорь, 120 метров якорь-цепи, и тот идет к нам на помощь.
    Когда два корабля сошлись, уже спустилась глубокая ночь.
    Наверное, чтобы нашего позора со спутника не видели.
    Кто же его днем собирается показывать?
    И началась перегрузка.
    А море уже пять-шесть баллов. Шутка ли?
    Условия работы — адовые. Если один корабль стоит на пике волны, то второй идет вниз.
    И вот, когда якорь-цепь уже заняла свое место и была заведена на шпиль, и когда якорь уже вроде бы был передан, «Благородный» совсем неблагородно лег носом на борт «Памяти». Леера срезаются, как бритвой, шлюпка раздавливается в щепку.
    Слава Богу, мы его не перевернули, и не было человеческих жертв!
    А спустя отведённых семь дней, наш экипаж с усердием мял ногами благодатную югославскую почву.
    Визит прошел, как было доложено в верха, с оценкой «отлично».
   
   
    КОРАБЛЯДСКАЯ ЖИЗНЬ ИЛИ ЧЕРНЫЙ ЗАМПОЛИТ
    Эскадренный миноносец «Благородный» был на Черноморском флоте ездовой собакой. Где ни дыра — там «Благородный».
    За свою шестилетнюю службу на нем я более четырех лет провел в море.
    Боевая служба сменялась дежурством по флоту, а выходы на выполнение каких-либо задач, или обеспечение выполнения тех же задач другими кораблями — это уж святая обязанность.
    Этот эсминец был как атомоход. Заправят его мазутом, и пошел вон, солнцем политый, обдуваемый всеми ветрами.
    А люди?.. Кто о них тогда думал?
    Это все на бумаге, в Кодексе семья была ячейкой коммунистического общества, а на самом деле наши духовные руководители на все это дело насрали огромную кучу, не забыв сверху сахаром посыпать.
    Ты коммунист — вперед!
    И не стонать!
    Что?
    Семья не может в Севастополе квартиру найти? Плохо ищет.
    А ты служи! И через 12-15 лет обязательно получишь свое жилье. Но не как идеологи партии трёх-четырёхкомнатную, а одно-двухкомнатную… и тоже не стонать.
    О тебе позаботились.
    И красный билет с барельефом великого Ленина обязан согреть тебя и в море, и на берегу. И если не со своей, то непременно, с чужой женой.
    Длительность пребывания в море — редкая смена офицерского состава, а их на корабле было восемнадцать человек (я здесь не учитываю офицера особого отдела, он был девятнадцатым, в задачу которого входило наблюдать и пресекать, короче — искать шпионов) на более чем триста человек экипажа, «притирали» офицерский корпус, отчего кают-компания была сплоченна и дружна.
    Получалось, что и радости, и горести приходилось делить на всех.
    Но если учесть, что пять человек не несли ходовой вахты, то какая нагрузка оставалась остальным девяти-десяти человекам.
    Из этих пяти — замполит и доктор вообще не несли никакой вахты. Но если у доктора ещё была кое-какая работа, ну там прыщ выдавить или аппендицит вырезать, то пропагандисты светлых Ленинских идей так их исчернили, что стали проповедовать кривду вместо правды. Эти, Господи прости, комиссары, ничего не понимая в корабельной жизни, лезли всюду, мешая и ища криминал. Недаром народ сложил анекдот про замполита, который попал в плен к врагу и через какое-то время пишет письмо в родную часть: «Ребята! Учите матчасть! Здесь очень строго спрашивают».
    Если для нормального человека грязь — это действительно грязь, то для политработника грязь — это самое светлое пятно. Это был их двигатель к вершине, путь к Парнасу. И чем больше ты ее нашел, чем больше ее принес в политотдел, тем ты лучше и краше.
    Когда я вспоминаю эти холёные без морщин и усталости лица, меня просто выворачивает, и я забываю, о чем хотел написать. И все-таки ещё два слова об их «отцовских» отношениях с личным составом. Ведь каков лозунг командира: «Делай, как я», а замполита: «Делай, как я сказал».
    Так вот, это, блядь, холёное, переспавшее тело, идущее с высоко поднятой головой, отражая солнечные лучи от гладко выбритого лица, вдруг, прерывая ход своих светлых мыслей, ну, конечно же, о том, как корабль сделать лучшим на флоте, волевым усилием пытается изобразить боль на лице и изрезать его же морщинами, похожими на след от сабельного удара, останавливает куда-то по делам бегущего моряка и задает очень важный, политически важный вопрос. Вопрос, влияющий на выполнение всех боевых задач, поставленных кораблю:
    —  Почему не бриты?
    А когда ему бриться, если вахта четыре через четыре, если в это время ещё нужно пожрать, сделать приборку и хоть полчаса поспать.
    Но вопрос задан и требует неотлагательного ответа.
    Ответа нет. Одна задроченность видна в глазах этого несчастного моряка.
    Губы зама вытягиваются в тонкую линию, слышен шип гюрзы:
    —  Через пять минут ко мне в каюту с командиром отделения. Вы поняли меня? Не слышу!
    —  Есть, — с дрожью в голосе говорит уже готовый описаться матрос.
    И начинается двух-трехчасовый разбор вышеупомянутого преступления. Ведь скучно, ох, как скучно жить, ни хера не делая. А показать, что скучно — это всё равно, что поссать на греющий тебя огонь.
    Идут к замполиту командир отделения, затем старшина команды, затем командир группы и, наконец, командир боевой части. И все это методично, с глубоким знанием партийно-политической работы и идеологии.
    Жизнь в боевой части останавливается. И насрать, что корабль следит за американским авианосцем или ищет подводную лодку. Этого всего для «Черного» замполита не существует.
    Сорвут задачу — на партсобрание.
    Выговор одному, строгий — другому, на вид — третьему, мичмана лишить тринадцатого оклада, командира отделения разжаловать.
    Вот это работа!
    Смотришь, а на груди уже медаль «За боевые заслуги» и квартиру обещали дать побольше, а то трех комнат явно не хватает. Негде подумать о светлом будущем. Глядишь — и звезд на плечах прибавилось.
    И вот компромат собран. С чистой совестью и чувством выполненного долга замполит поднимается на мостик к командиру корабля. А там — жизнь кипит. Что-то снимается, что-то передается. Команды одним, распоряжения другим, донесения в эскадру. Командир — это та ось, вокруг которой крутится боевая подготовка и служба. Кроме, естественно, замполита. Он-то думает, он тоже умеет думать, что он ось и что все крутится вокруг него. Блаженный, что возьмешь.
    Прерывая цепь событий, зам выкладывает командиру: и накопленный материал, и с кем он провел беседу, и какие оргвыводы нужно сделать.
    И это все тогда, когда стопорится носовая машина, сигнальщики не увидели новую цель, радиометристы не произвели вовремя доклад, корабль противника увеличил ход, прекратилась подача пара на камбуз и срывается обед, отчего-то обесточен левый борт. И так дел невпроворот, и командир, как Зевс, изрыгает на всех молнии, а тут ЧП — небритый матрос!!! Послать бы с превеликим удовольствием этого замполита на «переделку» к матери или ещё куда подальше, но нельзя. И у тебя, командир, партбилет, и твоя карьера тоже зависит от этого недоумка, этого членососа.
    И вот замирает жизнь на ГКП (главный командный пункт). Уже командиру не до пара и не до электриков. Только бы не упустить противника. Внимательно выслушивая этот «понос», отдаются нервные команды на руль и в машину.
    Наконец, все это командиру надоедает, а показать нельзя. Отдается команда вахтенному офицеру: «Старпома ко мне!». А старпом только сорок минут назад передал управление кораблем командиру и пошел покемарить.
    Но какой может быть сон, если матрос не брит!
    —  Старпом! Займитесь боевой частью (и называется цифра). Там у них конь не валялся.
    И пошло, и поехало.
    Злой, даже очень, что его разбудили, старпом строит боевую часть и полчаса объясняет нерадивому личному составу, приукрасив свою речь всеми имеемыми и не имеемыми идиоматическими выражениями, о том, что такое воинская служба. Наконец, запал выпущен. Ещё пятнадцатиминутная накачка офицеров и мичманов.
    Уж если встал, нужно обойти корабль, проверить, как несется служба в других БЧ, как организована приборка, не спит ли, ненароком, врач… и вот уже надо идти менять командира.
    А «Чёрный» замполит, сытно пообедав, а если вдруг продолжит сосать под ложечкой, вызовет продовольственника, и тот принесет в каюту дефицита, ложится в люлю и спит, пока не проснется, а, проснувшись, снова идёт на охоту.
    Спи, спи, мой дорогой, вечно спи.
   
   
   
    УЛЫБКА ИУДЫ
    Меня всегда поражал никогда не улыбающийся рот замполита. То ли это паранормальное явление природы, то ли при выпуске из училища методом зомбирования убирают ее, одно из чудеснейших проявлений широты души человечества, улыбку.
    Ходят замполиты, как будто только что ёбнули под одеялом (чтоб, не дай Бог, никто не увидел) рюмочку уксуса. А на шару для них и уксус мармеладом кажется.
    Губки — как куриная задница. Если что-то и перданёт ими, так это лозунг к первомайской демонстрации, взятый из газеты «Правда».
    Фуражка вечно скосоёблена на левый бок, чтоб мыслям светлым не мешать.
    И все, что они сделали бесполезного в жизни — написали два-три письма матери, законспектировали «Капитал» Карла Маркса и выступили, блистая красноречием, на партсобрании.
    Ну почему природа берет на такую работу уёбков? Или эти особи не нужны природе, она отвергает их от себя? Или это люди тьмы?
    В рассказах А.М.Покровского почти все замы какие-то убогие и безрогие существа. Целуй их в грязный пупок и радуйся.
    Может это специальная селекция замов-подводников? На надводных кораблях это монстры. И все козлы! Тут они, как личинки в говне. И никому не дают слово сказать, ибо ОНИ всегда правы! И неправыми ОНИ быть не могут. И офицеры ходят у них в пасынках. ОНИ — мысль. ОНИ — проводники великих идей в жизнь. А старпом может у них и эксцентриком, и клоуном на дроте поскакать.
    ОНИ никогда не моются с офицерами, а тем более с мичманами. У них залупа по другому устроена, дырка с боку и глянец не тот, не как у людей.
    Обычно это бывает так. Выспавшись за день до отрыжки, они ДУМАЮТ:
    —  Что бы ещё сегодня полезного сделать? А не помыться ли?
    По телефону набирается ПЭЖ (пост энергетики и живучести):
    —  Это зам. Кто на вахте?
    —  Старший лейтенант Винокуров.
    —  Винокуров! На душ подай горячую воду.
    Никто обычно не противоречит и, по команде «Есть!», подается вода.
    Но здесь все иначе, от Винокурова может прозвучать следующее:
    —  Товарищ капитан — лейтенант! Воды на корабле мало.
    Вот тут-то и начинается истерика. Куда это вы, суки, воду дели? Замполит не помыт, а экипаж чай пьет?
    —  Командира БЧ-5 ко мне!
    И потекла политработа, полилась политбеседа.
    В конце концов, на пять минут, а там, где пять, там и двадцать, включают ему воду. И это многочленное животное смывает с себя тоску.
    И рождаются у него новые, грандиозные планы о пополнении домашней библиотеки за счет нового корабельного фонда и списывая его томами классиков марксизма-ленинизма, обеспечение семьи продуктами питания из корабельной провизионки и краской для ремонта из боцманской кладовой. И все это делается с очень серьезным лицом, выражающим непримиримую ненависть к империализму.
    У нас на эсминце, как спускаться в четвертый кубрик, была раздвижная дверь, ведущая в офицерский коридор. А находилась она аккурат напротив замовской каюты. Так он ее на замок приказал закрыть. Мешала она ему своим скрипом думать и спать. А вот на аварийный выход ему было глубоко насрать. И вся эта борьба за живучесть — удел других, а забота зама — вовремя проинформировать высокое начальство о том, что сделано на корабле под его руководством, решить семейные и квартирные вопросы и с чистой совестью на берег сойти.
    Так что замы на надводных кораблях были чисто звери.
    Ну а если уж вдруг нервным тиком скосоёбило рот замполита, знай — пришёл твой пиздец. Если не заебёт, то задёргает насмерть.
    Бойся этой улыбки Иуды.
    Замполит хорош в двух случаях: либо когда он спит, а ещё лучше — когда он мертв.
   
   
   
    МАНДОВОШКИ
    Секретарь комсомольской организации эскадренного миноносца «Благородный» лейтенант Басов был тих и незаметен, чем вызывал частые недовольства у замполита.
    Заму что нужно?
    Информация.
    А если её нет, нет и партийно-политической работы.
    А нет глубокого проникновения в массы, нет и никакой боевой подготовки.
    Разве можно с отличной оценкой выполнять стрельбы или ставить мины, не зная исторических значений съездов КПСС?
    Нет! И ещё раз нет!
    Ну а Басов слабо работал с народом, отчего головы моряков были забиты не цитатами Брежнева и Ленина, а анекдотами про Чапаева и Анку с матерными словами.
    А это антипартийно.
    И вдруг Басов заболел. День лежит, второй, третий.
    Ну, лежит и лежит, не обращается к врачу. Что лезть в душу?
    И вдруг замовскую голову осенили думы о подчиненном:
    —  Доктор, что там с Басовым?
    —  А что там с Борисовым?
    —  Не я вам должен об этом говорить, а вы мне. Что не ясно?
    —  Сейчас выясню, товарищ капитан-лейтенант.
    Спорить бессмысленно.
    Иду в каюту к комсомольцу.
    Тот лежит, накрытый шинелью.
    Температура тридцать восемь и четыре.
    ОРЗ!
    Пишу диагноз в медкнижку, выписываю продовольственный аттестат и направляю его в госпиталь.
    Спустя какое-то время высшее медицинское начальство стало ко мне сексуально домогаться. То один дрюкнет, то другой, а то и хуже.
    Что случилось?
    Оказалось, доктор Финогеев неправильно поставил диагноз, не осмотрел больного перед отправкой в лечебное отделение, как того требуют законы пропедевтики внутренних болезней, а доверился словам больного.
    Этот проклятый Басов хватанул где-то на берегу мандовошек и нет, чтобы сказать об этом доктору (я бы, конечно, содрал с него бутылку, но тайну-то сохранил), этот недоумок с идеями утопизма проник в светлую душу санинструктора и выпросил у того серно-ртутную мазь, намазался ею, сколько не жалко, и получил серьезное отравление ртутью.
    Не знаю, скончались ли от нее мандовошки, но вот я до конца года был у всех на языке. Правда, надо отдать им должное, политработники и словом не обмолвились, ведь, пусть и паршивый, но их собрат заболел «неприличной» болезнью.
    Прошел год, и все забылось.
    Но вот я ещё помню протекшее сквозь пальцы дармовое «шило».
   
   
   
    БОЕВОЙ ЛИСТОК
    Одним из видов партийно-политической работы является наглядная агитация.
    Здесь тоже десятки всяких прибамбасов: и стенгазеты, и плакаты, и лозунги, и боевые листки, и ещё что-то, о чем я даже не слышал вообще.
    Это один из способов угнетения и закабаления замами командиров боевых частей.
    Ведь что для зама главное? Разобщить офицеров, поссорить их, разбить на удельные княжества, то есть принцип: «Разделяй и властвуй» для них является обязательным атрибутом в профессиональной карьере.
    Чем лучше этот принцип работает, тем быстрее зам движется по служебной лестнице.
    Боевой листок.
    Для тех, кто далек от флота, как я от космоса, хочу объяснить, что он представляет собой лист бумаги в четверть газетного листка, сверху которого написано: «Боевой листок», нарисованы силуэты солдата, летчика, моряка и что-то типа танка, самолета и корабля.
    Вроде бы не солгал.
    В начале учебного года в группах и командах избираются, я ещё раз подчеркиваю, избираются, редакторы Боевых листков. Они закрепляются приказом по кораблю.
    Чувствуете, как серьезно?
    Редакторы… Приказом…
    И вот — цирк начинается. Точнее, не уезжая, продолжается.
    Контроль за всем возлагается, естественно, на командира боевой части.
    Ну, не зам же и его сателлит, секретарь комсомольской организации, будут это делать?
    Они проверят и накажут нерадивых.
    Естественно, что редактор — не «годок» (ему ли, в самом деле, всякой хернёй страдать?), а молодой моряк.
    В службах и командах это обычно какой-то представитель многонациональной Средней Азии, плохо владеющий русским языком.
    Как часто надо было выпускать этот Боевой листок, я, честно, что-то подзабыл, но раз в месяц — точно, плюс к великим праздникам и по случаю выполнения кораблем боевых задач и, естественно, к началу нового учебного года и завершению старого.
    То есть, грубо, в год таких листков должно быть не менее двадцати.
    Моряку Боевой листок по большому счету до задницы — творческие дарования ни на флоте, ни в армии не служат. Они к восемнадцати годам становятся калеками, и добрые дяди из военкоматов признают их не годными. Кому юродивый нужен? С ним все мучаться будут. Пусть уж на гражданке поживет маленько, да сам и помрет.
    Но на вольных хлебах это тело вдруг резко начинает поправляться, а, имея на руках «волчий билет», уже никак не может попасть в армию. И от этого вынужденно «страдает» всю жизнь, расшатывая свою, и без того расшатавшуюся, нервную систему.
    Итак, цепь событий от идеи к творческому завершению идет по следующему сценарию.
    Заместитель вызывает к себе первого комсомольца. Он его слегка «дрючит». Но это носит, в первую очередь, воспитательный характер.
    Вы видели, как кошка дрессирует своих котят? К первой мыши она никого не подпускает. Рычит и бьёт нахальных по морде. Затем с аппетитом съедает её. Вторую отдает котенку и следит, как он себя с ней ведет. И если плохо, то тот снова получает тумака и лишается деликатеса.
    Вот так, приблизительно, и здесь.
    Решая какие-то важные для корабля проблемы (неважных проблем у них не существует), зам морщит череп и поднимает очень актуальный вопрос:
    —  А что там у нас с Боевым листком?
    Это удар ниже пояса. Комсомолец краснеет. Пишет «умную» мысль в блокнот.
    Вызывается комсомольский актив. Это уже моряки повзрослее, поопытнее.
    С ними секретарь комсомольской организации не жует сопли. Он на коне! Он лидер!
    —  И последнее, — резюмирует секретарь, — завтра в кубриках должны висеть Боевые листки. Тема: «Мой корабль — мой дом».
    Дружный ропот в народе не находит отклика.
    Актив расходится по кубрикам. Везде разговор приблизительно одинаков.
    —  Душара, бля, иди сюда! Завтра чтобы висел Боевой листок. Вот тема, — и ему под нос суют нужную бумажку.
    Редактор лепечет, что ему ещё красить в трюме, стирать рабочее платье, заступать на вахту, делать приборку и ещё тысячу чего-то, что положено делать молодому.
    —  Меня это…, — и активист доходчиво, с помощью флотского сленга, объясняет обалдевшему моряку, как это все его не колышет.
    В придачу редактору дается агитатор, который тоже выбран коллективом и утвержден приказом и который слабо представляет, что и кого должен агитировать.
    И вот два задроченных службой моряка, абсолютно не представляющих себе, как корабль может быть домом, в творческих муках рожают небылицу. Фантазия не выходит дальше переборки кубрика.
    Но к пяти утра листок всё же висит на переборке. Час, оставшийся для сна, пролетает секундой. Сон настолько глубок, что команда: «Подъём!» творческой молодежью не слышна.
    Никого абсолютно не интересует этот Боевой листок. О нём уже и забыли. А редактор и агитатор получают свой заслуженный подзатыльник.
    Хуже всех, естественно, представителю среднеазиатской пустыни. Он далек от понимания не только, что такое корабль, но и слабо представляет, что такое дом.
    Мысль, не пробив черепной коробки, гаснет, и голова гулко падает на листок, лежащий на столе.
    Слюна, вытекающая изо рта, чертит свои фантазии на бумаге.
    Утром комсомольский активист сильно гневается, а сын пустыни ищет пятый угол и завидует мертвым.
    Часов в десять секретарь комсомольской организации корабля обходит кубрики. Цель — наличие Боевых листков. Именно наличие, а не содержание, потому что этот бред вообще никто и никогда не читает. Главное, чтобы стояла сегодняшняя дата.
    И вот — кубрик № 3. Кубрик службы снабжения.
    Боевого листка нет.
    Сразу к заму.
    По кораблю звучит команда: «Помощнику командира корабля по снабжению прибыть в каюту заместителя командира корабля по политической части».
    Помощник, ничего не подозревая, входит в каюту. Сорок минут ему объясняют, что такое Советская власть и что теперь с ней будет после того, как в его подразделении даже конь не валялся.
    С разорванным очком помощник несется в рубку дежурного:
    —  Службе снабжения построиться, шкафут, правый борт!
    Пятьдесят семь минут помощник, вспоминая русскую мать и тыча виртуальным членом во все виртуальные дырки личного состава, объясняет до хрипоты своему многонациональному личному составу сложившееся взрывоопасное положение на земном шаре.
    Обалдевший от этого и осознавший всю нестабильность политической обстановки личный состав, с криками «Банзай!», проводит разъяснительную работу с редактором, агитатором и активом.
    Актив, понимая, что если через тридцать минут не будет Боевого листка, разразится третья мировая война, диктует брату по оружию о доме и о корабле.
    Через час пошли доклады.
    Всё и все успокоились.
    Политработа временно прекратилась.
   
   
   
    ШТУРМАН
    Штурман Коля был человеком особым, хотя и не очень многогранным. Женился он много раз (некоммунистам это позволялось). И всегда женился на женщинах с ребенком. Сердцу, конечно, не прикажешь.
    Второе и обязательное его правило: в Новогоднюю ночь предпочитал переспать с новой женщиной, что, естественно, служило поводом разлада в семье, а порой и очередным разводом.
    Третье — он был немногословен, но и не замкнут.
    Четвертое — он курил самые дешевые сигареты и предпочитал шмурдак хорошим спиртным напиткам. Спирт в счёт не входил. Коля его просто обожал.
    Ну, и пятое — у него просто жутко пахли ноги.
    То ли оттого, что мать-природа начудила? То ли оттого, что его Х-образные конечности глубоко вросли в задницу? Не известно. Но запах был настолько жуткий, что не гасился ничем. А единственный способ освобождения от него — ампутация — применять как-то не хотелось.
    Однажды Коля пришёл к очередной женщине.
    Сидят они за столом и, как водится, что-то пьют, чтобы быстрее подойти к традиционному сексу. Тут она ему и говорит:
    —  А вы, наверное, Коля, не женаты?
    —  Нет. А почему вы спросили?
    Боже, на «вы» перед предстоящей оргией со стонами и частыми вздохами. Советский ренессанс.
    —  Просто у вас ноги… как бы сказать… пахнут.
    Ей, естественно, хотелось добавить слово «очень», но, вспомнив о девической скромности, она его опустила.
    На брошенное замечание, Коля жутко покраснел (от этой привычки он не смог избавиться никогда).
    Так он и шел по жизни от женщины к женщине со свое бедой.
    А что ноги?
    Не отрубать же!
    И за порогом их не оставишь.
   
   
   
    ХВОРОБА
    Саша Пушкин, командир ГУАО (группа управления артиллерийским огнём), любил болеть. Не потому, что он не любил службу, а просто сам процесс похода в поликлинику был им возведён в ритуал.
    Он тщательно брился, гладился и, взяв под мышку медицинскую книжку с записью врача об очередной консультации с очередным специалистом, самодовольно шёл к сходне.
    Но ему часто дико не везло. Его всегда кто-нибудь из начальников встречал на юте.
    —  Пушкин! Вы куда?
    —  В поликлинику.
    —  Что случилось?
    —  Да вот …
    И Саша рассказывал о симптомах, поселившихся в его истерзанном организме.
    —  Вам дробь сходу.
    —  Почему? Меня доктор направил.
    —  Вам «добро» болеть на корабле.
    И Шурик с проклятьями возвращался в каюту. Но прежде он заходил к врачу, будил его (это происходило всегда в послеобеденное время) и, закуривая сигарету, отчего спать не представлялось возможным, начинал рассказывать, какие все мудаки и сволочи. Вылив желчь и лишив доктора сна, он уже точно шёл к себе, раздевался и мирно засыпал.
    А когда наступал вечер, все его болезненные симптомы исчезали, и он шёл на сход. Хотя берег он тоже не жаловал. Шурик всегда ждал, когда же мы снова уйдём в море на боевую службу, где он, наконец-то, мог почувствовать себя человеком.
   
   
    ИСКОПАЕМЫЕ
    Трудно представить человека, который бы с удовольствием шёл в море на боевую службу.
    Море — это бесконечные лишения, тяжкий ратный труд, отрыв от всех прелестей жизни и непрерывная служба. Служба до умопомрачения, до тошноты.
    Море для гражданских моряков — это способ зарабатывания больших денег, что уже компенсирует многое. К тому же здесь почти нет бесправия, что так же немаловажно. А наличие особей другого пола позволяет периодически попарить кочан и спустить пары.
    На военном же флоте психо-эмоциональной разгрузкой служат душещипательные беседы с замполитом да красочные фантазии онанизма.
    Саша Пушкин любил боевую службу, длительный отрыв от главной базы, шторма. В этом он находил даже какое-то особое упоение.
    В базе что?
    В базе для него была полная тоска. Там раз в неделю дежурство по кораблю, причем каждое дежурство Сашу за что-либо снимали, в тот же вечер он снова надевал повязку на руку и старался уже дежурить добросовестно. И самое счастливое время — это когда он передавал повязку новому дежурному, и они шли на доклад к старшему помощнику.
    Подчиненный личный состав требовал к себе постоянного и пристального внимания. Если ему его не давали, он начинал нарушать Устав и воинскую дисциплину. Ну а так как Саша не любил свой личный состав, то и в ответ имел от него постоянно одни проблемы. За это Пушкина дрючили все, от командира боевой части до замполита, что тоже не повышало настроения.
    А бумага?
    Она же просто съедала бедного Сашу. Планы, учения, летучки, политзанятия, тактическая подготовка, самоподготовка, журналы боевой подготовки и ещё сотни никому не нужной макулатуры. Бумаги ради бумаг, без которых сход на берег будет запрещён.
    Зачем стоять в базе, если не пускают на берег? Жизнь без этого теряет всякий смысл.
    Но вот в длительном плавании Пушкин расцветал.
    Весь личный состав расписан по постам, несет вахту. Все заняты, шалить некогда. Да и у самого не жизнь, а рай — отстоял вахтенным офицером четыре часа, а следующая вахта аж через шестнадцать часов. И поспать можно, и отдохнуть, и «шила» выпить.
    А бумага?
    Кому она нужна в море? И без нее корабль хорошо идет. Вот в базу придем и все напишем.
    Есть ли моряки, которые не любят берег?
    Есть!
    Только встречаются редко, как ископаемые.
   
   
   
    ПОКЛОННИК БАХУСА
    Саша Пушкин любил выпить.
    Но пил не до скотообразного состояния.
    В питие он видел своеобразную прелесть, красоту. При этом всегда смаковал. А чутье на выпивку у него было огромное, просто звериное.
    Соберутся офицеры в каюте, тихо сидят, чтоб начальство не услышало, и вдруг:
    —  Тук, тук, тук…
    —  Пушкин пришёл. Ну его на…
    А Саша выводит свою трель.
    Этот стук может продолжаться и пять, и десять минут, пока не откроют дверь.
    —  Докторинчик, открой. Я знаю, что ты здесь.
    Приходится открывать. Каюта замполита рядом. А это опасно.
    Пушкин входит с улыбкой во все лицо.
    —  Заебениваете?
    —  Тихо, Шура. Зам услышит.
    Он весело рыкающе смеется, наливает «шила», выпивает и закуривает.
    Общество вынужденно мирится с новым нахлебником и трапеза продолжается.
    И где бы не собирались офицеры, их всё равно вычислял Саша.
    Однажды он был жутко обижен. Это была, наверное, его единственная обида на весь мир.
    Сидим мы как-то в каюте Юры Винокурова, играем в шеш-бэш и, как водится, пьем «шило», ведя непринужденную беседу. Тут снова знакомый до боли, до ненависти стук. На сей раз не открывали долго. Но и терпению приходит конец, Винокуров прячет «шило» и вместо неё ставит бутылку с водой, открывает каюту и зло смотрит на Пушкина. Его глаза блестят.
    —  Заебениваете? — произносит традиционное Саша, подходит к умывальнику, замечает бутылку, и радостное благодушие переполняет его душу.
    Пушкин наливает содержимое бутылки в стакан, слегка разбавляет водой и на выдохе выпивает. Секундное замешательство, лицо резко краснеет, брови собираются у переносицы, и, изрыгая нецензурные проклятия, он собирается покинуть наше недостойное общество.
    Юра молча достает подлинник и возвращает его на стол.
    Лицо Саши резко преображается, и улыбка снова украшает его лицо. Но он осторожен. Сначала нюхает содержимое и, убедившись, что это не обман, становится прежним — мягким и доступным.
    Надо сказать, Пушкин пил не только «шило», но и все его производные.
    В далёком Кронштадте, куда мы попали, обогнув матушку Европу, его страстью и новой любовью стал портвейн, и пил его Саша в неимоверном количестве.
    Однажды, поздним вечером, я увидел знакомую тень у проходной завода.
    —  Докторинчик, — проревел Пушкин, — взял сейчас на грудь восьмисоточку! — и он весело рыкающе засмеялся.
    С одной стороны здорово, что боги Олимпа придумали веселящий напиток, но никогда нельзя быть его рабом. Мозг должен всегда трезво и четко мыслить, даже находясь в пьяном состоянии. Ибо от веселящего рая до падения в ад всего один шаг. И не дай Бог никому его сделать.
    Саша был любителем. Им он, слава Богу, и остался.
   
   
   
    …А ФЛОТ НЕ ОПОЗОРИМ
    При нахождении корабля в иностранном порту, каждый офицер выводит в город пятерку моряков. Ну и чтобы никто не позволил себе выкинуть на берегу, на глазах у иностранцев что-нибудь наше, эдакое, в каждой пятерке есть «шестерка». Списки эти готовятся заранее замполитом и особистом.
    И вот корабль в югославском порту Дубровник.
    Осмотрев достопримечательности, мы с Пушкиным решаем заглянуть в маленький ресторанчик. Попросив кого-то посмотреть за нашими подопечными, заходим в него. За столиком сидят 3-4 посетителя и, мило беседуя, пьют из «наперстков» бренди. Так они могут сидеть и час, и два.
    Подойдя к стойке бара, просим налить бренди и нам. Бармен берет два таких же малюсеньких стаканчика, но Саша, остановив его пальцем, просит налить ему в большой, двухсотграммовый стакан. Бармен наливает и с любопытством смотрит на Пушкина.
    Разговоры за столом замолкают, и взоры обращаются в нашу сторону.
    Оттопырив мизинец, Саша торжественно поднимает стакан и с достоинством опрокидывает содержимое себе в рот.
    Бармен, ошалев от увиденного, быстро набирает в стакан минеральной воды и подает ему.
    Но Шурик делает останавливающий жест, мол, «не запиваю», и достает деньги.
    В зале раздаются хлопки одобрения и восхищения. Бармен показывает, что денег не надо. Это за его счет.
    Пушкин благодарит по-английски, и мы уходим.
    Настроение Александра приподнято демонстрацией мощи советского моряка.
   
   
   
    А ГДЕ ПАПА?
    Малые дети до того привыкают, что их папа постоянно на службе, что присутствие отца в доме никак ими не воспринимается.
    Мы с женой пришли в гости к моему лучшему другу, Саше Пушкину. Они снимали квартиру в Кронштадте.
    Когда наши семьи вместе, у нас нет закрытых тем. Рот не закрывается ни у одних, ни у других ни на минуту. Совместная служба сделала нас и наши семьи больше, чем родными.
    Мы сидим за столом. Дочь Пушкина — на руках у Светы, жены Саши, а его сын — у него.
    —  А где у Бори носик? — ласково спрашивает Света.
    Сынок тычет пальцем в нос.
    —  А где ушки?
    Он показывает.
    —  А где Юля?
    Палец идёт в сторону сестры.
    —  Боря, а где папа?
    Боре чуть больше года, и он уже ходит самостоятельно. Он слезает с Сашиных колен, подходит к двери и, показывая на неё пальцем, укает, мол, папа там, на работе. Всем весело, все смеются. Но это грустный смех, ибо ребёнок не видит в отце отца. А должен! Обязан!
    Ведь в ВМС США, в какой бы порт не зашёл корабль, туда может вылететь семья офицера. И для неё будет заказана гостиница. И всё это за счёт министерства Военно-морских сил. И только Коммунистическая партия Советского Союза, ратуя о соблюдении всеми гражданами СССР морального кодекса строителя коммунизма, узаконивала блядство, беспутство и пьянство, ибо, чем может заняться этот строитель, когда его семья в другом городе, квартиры нет, да и супружеских обязанностей соблюдать не с кем.
    Вот и воспринимают дети своего родителя не больше и не меньше, как предмет мебели.
   
   
   
    ДОБРОТА ХУЖЕ ВОРОВСТВА
    Без общения с землёй моряк не представляет своего существования. Во-первых, сам сход с «коробки» — это хорошая психо-эмоциональная разгрузка. Во-вторых, соприкосновение со свободой несёт в себе множество приятных ощущений, как то: женщины, горячительные напитки и так далее (вы меня понимаете). Ну, и, в-третьих, вообще возможность просто пройтись по материковой части для моряка уже верх всякого наслаждения.
    Корабль пришвартовался к «стенке» поздним вечером. Ну, какой дурак будет сидеть на корабле, если у него есть заслуженный сход на берег? Время перевалило за 23-00, когда доктор и два артиллериста — Саша Пушкин и Вася Старухин сошли на берег. Поднявшись с Минной стенки наверх, они направились в ресторан «Приморский». Но… буфет уже был закрыт, касса сдана и, получив от ворот поворот, святая троица двинулась по направлению к Графской пристани. Лёгкий ветер с моря пьянил душу, которая жаждала подвига. Город будто вымер. «Развод» по ресторанам произошёл, и вновь образовавшиеся пары разбрелись по квартирам для взаимного удовлетворения.
    И вдруг среди этого, казалось бы, благодушия, как бы невзначай, Саша обронил фразу:
    —  А у меня в дипломате чекушка «шила». Хряпнуть бы.
    —  А где? — оживился Старухин.
    —  Пошли в туалет на Графской, — включился в диалог доктор.
    Предложение одобрили. Шаг стал шире. И настроение повышалось с каждым новым шагом.
    Вот и долгожданное заведение.
    —  А из чего пить?
    —  Из горла.
    —  Я из горла пить не могу, — заканючил доктор
    —  Не пей, — Пушкин по-доброму улыбнулся.
    Всё же бутылка пошла по кругу. Доктор, действительно, пил, как последняя скотина — вначале набирал из крана воды в рот, потом вливал туда спирт, глотал, дико морщился и снова в изобилии запивал водой. Зрелище было ужасающее. Остальные делали это куда профессиональнее. Но тут в туалет вошли два курсанта, идущих с увольнения. То ли начинающий действовать хмель, то ли воспоминания о потерянных юных годах сделали начмеда сказочно добрым:
    —  Ребята! Хотите выпить?
    Курсантам бы не мешало отказаться, но вместо этого они как-то сразу одобрительно закивали. И щедрая рука доктора протянула им божественный напиток. Первый сделал небольшой глоток и передал бутылку товарищу. «Шила» оставалось грамм двести. Второй незамедлительно сунул бутылку в рот, запрокинул голову и влил в себя оставшееся содержимое. Скромно поблагодарив за угощение, они вышли вон и побежали на катер.
    Артиллеристы онемели, и только доктор восторгался юными дарованиями.
    Тупо глядя на пустую тару, Пушкина, наконец, прорвало:
    —  Докторинчик! С тобой вечно влезешь в какую-то задницу. На хер тебе сдались те курсанты? Вот что мы теперь будем пить? Я ещё думал настоять спирт на ореховых корочках, а потом дома с тобой его употребить.
    Все вышли из туалета не солоно хлебавши.
    Тот же легкий бриз продолжал колыхать листья каштанов. Вася поехал на Остряки, а два закадычных друга, доктор и Пушкин — на проспект Лётчиков, где один снимал квартиру, а другой жил у тёщи.
    Всю дорогу на доктора лились проклятья, его мешали с дерьмом и грязью, а он виновато молчал. И только после клятвенного обещания, что завтра Саше будет возмещёна потеря, Пушкин успокоился.
    Но даже через годы, он всё равно нет-нет, да и вспоминал не тихим и не совсем добрым словом двух наглых курсантов и сермяжную простоту доктора.
   
   
    АЛХИМИКИ ДРУЖБЫ
    Перед заходом в каждый иностранный порт заранее готовится культурная программа. На корабль сажают флотский вокально-инструментальный ансамбль или оркестр, обновляются стенды, отражающие славный боевой путь, закупаются сувениры, значки и, обязательно, водка. Именно она сближает народы, скрепляет интернациональную дружбу, развязывает языки.
    Как же без неё, родимой?
    В этот раз что-то с водкой произошло. То ли зам её выкрал, то ли случайно «забыл» в базе, но…, заходя в порт Тунис, корабль был явно не готов. Нечем встречать гостей!
    Русское гостеприимство развеется, как миф.
    За трое суток до захода замполит прозрел.
    Он забрал у старпома всё имеющееся «шило», в санчасти глюкозу, заставил сварить сахарный сироп, принести из машины дистиллированную воду и начал экспериментировать.
    Занимаясь алхимией и смешивая всё в разных пропорциях, к вечеру он со своими единомышленниками был в сильном подпитии.
    Но это не относилось к разряду пьянки. Это была политическая работа. А каким образом она делается и из чего — это уже не важно. Главное, чтобы честь первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян была не посрамлена.
    Проснувшись часов в десять утра, зам вызвал меня.
    —  Доктор! На, попробуй, — он налил мне из бутылки. — Чего здесь не хватает? Можно это ставить на стол иностранным гостям?
    Я выпил.
    Надо отдать должное — напиток был не дурён!
    Жуя на шару сухую колбасу, я многозначительно заметил:
    —  В принципе ничего, хорошо. Предлагаю придать напитку загадочность. Давайте в бутылку добавим капелек пять настойки эвкалипта. Это и придаст аромат, и затушует запах резиновой пробки.
    Предложение понравилось.
    Я принес два флакона настойки и пипетку.
    Добавив в бутылку волшебные капли, мы снова попробовали эликсир дружбы. Вкус изменился.
    Зам остался доволен и как всегда, естественно, собой. Выпив ещё по стаканчику, я побрёл к себе в каюту.
    На обеде замполита не было. Видимо, вкус и качество проверялись ещё не единожды.
    А заход в Тунис прошёл на отлично, вечер дружбы — на «Ура!».
    И подделки после третьей рюмки никто даже и не заметил.
   
   
   
    ОРЁЛ И РЕШКА
    Советский моряк за границей шалеет. Для этого есть несколько причин.
    Во-первых, пребывание моряка на земле — это уже счастье.
    Во-вторых, мы — представители великого государства, и на нас местное население смотрит совершенно иными глазами, а это ко многому обязывает. И не хочется ударить в грязь лицом.
    В-третьих, если эту землю твои соотечественники видят только по телевизору, то ты по ней ходишь, и можешь её даже потрогать руками.
    В-четвертых, если для девяноста процентов населения Советского Союза заграница закрыта «железным занавесом», то для тебя открыта какая-то щёлка. И когда в глубинке ты скажешь землякам, что был, к примеру, в Сирии (а в их представлении Сирия дальше, чем Луна), то становишься вровень с полубогом — для них это всё равно, что ты лично целовался с Лениным, а с Марксом выпил пива.
    Ну, и последнее, и, наверное, самое главное — для нашего человека, забитого идеями светлого будущего и грандиозными решениями съездов КПСС, вытирающего задницу газетными листами с фотографиями руководителей партии и правительства, видящего бутылочное пиво не чаще, чем солнечное затмение, но при этом считающего себя самым счастливым человеком в мире, пребывание за границей, где, как в Греции, «всё есть», представлялось тем раем, той сказкой, читаемой на ночь в детстве перед сном.
    Первые впечатления от увиденного количества товаров в тамошних магазинах можно сравнить, наверное, только с теми, когда с выпученными глазами бегаешь по Эрмитажу и Третьяковской галерее.
    Всё, что запоминается, что откладывается в хранилище мозга, — это путь от корабля к супермаркету и обратно. Ну, и нахождение в оном, естественно. Вот, собственно говоря, и вся культурная программа.
    В течение десяти суток ты ходишь с моряками одним и тем же маршрутом, по одной и той же дороге. Скудное денежное содержание, выдаваемое в порту, не позволяет широко шагнуть.
    Поэтому всё по стандарту: себе сигареты, пиво или бренди, детям жвачку, жене платья, кофточки и парфюмерию.
    Так поступают и остальные.
    Отчего все наши жёны выглядят, как сиамские близнецы или девочки из детдома: в одинаковых платьях, туфлях и даже одинаково пахнут.
    Хорошо, что у всех кораблей разные порты захода, а то бы Севастополь воспринимался как-то нелепо.
    Мир, выкрашенный одной краской, сводит с ума.
   
   
   
    ЖИЗНЬ В ЕЁ ПАРАДОКСАХ И РЕАЛИЯХ
    Вся наша жизнь состоит из традиций и примет.
    Первая и самая незыблемая традиция нашего народа — чтобы ты не сделал: родил ребенка, посадил дерево, построил дом или просто удачно купил коробку спичек — надо обмыть.
    За этим стоят века. Это уже в крови у каждого из нас.
    Вторая, чуть более древняя традиция — украсть. Поэтому крадется у нас все: от гвоздя до сопла самолета.
    И вроде бы не нужно в доме. Но пусть лежит. А вдруг…
    Если ты в жизни ничего не украл, значит, прожил её зря. И ты — белое пятно на теле общества. И общество над тобой смеется. Потому как живешь смешно, не по-людски.
    Перебежала кошка дорогу — плюнь три раза через левое плечо.
    Навстречу женщина с пустым ведром — развернись и пойди другой дорогой.
    На удачу — постучи по дереву три раза, держи фигу в кармане, спиной войди в помещёние.
    Хочешь успешно сдать экзамены — положи под пятку пять копеек.
    Хочешь злых духов из новой квартиры выгнать — пусти вперёд кошку.
    Да жить в ней будешь так же — счастливо, без бед и весело! От зарплаты до зарплаты!
    А вдруг? Осеменяться будешь, как Даная, золотым дождем, жрать со скатерти-самобранки, летать на ковре-самолете, а деньги брать из волшебного кошелька…
    А не пустишь кошку, будет все вверх тормашками, всю жизнь себя проклинать станешь…
    И пошло-поехало.
    Чем дальше в лес, тем толще партизаны.
    Зубов бояться, в рот не давать.
    Бросил дело, пей смело.
    И таких выдуманных примет и традиций — миллиард.
    Главное, что все это действует. А если нет, значит, что-то не так сделал. Не доплюнул или не довертел.
    Флот, плоть от плоти народа, взял у него все, что тот накапливал веками (особенно первые две традиции: выпить и украсть).
    И добавил свои.
    Чтоб как у людей.
    У них есть — и у нас будут!
    Чтоб стать настоящим моряком, при первом же выходе в море тебе дадут выпить плафон забортной воды.
    Уходит из базы корабль на боевую службу, непременно нужно отсалютовать.
    Это касается, в первую очередь, паросиловых кораблей.
    При выходе из базы, в котельном отделении матросы на несколько секунд закрывают заслонку, а потом резко открывают — столб дыма из трубы обеспечен. Это повторяется неоднократно, что вызывает естественный гнев командира, которого воспитывают дежурные штаба бригады, дивизии, а иногда и флота. А он уже спускает пары на командира БЧ-5.
    Дальше всё идёт по нисходящей.
    Но пока корабль не пройдёт боновые ворота и не выйдет в море, «салютование» будет продолжаться с завидной очерёдностью.
    Есть ещё десятки военных прибамбасов, которые, непременно, «улучшают» качество службы и держат корабль на плаву.
    Так пусть всех этих традиций и примет будет гораздо больше, лишь бы корабли не тонули, и не погибал личный состав.
   
   
   
    КРОВАВАЯ КАРЬЕРА
    Витя Вольф, наш заместитель командира одиннадцатого взвода в академии, — славный представитель этнических немцев Тюмени.
    До поступления в Военно-медицинскую академию Витя служил где-то в морской части Москвы, получил там сержанта, но только в академии он стал «настоящим» моряком и звание изменил на старшину первой статьи.
    Ничем он особо не отличался — был серой мышью, начальству не досаждал и в отличниках не числился. А, получив лейтенанта, отправился служить на север нашей необъятной Отчизны.
    Но не дали коммунисту Вольфу атомную подводную лодку, а засунули на дизельную. Видимо, национальность настораживала кадровые и политические органы. Да и славные продолжатели дела Дзержинского тоже были начеку.
    И служил на ней Витя без малого лет семь. Потом лодка перешла с севера на юг вокруг матушки Европы и оказалась в Севастополе — передали лодку, за ненадобностью, на Черноморский флот. На севере превалировал атомный подводный флот!
    Увидел я Витю сразу после швартовки и вначале даже не узнал его. Это было грязное, худое, бледное существо.
    Передо мной скулил о преимуществах подводного флота не Волк, а Волчонок.
    Грех обижать юродивого. Я слушал его с жалостью и отцовской нежностью.
    —  Ну, что, Витек! Пойдем ко мне на пароход, я тебе налью за храбрость, мужество и переход.
    —  Нет, что ты! Нам нельзя отлучаться с лодки.
    —  О, как тебя запугали! Скоро майора получать, а ты ссышь на кусты, думая, что это дуб.
    Скоро субмарина перешла из Севастополя в Балаклаву, и подводник Вольф ушел вместе с ней.
    Через год я перевелся в Николаев.
    В следующий раз мы встретились с Витей года через три. Он уже был начальником станции переливания крови. Загорел. Авитаминоз прошел. Жировая прослойка заметно увеличилась.
    Флот сдавал тогда тонны крови.
    Но вот Союз распался.
    Все поделилось, все зажили своими законами.
    Это коснулось и Черноморского флота. Кораблей мало, личного состава тоже.
    Беда.
    Крови нет. Витю дрючат.
    Что делать?
    И он находит выход.
    Запугав сотрудников и себя, в первую очередь, возможным сокращением, он всех на станции сделал донорами. Каждые полгода Вольф выдавливал из себя и остальных по четыреста миллилитров крови, что в итоге давало дополнительно свыше трех литров этой драгоценной жидкой ткани человеческого организма.
    И жизнь спокойнее стала. И служба. И погоны носил, пока яйца не поседели.
    Но заметил он это слишком поздно. Раньше заметили другие. В кадрах.
    Демобилизовали Витька, но на станции переливания крови оставили.
    Кровь-то кто-то должен сдавать!
   
   
   
    ТРАГИК
    Маленькие близкорасположенные глаза, длинный мясистый нос и небольшой рот делали командира электротехнической группы, старшего лейтенанта Кольцова, похожим на недоразвитого грифа.
    Хищническое выражение лица и сварливый характер мешали ему в общении с коллективом.
    Он был сам по себе.
    Просто сам.
    Просто по себе.
    И всем-то он был недоволен. Всё-то его раздражало. И если он шагал левой ногой, то все ему мешали, почему-то шагая правой.
    Однако в одном он был велик. Член у него был сантиметров двадцать. Все в тайне ему, конечно, завидовали, а он этим очень гордился. За это достижение народ за глаза называл его Концовым.
    В те далекие советские времена его жена стала заниматься бизнесом (тогда это называлось простым словом «спекуляция»). Там покупала, здесь продавала.
    Закружились денежки.
    Весь бизнес, в том числе и спекулятивный, в одиночку не делается. Нужны помощники. А частое пребывание в море мешали росту благосостояния семьи. И задумал Кольцов под «шланга» закосить. А вдруг спишут.
    Земля не море. На ней служи и служи в радость.
    Боевая служба подходила к середине, когда Володя «занемог». Он стал подкашливать, появилась зябкость в теле. Вечерами на плечи (а было лето) накидывал шинель. Он больше лежал, чем сидел. Ссылаясь на недомогание, перестал заниматься личным составом. Температура в присутствии врача не поднималась более 36,6, со слов же лжебольного она постоянно держалась на точке 37,2-37,3.
    Прошел месяц, два. Состояние больного никак не улучшалось. Лекарства не помогали.
    Больные подчиненные всегда раздражают командиров.
    Уже и доктор стал плохим от болезни Кольцова.
    И вот, наконец, командование приняло решение: отправить Володю для обследования в Севастопольский военно-морской госпиталь.
    Переходя на борт гражданского судна, идущего в Союз, Кольцов, собрав в кучу карие глаза, зло улыбнулся в усы.
    —  Пока, мужики, — буркнул он.
    Через шесть месяцев под звуки «Славянки» корабль пришвартовался к родным берегам. На берегу, среди встречающих, мелькнула фигура Кольцова.
    Глубокое обследование умирающего офицера показало, что болезней в его теле не обнаружено. «Пошланговав» ещё месяц на боевом корабле, он был переведен на ремонтирующийся корабль, в завод.
    Мечта идиота сбылась — он стал ближе к земле.
    Кто в итоге оказался идиотом — он или мы, неизвестно. Наверное, все-таки мы, разрезающие носом волну океанских просторов.
    Он же стабильно имел вечером сход на берег. При этом здоровье его естественным образом резко пошло на поправку. Да и бизнес пополз в гору.
    Так что не всяк способен играть дурака. Для этого надо быть очень умным. А остальные дураки, думающие, что они умные, были, есть и будут.
    Ну, и дай им Бог всего по заслугам их!
   
   
   
    РЕЗЬБА ПО ДУБУ
    Каждый годок стремится увековечить силуэт родного корабля на своём плече. Для этих целей существует масса приспособлений, начиная от простой иголки с тушью и кончая механическими машинками.
    Но и прогресс не стоит на месте. Уже существуют сделанные умельцами трафареты. Шлёп — и готово!
    Татуировка на флоте зовётся «резьбой по дубу». Безо всякой расшифровки. Просто — резьба и, непременно, по дубу!
    И хотя борьба с этим пагубным явлением велась постоянно, и всевозможные приспособления изымались и выбрасывались за борт, их снова делали, прятали и кололи.
    Дно Чёрного, да впрочем, и всех остальных морей, в которых ходили советские военные корабли, усеяны этими простыми и модернизированными прибамбасами.
    Несмотря на все применяемые меры и запреты, каждый годок, тем не менее, имел на плече татуировку.
    Так было и так будет, пока есть и будет военный флот! А флот будет всегда!
    И, значит, на левом плече моряк всегда будет уносить с собой на берег частичку своего корабля.
    Это одно из проявлений взаимной любви — любви моряка к кораблю и корабля к морякам.
   
   
    БОИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ
    Кают-компания на эсминце довольна приличная — для девятнадцати офицеров. В ней длинный большой стол, зеркало, отображающее каждого входящего героя, телевизор, пианино и пара маленьких столиков.
    Старший в кают-компании — старпом.
    Когда корабль стоит у стенки, обычно хватает и одного большого стола, чтобы накормить офицеров. В море же накрывается ещё и маленький — для командиров групп.
    За большим, понятно, сидеть престижней! Тут набивают своё чрево прошедшие Крым и Рым командиры боевых частей. Именно здесь ведутся светские, интеллигентные (от слова «телега») беседы.
    И с возрастом каждый командир группы прочно получит место за этим престижным столом. Но это право надо заслужить.
    Ещё из числа молодых офицеров выбирается заведующий кают-компанией, в обязанность которого входит собрать с офицеров деньги и разнообразить меню стола.
    Сумел угодить — попал в милость, а это на флоте уже не мало.
    Ежели ты плохо выполнил свои обязанности заведующего, тебя могут переизбрать, впрочем, даже если и если хорошо — тоже могут!
    Вот почему нужно держаться золотой середины, иначе затрахают — либо от удовольствия, либо от злобы!
    За большим столом всегда всё в изобилии, всем довольны. За маленьким же, а там питаются обычно 4-5 человек, всегда находятся обделённые — первые сжирают всё, опоздавшим остаётся только роптать на своих прожорливых собратьев.
    Однажды, когда за непрестижным столом ёмкости с закуской были уже пусты, в кают-компанию вошёл Винокуров — командир машинно-котельной группы. Сев на привычное место, он с "любовью" окинул уткнувшихся в свои тарелки товарищей, безошибочно определив, у кого положено больше всех, и, наконец, не выдержал:
    —  Пушкин! Я назначаю тебя старшим за этим столом! А старший у нас будет сидеть в фуражке!
    —  Угу, — Саша довольно зачавкал и, не отвлекаясь от трапезы, мотнул головой, продолжая уничтожать гору наваленного в тарелку салата.
   
   
   
    АЛЕКСАНДР — ВТОРОЙ
    Частые, можно сказать, челночные рейды земля-море-земля, а чтобы ещё реальнее представить: два месяца на берегу и десять в море, привели к тому, что у нас в семье появился Саша.
    Для меня это произошло почти незаметно, может быть только слегка ощутимо.
    Конечно, резонно возразит читатель, всё это брехня, мол, он что, Ихтиандр, — кому нужен такой муж, такой отец? Даже фантасты ближе к истине, нежели этот завравшийся доктор.
    Но факт остаётся фактом.
    Осенью 1979 года наш корабль пришёл из Болгарии в славную столицу Черноморского флота — Севастополь.
    Город встретил нас солнцем, светом и радостными криками родных, вселяя в души моряков ожидание праздника.
    После долгих походов и встречи с любимой женой происходят как в первый раз. Естественно, слёзы, объятия, поцелуи возле трапа делают своё дело — и я, не в силах совладать с желанием, как ненормальный, волоку ненаглядную к себе в каюту, закрываюсь, и там мы оба уходим в такую нирвану, о которой даже не мечтают монахи тайных монастырей Тибета.
    Снова поход.
    Снова встреча.
    И тут становится ясно — у нас будет маленький.
    Как назовём?
    Давай Сашенька?
    Давай.
    И снова расставанье — Галя в Ленинград, а я опять на корабль и в Средиземку.
    Как проходит беременность, всё ли в порядке, когда роды, и многое другое — в поисках ответа на эти вопросы я ни в чём не находил успокоенья.
    По кораблю было объявлено:
    —  Кто первым принесёт весть о том, кто у меня родился, получит бутылку «шила»!
    Надо сказать, почту в море нам доставляли в мешках корабли, идущие из Севастополя. И пусть часто они нас собой не баловали, но обязательно хотя бы раз в месяц, благодаря им, мы имели весточку от родных и близких.
    Обязанности почтальона на нашем корабле исполнял подчинённый Сани Пушкина, ну а, зная Пушкина, можно было сказать твёрдо: «Этот мимо себя бутылку не пропустит».
    Поэтому он, в тайне ото всех, отстранял подчинённого от выполнения функций почтальона. И сам аккуратно сортировал всю поступившую корреспонденцию, чтобы не дай Бог не пропустить радостную и для него, и для меня весть.
    И вот в июне пришла очередная почта.
    Пушкин влетает ко мне в каюту. Глаза весело блестят, рыжие усы торчат кверху.
    —  Докторинчик! Наливай!
    —  Шура, пошёл в трещину! «Шила» нет!
    —  Наливай! У ТЕБЯ СЫН РОДИЛСЯ!!!!!!!!
    Боже!!!
    Какое это счастье!!!
    Стол собирается в одну минуту, начинается праздник. Двери не закрываются.
    Входит командир.
    —  Доктор! Прекрати наливать офицерам. Ни одного трезвого на борту!
    —  Товарищ командир! Присаживайтесь. У меня сын родился!
    —  Знаю. Поздравляю! — он выпивает рюмку. — Всё! Прячь в сейф, не то заберу весь спирт. Всем разойтись по своим местам!
    Все расходятся, чтобы вскоре собраться вновь.
    Гулянье идёт весь день.
    Когда мы вернулись в Севастополь на межпоходный ремонт и меня отпустили в Ленинград, Александру-второму было уже три месяца.
    Второй раз я увидел сына, когда он уже начал ходить.
    Такова судьба отца-моряка, жены с вдовьей долей и лишённых отцовской ласки детей...
    Шурик был худой, маленький и очень шустрый. В детстве он не обладал даром гениальности.
    Посредственный сын посредственных родителей.
    Обувь всегда носил шиворот-навыворот — левый ботинок на правой ноге, а правый, соответственно, на левой. Заученные стихи он перевирал таким образом, что узнать в услышанном первозданное творение было практически невозможно, и автор, если бы услышал его, наверняка корчился бы в муках.
    Александра что-то изнутри постоянно двигало. Это движение изначально выражалось в танцах, потом в акробатике, потом в туризме.
    И везде он был лидером.
    К учёбе относился несерьёзно, но не опускался до полного провала.
    Что-что, а вот языки, и не важно какой, родной или иностранный, давались ему с большим трудом.
    В школе он был инициатором всяких выступлений, сценок, представлений. И учителя ценили его за это. Последнее его хобби — это танец хип-хоп, то есть на башке. Здесь он тоже был в числе лучших.
    Когда отзвенел последний звонок, меня поразило его стремление к дальнейшей учёбе. Практически не зная украинского языка, он выучил наизусть три сочинения и ещё два знал на твёрдую тройку. Он по много часов в день сидел и писал их, а потом сверял с оригиналом. И оба раза, когда на экзаменах он писал сочинение, получил положительные оценки. Его целеустремлённость вызывала уважение.
    И как итог — три высших образования.
    История не раз подтверждала, что люди маленького роста — Ленин, Суворов, Наполеон — в своей карьере достигают невиданных высот.
    Что ж, Саша, в добрый путь!
    И помогай тебе Бог!
   
   
    МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ
    Среди огромного вида подготовок военного моряка в те далекие советские времена одной из важнейших являлась марксистско-ленинская! Если что-то можно было перенести или даже похерить, то политические занятия были святыми. Они проводились всегда и только по понедельникам, хотя понедельник, как известно, день тяжёлый. К ним все готовились. И причем очень конкретно.
    Журнал «Коммунист Вооруженных сил», подписчиками которого являлись все офицеры и мичманы, имел одну из рубрик «В помощь руководителю политических занятий», где давалась тема для этих самых занятий. Офицер, руководитель этих занятий, добросовестно переписывал с журнала эту тему к себе в тетрадь. В другую же тетрадь (тетрадь для первоисточников) конспектировались рекомендованные работы Ленина, Маркса и других классиков марксизма-ленинизма. И попробуй-ка это все не напиши.
    Умный зам проверит тебя (он ведь, конечно, все это не пишет, он ведь, конечно, все это знает). И если, не дай Бог, ты это не написал, можешь ставить крест на своей карьере, когда в твоей характеристике появится запись: «Политически не грамотен, идеологически не подготовлен».
    Нет, никто тебя за это не уволит. Но будут только дрючить со всей пролетарской ненавистью, как врага народа, пока ты психически не ёбнешься или не покончишь свою жизнь в пьянстве или другим каким-либо способом.
    И вот конспект написан. Теперь его надо довести до моряков, которым он, по большому счету, глубоко по херу. Но такие меры воздействия, как лишение увольнения на берег, и заставляет их писать всю эту муть, то есть идеологически подковываться.
    В Военно-морских базах были ещё Университеты марксизма-ленинизма, где на высоком идейном и политическом уровне обучались офицеры и мичманы. Этим людям завидовали черной завистью, ведь они не проводили политических занятий, и их учеба длилась два года.
    Начальником Университета в Севастополе был капитан второго ранга Алиев — добродушный азербайджанец. Он часто посещал наш боевой эсминец, на котором я служил начмедом, а заодно и выполнял обязанности: секретаря партийной организации, руководителя группы политических занятий в Службах и командах, заведующего кают-компанией, председателя комиссий по проверке вещёвого, шкиперского, химического имущества и продовольствия, а также выписывал воинские перевозочные документы, в девяти комиссиях был заместителем председателя комиссии и в двенадцати её членом. То есть, как член я был задействован везде, ибо считалось, что доктор и так ни хера не делает.
    А так как доктор я был боевой и много оперировал, находясь вдали от нашей великой Родины, меня знали на флоте и, можно сказать, многое прощали.
    —  Саша, — обратился Алиев к нашему замполиту Мохорту Александру Михайловичу, — а почему у тебя (вот как высоко: у тебя) доктор не учится в Университете?
    Мохорт собрал складки над переносицей, фуражка сползла на правое ухо:
    —  Планируем послать его со следующего года, — честно отрапортовал он.
    И вот я слушатель Университета марксизма-ленинизма. Уже и мне завидуют по-черному.
    Достоинства этого обучения я оценил сразу. Во-первых, до обеда, да ещё и в понедельник, ты на берегу. Берег для моряка, как небо для летчика — непочатый край работы: можно в кино сходить, пива попить, к жене поехать. А если она отсутствует, к чужой жене. Тоже не хило. Да и само пребывание вне корабля — это уже праздник. Главное, не угодить в комендатуру. А то праздник сразу перейдет в скорбь. Такое бывает. Где-где, а в Севастополе очень часто.
    Из двух лет обучения в Университете я там был всего лишь два раза: на первом занятии, где яблоку негде было упасть от изобилия слушателей, а потом меня нечистая занесла на какой-то семинар, где передовые офицеры и мичманы с пеной у рта доказывали преимущество социалистического строя.
    И все. На этом закончились мои университеты.
    Два года я добросовестно сходил на берег, если, конечно, корабль стоял у стенки. Два года я катался как сыр в масле!
    Сколько всего было совершено! Пару раз замполит, правда, пытался поинтересоваться моим образованием. Но честный, преданный партии и правительству взгляд, четкие ответы на поставленные вопросы убедили ничему не верящего зама в моём стремлении к знаниям.
    Прошло время. Я уже забыл о своем возросшем партийно-политическом уровне, как вдруг на корабль приходит капитан второго ранга Алиев и в торжественной обстановке вручает мне красный диплом. Я чуть не сгорел от стыда.
    Буркнув: «Спасибо большое», я так и не посмел встретиться с ним взглядом.
    Мичманы, окончив этот университет, сразу цепляли себе на грудь самопальный ромбик с изображением Ленина, Маркса и Энгельса. Теперь их матери и жены с гордостью всем говорили, что их сын или муж закончил университет.
    Куда там этим офицерам. Они училище-то кое-как, а мой — университет!
    И гордились родственники такими героями.
    А мне и гордиться-то нечем. Нетабельные значки не ношу, да и стыдно. А вот вспомнить могу многое.
   
   
   
    ВОПРОС НА ЗАСЫПКУ
    —  Доктор, — помощник командира по снабжению Мишук решил проверить мою находчивость, — а презерватив можно использовать вместо напальчника?
    —  Можно, — ответил я, не оборачиваясь.
    Мишук не отставал:
    —  А наоборот? Напальчник вместо презерватива? А?
    —  Нет, Мишук, тебе нельзя! Всем — можно, а лично тебе нельзя!
    —  Почему, — насторожился он.
    —  Да потому что для тебя и напальчник велик, сваливаться будет. Резинка от пипетки — вот твой размер!
   
   
   
    МНОГОРУКИЙ ИСКУСИТЕЛЬ
    Между Севастополем и Балаклавой стоит ресторан "Солнышко". Он круглый и издали больше смахивает на шайбу, чем на Солнце. Поэтому все его так и называют — "Шайба". Это место, куда ездят, в основном, перекусить, а в нём действительно вкусно готовят, порешать какие-то застольные деловые вопросы, ну и, наконец, просто отдохнуть от суеты.
    Для женщин это заведение слишком далеко, поэтому их здесь нет. А раз нет — нет и съёма! Разве кто привезёт с собой. Но здесь это не практикуется.
    Мы тоже сторонники такого вида разрядки — хочется же иногда просто хорошо покушать и тихо отдохнуть.
    В один из редких пребываний на берегу, я, Базай и Винокуров, взяв такси, поехали в "Шайбу".
    Вечерело.
    Народу было очень мало.
    Заказав мясо в горшочках, коньяк и лёгкую закуску, мы мирно беседовали о своём, о молодом.
    Уже спустились сумерки, когда в ресторан с шумом ввалились балаклавские подводники, бывшие и без того уже навеселе. Их было человек пять. С ними шла уже не первой свежести дамочка. Все вместе они приземлились за соседний стол.
    После первой бутылки между подводниками и надводниками начались братания.
    Вова Базай подсел к ним за стол, обнял их подругу и, философски держа приподнятую рюмку, что-то осоловело плёл ей на ухо, а Винокуров, повернувшись к их столу, стал гладить её задницу.
    —  А что? Пусть думает, что у него три руки! — изрёк он в мою сторону и дико захохотал.
   
   
   
    ЗАКОН НЬЮТОНА
    Зима. На улице метёт метель. А дома тепло, тихо. Все спят. Это я пришёл после полуночи.
    Ещё не раздевшись, в шинели, лезу в холодильник. В кастрюле нахожу плотную желеобразную массу.
    Интересно, если переверну, выпадет или нет?
    Нет. Держится.
    А если над головой?
    Держится.
    А вот уже и не держится.
    Вся эта масса летит на меня, раскалывается, и ползёт по шинели, тужурке, рубашке, брюкам. Вид — будто тебя облевали со всех сторон.
    Есть уже не хочется. Надо будить жену, ведь скоро обратно на корабль. Не пойдёшь же в таком виде.
    «Обрадованная» приходом, а точнее видом супруга жена, высказывает мне свои, как ей, наверное, кажется, умные мысли воспитательного характера. А затем с «сердечной добротой» чистит, моет и стирает с моей одежды следы того, что на себе подтвердило Закон всемирного тяготения.
    Извинительно молча, пропуская мимо ушей её педагогические постулаты, перед сном всё же успеваю что-то перекусить, а затем ложусь в сиротскую постель.
    Уже забрезжило хмурое зимнее утро, когда жена с красными от бессонницы глазами растолкала меня.
    Невыспавшийся, но в чистой и выглаженной форме я спешу на Минную стенку на свой родной корабль, где меня ожидают новые дела и новые невероятные приключения.
    Без инициативы жизнь скушна и неинтересна. Жаль, правда, что инициатива всегда была, есть и будет наказуема.
   
   
   
    ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОРЫВ
    Постоянное нахождение в море угнетает, тем более что семья на берегу не устроена. Квартиры нет, детей двое, извечные скитания в поисках угла. Всё это вносит дискомфорт в душу защитника.
    Накал доходит до фазы сгорания. Надо что-то решать.
    И вот выход будто бы найден.
    А куда уйти с корабля, неважно, лишь бы уйти, лишь бы на берег. Вхожу в каюту, пишу рапорт:
   
    Командиру войсковой
    части 13181
   
    Рапорт
   
    Настоящим прошу Вас о ходатайстве перед вышестоящим командованием о направлении меня врачом-хирургом в ограниченный контингент Советских войск в Афганистане.
    Начальник мед. службы в/ч 13181
    Капитан м/с Финогеев
   
    Стучусь к командиру:
    —  Разрешите, товарищ командир?
    —  Заходи, доктор, что у тебя?
    —  Рапорт, товарищ командир.
    Я был неплохим офицером и классным доктором, и начальство меня уважало.
    Командир, Шевченко Григорий Николаевич, нормальный мужик, внимательно прочитал мой рапорт и в упор посмотрел на меня.
    —  Ты что, долбоёб?
    —  Так точно, товарищ командир, меня уже задолбало это море.
    —  Сядь.
    Я сел.
    Он встал, запер дверь. Достал рюмки и порезанную колбаску.
    Мы выпили.
    —  Отлегло? — и он, порвав рапорт, бросил бумагу в урну. — Всё. Иди, работай.
    —  Товарищ командир…
    —  Я сказал — иди, а то накажу.
    Мой интернациональный порыв был не понят, а может и понят как старшим товарищем, как отцом. И может этим он спас мне жизнь.
    Дай Вам Бог всего хорошего, Григорий Николаевич!
   
   
   
    НЕДООЦЕНЁННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ
    Мы стоим в точке якорной стоянки в центре Средиземного моря. Весь экипаж на юте.
    Комсомольское собрание. Повестка собрания как всегда: “Задачи боевой службы — на “отлично”.
    Сижу в заднем ряду.
    Лозунги о бдительности, высокой боевой готовности, о выполнении Присяги и Устава — сидят в печенке. Лениво смотрю на уходящее за горизонт море. Светит солнышко. Высокие призывы убаюкивают.
    Вдруг моё внимание привлекло нечто странное. На расстоянии около пятидесяти метров от борта корабля что-то поднялось над водой и, слегка фыркая, стало двигаться в сторону носа корабля. Толкаю моего соседа Эдика Хайкина, начальника РТС, он дремлет рядом.
    —  Доктор, ептыть, что вам там не сидится? Я вас сейчас посажу на первый ряд.
    Все просыпаются. Смотрят на меня.
    —  Товарищ командир! Вон кашалот плывёт, — оправдываюсь я.
    И тут Хайкин кричит:
    —  Товарищ командир! Это перископ подводной лодки!
    Вот вам и 22 июня! Проспали, суки! Один я молодец!
    Но я уже всеми забыт.
    —  Боевая тревога! — орёт командир.
    Все разлетаются по постам. Немедленно радио на флагманский корабль. Там тоже все на ушах. Американская атомная подводная лодка под бортом!
    Два современных корабля срочно снимаются с якоря, и ведут лодку, пытаясь поднять её на поверхность.
    Три часа корабли преследуют субмарину, но их скорость ниже, чем атомохода, и она уходит в территориальные воды Туниса.
    За это Родина награждает героев. Но в числе этих героев меня не было, да и быть не могло.
    Доктор и Герой??? Не катит.
    По рангу не положено.
   
   
   
    БИНОКЛЬ
    День Военно-морского флота — это апогей, апофеоз всех славных героических дел моряков.
    Севастополь в этот день прекрасен!
    Женщины — цветы и спутницы потомков Корнилова, Ушакова и Нахимова — благоухают в нарядах. Дети, будущие славные продолжатели дел Беллинсгаузена, Литке и Крузенштерна, своим беспокойством не дают матерям показаться во всей своей красе, а показать-то есть что, да и посмотреть тоже.
    Ну а мужчины, ради которых придуман этот праздник, все на кораблях.
    Флот выстроен на рейде Южной бухты. Все экипажи в форме-1, которая одевается всего лишь один раз в год — именно в этот праздник. Издали белоснежные моряки выглядят торжественно и, действительно, празднично. Все ждут командующего Черноморским флотом — он выступит с пламенной речью с флагманского корабля, затем на катере обойдёт строй кораблей, поздравит экипажи, которые ответят ему троекратным: «ура», взойдёт на трибуну, и праздник начнётся.
    Ну, для кого праздник, а для кого и продолжение флотских будней.
    Эсминец «Благородный» в этот день стоял у Минной стенки. Места из-за старости ему в строю красавцев-кораблей не нашлось.
    Но мы все тоже стоим по левому борту в белой форме. Ждём-с.
    Я уже старший лейтенант, и у меня изредка появляется право голоса. Но это пока что как атавизм.
    У 90 % наших офицеров и мичманов, как собственно и на всех кораблях, белые полуботинки переделаны из чёрных. Просто они покрашены белой краской. Нам в них не ходить, а издали не видно. Сойдёт!
    Стоим как истуканы.
    Нам ничего из этого праздника не видно, а там, перед трибуной, плывут, стреляют. То есть война полным ходом.
    Командир с замом ушли на ГКП. Мы паримся на солнце и попарно спускаемся вниз для поднятия настроения. И только жизнь вроде бы налаживаться начинает, как ко мне подходит вестовой:
    —  Товарищ старший лейтенант! Вас командир на ГКП вызывает.
    Иду.
    Командир, Шевченко Г.Н., уже напутствует:
    —  Так, доктор, сейчас пойдёте на трибуну командующего и отнесёте ему бинокль. Ясно?
    Я обомлел.
    —  И кому я его отдам?
    —  Капитану ІІ ранга Блинову, помощнику командира дивизии. Но смотрите, если он у вас пропадёт, заплатите 180 рублей.
    Радостная перспективка.
    —  Товарищ командир! А что я пойду? — вспомнил я о своём праве на голос. — Я никого не знаю. Пусть Пушкин сходит …
    Вызывают Пушкина.
    —  Товарищ командир! Я через сорок минут на вахту заступаю.
    —  Всё, доктор, собирайтесь.
    Чувствую, назад дороги нет. Начинаю уповать на крашеные ботинки, которые уже в трещинах, да и вообще на неуставной вид, патрулей, которых сегодня больше, чем капель в море.
    —  Так, доктор, не пререкайтесь. Шагом марш.
    Вид у меня, действительно, удручающий. И без зеркала знаю, что похож на уёбище: уставная фуражка, мешковатый костюм, длинные, почти до колен, чёрные семейные трусы, которые просвечиваются через брюки, и крашеные, все в трещинах, ботинки. Чучело отдыхает. И это при моей-то огромной любви к себе. Такого низкого падения в собственных глазах я больше не испытывал никогда.
    Подтягиваю до сосков трусы и иду, как на каторгу. Наверное, многие отвели душу, глядя на такого защитника. Патрули просто как волкодавы набрасываются на меня. Но! В руках я держу волшебный бинокль. Я несу его командующему! Он ждёт!!! И меня отпускают.
    Иду твёрдо к трибуне. Народу — океан. Трусы уже сползли ниже колен, но не до них сейчас. Скорее бы уж дойти. Струйки пота стекают в крашеные ботинки, отчего краска стала отслаиваться ещё сильнее.
    Прохожу через заградительные кордоны, ведь у меня в руках волшебный бинокль.
    Ну, вот и долгожданная трибуна. Снова охрана. Тычу и ей бинокль.
    Я уже на трибуне. Краем глаза вижу, как, спотыкаясь о чужие ноги и попутно мацая бабьи талии, ко мне летит Блинов:
    —  Принёс бинокль? Ну, давай сюда!
    —  Нет, Вы мне напишите расписку, что его взяли, а потом берите, — мысль о возможной его утрате и 180 рублях делала меня сильным, бесстрашным и твёрдым.
    —  Никакой записки я писать не буду, тебе сказано принести его мне, так что давай.
    —  А если он пропадёт, Вы будете платить или я?
    Его мозг что-то соображает. Мысли морщинами покрывают усталое лицо. Ему явно хочется сказать что-то нецензурное. Но мешают гости. Он уничтожающе смотрит на меня и, ничего не говоря, уходит. А я весь праздник простоял с волшебным биноклем.
    Когда всё закончилось, я с облегчением вернул драгоценный груз командиру. Обед уже прошёл, и пришлось доедать объедки с праздничного стола.
    Когда гражданскому праздник, военному всегда пытка.
   
   
   
    БУМАЖНЫЕ ВОИНЫ
    То ли это повелось со времен основания флота, то ли её потом придумали современные начальники, которые росли из года в год, словно грибы после дождя, но документации на кораблях было очень много.
    Наверное, много — сказано слишком мягко.
    Очень много!!!
    Тысячи всяких журналов, планов, актов, обязательств и прочее, и прочее...
    Если подойти бюрократически, то всё это, безусловно, нужно.
    Просто необходимо.
    Один журнал отражает боевую деятельность, другой — о хранении и содержании оружия, третий — о том, как несётся и сдаётся дежурство и вахта, четвертый… и пошло-поехало.
    Теперь планы.
    Конечно же, первый — это план партийно-политической работы, который дробится на годовой, полугодовой, квартальный и месячный. Вторым идёт, он никак не может идти первым, поскольку это противоречит марксистско-ленинской идеологии, план боевой подготовки корабля. Ибо партия, всё-таки, есть ум, честь и совесть какой-то эпохи.
    Ну а дальше — с ума сойти, каких только нет: планы учений, тренировок, летучек, занятий; зачетных учений, тренировок, летучек, занятий; планы устранений замечаний по проведению учений (соответственно здесь сразу же подразумеваются и зачетные все мероприятия), тренировок, летучек, занятий.
    Есть ещё и перспективные планы на всё, что угодно: и по борьбе с пьянством, и по борьбе с неуставными взаимоотношениями, и по борьбе с травматизмом, венерическими заболеваниями, электротравматизмом, просто травматизмом и даже… план роста рядов партии.
    Кто когда-либо сталкивался в своей жизни с каким-нибудь планом, тот знает, что в нём кроме шаровых, всеобъемлющих пунктов, есть конкретные задачи, типа «вырастить», «подготовить», «принять», «завершить». Так вот, эти самые «вырастить-завершить» являются толчком или поводом к написанию очередной, новой бумаги, которая бы позволила и вырастить, и завершить.
    А сколько приказов издается по кораблю за год?
    А актов проверок?
    А актов списания, инвентаризации и ещё миллиона полтора таких же?
    Да, чуть не забыл про акты административных и партийных расследований. Без них-то как обойтись? Нет таких кораблей на флотах, чтобы кого-то не разбирали.
    Не встречал я в своей долгой службе, в которой половину сам ходил в начальниках, и чтобы хоть кто-то, хоть раз, ну для приличия, прочитал бы какой-нибудь из этих планов.
    Вот когда приходит на корабль или в часть молодой лейтенант и начальник хочет показать себя начальником, он, морща лоб и ища знакомые буквы, с «умным» видом изрыгивает из себя в атмосферу что-то типа: «Это мне не нравится», «Вот это надо переделать» и, наконец, негодующе: «Да откуда вы все это взяли?».
    Но лейтенант к этому не имеет никакого отношения. Он ничего из этого не писал. Он все это тупо передрал с прошлогоднего плана.
    Начальник довольный уходит, а злой лейтенант читает этот план, своим скудным умишком ищет ошибки, что-то черкает и перепечатывает.
    Второй раз начальник его уже читать не будет.
    Зачем?
    План пишется ради плана, ради галочки.
    В жизни же происходит всё по-другому. Она сама диктует свои планы.
    А пока бесконечное количество бумаг продолжает готовиться к первому декабря — к новому учебному году.
    Сидит старпом. У него на огромном ватмане написано, кто, когда и что должен ему представить.
    —  Что вы, доктор, мне сегодня принесли? Так! Ученья по борьбе за живучесть вижу, план оргпериода вижу, журнал боевой подготовки старшины вижу. А где акт проверки шкиперского имущества?
    —  У меня его в заведовании нет.
    —  Вот и напишите мне бумагу, что шкиперского имущества в медслужбе нет.
    —  Но в прошлом году этот вопрос даже не возникал.
    —  В прошлом году не возникал, а в этом возник. Пока у меня не будет этой бумаги, сходу вашему, товарищ старший лейтенант, на берег — дробь, — и он, радостно смеясь, выпускает мне в лицо сизую струю табачного дыма.
    Остальные мои бумаги старпом подписывает, даже не заглядывая в них.
    Точно так же поступают все, включая командующего и главкома.
    Принцип: «хуйню требуют, хуйню и дают» незыблем.
    Будучи авантюристом по жизни, искателем не жемчуга, а приключений, и чтобы ещё раз убедиться в нашем всеобщем долбоебизме, я провёл эксперимент.
    На вечерний доклад с умным видом, с целеустремленностью делового человека к старпому приходят командиры боевых частей и начальники служб опять же с кипой бумаг, включая и суточный план на следующий день. И в каждой принесенной ему бумаге отражена личная фантазия того, кто её принес.
    Флот — это театр, причём не всегда боевых действий. И играть в этом театре нужно так, чтобы и режиссер, и зритель, и актер — все эти люди свято верили в то, что и как они играют, и чтобы в конце спектакля обязательно раздались бурные продолжительные аплодисменты, а лучше овации, с обязательным присвоением заслуженного звания «Народного артиста».
    Наконец, подходит очередь моего появления на авансцене.
    Медслужба, как второстепенное звено, всегда выступает последней.
    Я с негодованием говорю о качестве проведения утреннего осмотра в БЧ-2 и РТС. Названные мной начальники вторят мне жалким повизгиванием. Указываю на низкое качество мытья посуды в БЧ-5 и отсутствие крышки на питьевом бачке в кубрике №1.
    —  Что у вас ещё? — старпому всё надоело, и он спешит на доклад к командиру, чтобы с умным видом вылить всю эту муть на его голову.
    —  Вот. Суточный план подпишите.
    Он, не глядя, расписывается в журнале, где шестым пунктом, синим по белому, написано: «21.00-22.00. Принять участие в убийстве старпома. Ответственный: Волнухин — командир БЧ-5. Участники: Васянович — командир БЧ-2, начальник РТС Хайкин, начальник медицинской службы Финогеев».
    Документ подписан.
    А подписанный документ имеет силу закона.
    Смешно?
    Смешно.
    До слез.
    До икоты.
    И вот вам школьный вопрос: «А зачем тратить столько бумаги, если можно сделать восемьдесят процентов всех этих планов штатными, переходящими из года в год?».
    Вот тогда бы ежегодно не вырубались соловьиные рощи, а тайга до сих пор была бы непроходимой.
   
   
    «РЫБА»
    Склонность Сергеева к философии, рассудительности и терпению делала его не интересным для окружающих.
    К тому же он был ещё скрытен и жаден.
    А таких тоже не любят на флоте.
    Офицер должен быть открытым, как форточка в летний день, и не иметь своих суждений.
    Люди же с наклонностью к рассуждению и анализу происходящего настораживают и пугают, в первую очередь, политработников и особистов.
    Сергеев редко ругался матом. Но вместо бранных слов или при обращении к кому-то другому, особенно в гневе, он неизменно употреблял слово «рыба».
    Вот «рыба» и прилипла к нему. И в дивизии все знали его под этим псевдонимом, нежели по фамилии.
    —  «Рыба» на борту есть? — спрашивал кто-то со стенки вахтенного у трапа.
    —  Так точно!
    —  Ну-ка, позови его мне.
    Пить с ним никто не любил, потому что он ещё до выпитой рюмки монотонно и занудно начинал о чём-то рассуждать. И этот его монолог вёлся до окончания застолья. Выдержать подобное ни у кого не хватало сил, поскольку корабельная жизнь и так сера, и в минуту разгула Нирваны хочется гореть, сиять, цвести, а тут этот редкий всплеск жизни начинали медленно и нудно гасить. Такая пьянка радости не приносила. Вот его и перестали приглашать.
    Отчего пил он сам с собой, иногда даже много.
    На нашем корабле он не служил, но относительно часто заменял командира БЧ-3, а повзрослев — и старпома.
    В этот период корабль накрывала какая-то невидимая, липкая и тягучая паутина. Создавалось впечатление, что ты вошёл в тёмный и сырой туннель, из которого хочется выйти обратно. Но назад дороги не было. И все мужественно терпели, когда уже родной командир БЧ-3 выйдет из отпуска или выпишется из госпиталя…
    Поезд прибыл в Севастополь ранним утром.
    Город встретил меня штормовым, холодным ветром с дождем.
    Отпуск закончился.
    Я шёл «сдаваться» на корабль.
    Уже издали я завидел тускло блестевшие на его борту медные буквы «БЛАГОРОДНЫЙ».
    «Благородный», в четыре утра пришвартовавшийся к стенке, ещё находился в кислом, полудремотном состоянии. Приборку на верхней палубе делали добровольцы.
    Бросив вещи в каюту, я решил своим гнусным видом осчастливить старпома и, бодро стукнув в дверь, проник в каюту.
    Терпкий коктейль из перегара, табачного дыма и нестиранных носков наотмашь ударил меня по носоглотке.
    Иллюминатор закрыт на броняшку, палуба завалена окурками, тускло светит ночник.
    Зная педантизм Яковлева, я в недоумении смотрел на весь этот бедлам. Как можно так разложиться и опуститься за месяц?
    Вдруг на койке зашевелилось тело и стало принимать вертикальное положение. Вместо Яковлева я увидел «Рыбу» — он опять был у нас в командировке.
    Сергеев шатко подошёл к иллюминатору, вынул из него броняшку и решил вставить её перпендикулярно, чтобы создался эффект вентилятора.
    Надо сказать, что наш народ, обладая природной гениальностью, в те далекие советские времена, когда всё было в большом дефиците, находил возможности заменять одно на другое. Вместо туалетной бумаги с успехом использовалась газета, стельки в ботинках заменял картон, а пелёнки служили вместо памперсов.
    Так было и в этом случае.
    Но что меня особенно поразило, так это то, что броняшка, имея больший диаметр, нежели отверстие иллюминатора, свободно прошла через него и упала в воду.
    Я ошалел.
    Как? Как это пьяное чучело смогло изменить законы геометрии?
    Большее прошло сквозь меньшее.
    Парадокс! Фокус!
    Я, честно, потом потратил два часа, стоя у своего иллюминатора, пытаясь просунуть броняшку наружу. Я перепробовал все варианты, но тщетно.
    То, что сделал Сергеев, не снилось ни Кио, ни Копперфилду.
    Он непонимающе, тупо глянул в сторону канувшей в вечность задрайки и повернулся ко мне:
    —  Рыба! Ты почему опаздываешь из отпуска?
    Я, ошарашенный увиденным и только что услышанным, молча повернулся и вышел.
    Радости от возвращения не ощутилось.
    Где-то перед обедом меня разыскал рассыльный:
    —  Товарищ капитан! Вас старпом вызывает.
    —  Он протрезвел?
    —  Не совсем.
    Зашёл в каюту, не стучась.
    —  Слушаю.
    —  Доктор, ты зачем забрал у меня броняшку из каюты?
    —  Не понял!
    —  Ты брал броняшку?
    —  «Рыба»! Надо реже пить, курить и чаще стирать носки! Угорать меньше будешь!
    —  Товарищ капитан! Как вы разговариваете со старпомом?
    —  Чтобы быть старпомом, им надо стать. Рекомендую поспать немного. Сон — лучшее лекарство. И вопросов станет в два раза меньше.
    Он что-то угрожающе бухтел мне в след, но я этого уже не слышал.
    С тех пор прошло четверть века, а вопрос для меня так и остался без ответа.
    Ну, как? Как больший диаметр смог пройти сквозь меньший?
    Прав народ, сказавший, что пьяному море по колено.
   
   
   
    СЕКС И ФЛОТ
    В жизни всегда есть место сексу. Он на флоте приобретает хаотичный, несанкционированный характер.
    Люди, бывающие часто оторванные от твёрдой почвы, решают эту проблему быстро, без «люблю», «а Вы не могли бы…», «если Вам не трудно, снимите…».
    Корабль загружался продуктами на продовольственном складе. Мокрую провизию получал матрос-осетин. Это был очень высокий, симпатичный парень. Он ходил по складу, равнодушно на всё поглядывая. Сроки службы на флоте не позволяли ему по-пустому растрачивать свои годковские силы.
    —  Что ходишь без толку? Давай накладывай капусту, — гаркнула на него кладовщица, сорокапятилетняя женщина, средней степени упитанности и ростом чуть более полутора метров.
    Матрос взглянул на неё, как слон на муравья. Кто это там, мол, пищит без дела? Да и вообще, какое право имеет женщина командовать и повышать голос на джигита.
    —  Не буду. Сама накладывай.
    Поняв, что спорить бессмысленно, кладовщица приладила к бочке подставку и, перекинувшись через ребро, опустила верхнюю часть тела в кадку. Увидев перед собой «кардан» шестьдесят восьмого размера, глаза осетина налились кровью. Недолго думая, он выбил из-под горластой женщины подставку, задрал ей юбку и, сдвинув вниз трусы, совершил своё мужское дело. Женщина поначалу дергала ногами, орала в бочку, но вскоре затихла. Закончив свой труд, он ногой подвинул подставку и пошёл дальше по складу.
    Выбравшись из бочки, красная, потная, но видимо удовлетворённая, кладовщица разразилась незлобной площадной бранью. Выплеснув адреналин, работа по погрузке продуктов продолжилась.
    В период ремонта корабля во внутренних помещениях, силами рабочих завода, проводилась покраска. Одну из вентиляторных (для некомпетентных читателей, вентиляторная — это небольшое, очень тесное из-за нагромождения всяких моторов помещение, где и один человек чувствует себя дискомфортно, и развернуться в ней невозможно) красила женщина лет тридцати. Дверь была открыта, а она, изогнувшись и выставив свои прелести напоказ, малевала дальний угол. Вдруг погас свет, в вентиляторную кто-то влез и закрыл за собой дверь. Кричать было бессмысленно, всё равно никто не услышит.
    Спустив с неё брюки, этот некто удовлетворил все свои мужские желания и потребности, открыл дверь и …исчез. Пока-то она подняла брюки, пока-то вылезла, никого уже не было.
    Был шум, было построение, были поиски, но счастливчика не нашли. Ей, собственно, как-то глубоко всё равно, кто... А парню сидеть.
    Именно такое или что-то подобное в вентиляторных случалось на флоте часто.
    В военно-морских базах существуют базовые матросские клубы. На дискотеки моряки не ходят — это территория гражданских лиц, а внедрение чужака на территорию соперника всегда провоцирует драку.
    Танцы у моряков проходят весело, шумно. Спаривание происходит быстро. Причём молодую самку любят сразу, но согласно очереди от трёх до пяти человек. Всё это происходит в темном ветвистом парке. Стонущая подруга стоит в «Г»-образной позе, а молодые самцы друг за другом выпускают в неё своё семя.
    Мичманы — это та обособленная каста, которая недалеко ушла от моряков и остановилась на пути к офицерам. У них всё происходит почти так же, как и у моряков, но эволюционно они всё-таки находятся на ступень выше, и у некоторых из них даже к концу службы отпадает хвост.
    Новый для них эволюционный шаг — это то, что они могут посещать рестораны, куда начинают ходить и дамы, прошедшие в бурной молодости «кустотерапию» матросских клубов. Эти женщины также не далеко ушли от самих себя, когда они проходили практику базовых клубов. Их интеллект не поднялся выше уровня плинтуса. А беседовать с ними довольно сложно, ибо интеллигентностью их можно обидеть.
    Это — отряд будущих мичманских жён.
    Офицеры — это самая высшая каста. Женщин они снимают только в кабаках. Здесь уровень обоих полов интеллектуально выше. Но всё это тоже до определённого времени.
    Как только сбрасывается одежда, все, от адмирала до матроса, превращаются в приматов, где основным средством общения являются жесты, движения и нечленораздельные звуки, а разум возвращается вместе с надеванием на тело формы.
    Моряк на берегу, как северный цветок, который за короткое лето, а в данном случае за своё непродолжительное пребывание на берегу, успевает получить от жизни всё и даже породить себе подобных.
    И снова жизнь их бросает в пучину, чтобы через месяцы выпустить на время на волю, где в животной страсти они выльют из себя давящую в уши сперму.
    И так будет всегда.
    Ибо флот был, есть и будет.
   
   
   
    ЧУВСТВА, ВЫРАЖЕННЫЕ ПОТОМ И КРОВЬЮ
    Нельзя космонавту написать рассказ о сапёре, композитору о трактористе, а минёру о лётчике. Но в нашей теперешней жизни возможно всё.
    Вот я, например, не могу понять песню «Яблоки на снегу»: «…Ты их согрей слезами, я уже не могу». Так не грей их, если не можешь.
    По тому же принципу построены станции ЗАС, которые выплёскивают в эфир набор слов и цифр, а уж противник, в нашем случае, слушатель, пусть сам думает и разбирается.
    Есть и такие авторы песен, которые, ну вообще, о море знают только то, что оно море и в нём можно купаться. Поэтому рождаются такие «шедевры»:
    «А когда на море качка,
    И бушует ураган,
    Приходи ко мне, морячка,
    Я тебе любовь отдам»
    Здесь прослеживается следующее: автор о шторме, качке и урагане имеет понятие из телепередачи «Дикая природа». Поэтому-то и родились эти странные строки.
    Какой дурак, разве что дебил, может позвать к себе любимую в шторм и ураган на корабль? Можно, конечно, предположить, что в тихую погоду она его игнорировала и не давала и он, паразит, решил заманить ее в штормовую погоду, чтобы она укачалась, и тогда воспользоваться её беспомощностью и надругаться или, как он мягко выражается, любовь, якобы, отдать.
    Вот так и пишут все, лишь бы рифма к рифме.
    Другое дело, когда опус выстрадан жизнью. Ну что можно добавить к таким лаконичным строкам:
    «Твёрдая поступь, красные лица.
    Морская пехота идёт похмелиться»
    Здесь и цель, и решимость, и целеустремлённость. А порыв какой! Маяковский просто отдыхает…
    На крейсере «Дзержинский» командиром электромеханической боевой части БЧ-5, был Кочерга — офицер серьёзный, строгий, требовательный, то есть мог задолбать даже мёртвого.
    Но когда он сходил на берег, все облегчённо вздыхали. Появлялась отдушина.
    И вот в эти бессонные минуты на вахте, и родились строки, поражающие своей глубиной и проникновенностью. В них слышится душевная боль, может быть, даже, незаслуженная обида и чувствуются навернувшиеся скупые мужские слезы:
    «Ночь. Тишина. И не видно ни зги.
    Как хорошо, когда нет Кочерги.
    Утро наступит, солнце взойдёт.
    Будет хуёво, когда он придёт»
    Истинный моряк непременно уловит все тонкости затронутых за живое механических чувств, трепетание натянутых до беспредела нервов, тяготы и лишения морской службы.
    На эсминце «Благородный», постоянно бороздящем морские просторы, популярной личностью был начальник медслужбы, который делал буквально всё, а иногда творил даже невозможное. И когда его, после шестилетней службы на этом корабле, назначили на другой корабль, экипаж плакал. Он был для них родным отцом. Он понимал боль не только физическую, но и душевную. К нему шли, как к Ленину. И он ходил ко всем командирам, добиваясь, чтобы корабль, кубрик, боевая часть были для моряка домом родным, а не тюрьмой народов. И моряки посвятили ему сердцем написанные стихи. Они, конечно, далеки от совершенства и профессионализма, но чертовски приятно, что и ты не забыт:
    «Наш эсминец — «Благородный»
    Морем как приворожённый,
    Круглый год может ходить,
    Как же трудно здесь служить.
    А начмед здесь — Финогеев —
    Не умрёт от скуки с ленью,
    Никогда он не грустит.
    Улыбаясь, говорит:
    «Кто немытые ест фрукты,
    Тем я буду мыть желудки».
    Если вдруг живот болит,
    Режет он аппендицит.
    Может всё он: резать, рвать,
    Ниткой раны зашивать,
    Тараканов, крыс травить…
    С ним приятно говорить,
    Он поймёт и защитит.
    Если б он был замполит!
    Любит Сашу экипаж.
    Финогеев — доктор наш!
    Офицер он ничего,
    Но… боимся мы его»
    Как говорится, из песни слов не выбросить, но какого-либо заискивания перед врачом усмотреть сложно, тем более и попало оно ко мне совершенно случайно. Значит, моряки писали для себя и для тех, кто придёт после них. И написано как-то очень гладко, без матюков, хотя доктор это любил.
    Дальний восток…
    Общеизвестно, служба тут не мёд. Сюда только по карте три дня без отдыху шагать, а что уж говорить об истинной удалённости от цивилизации?
    Край света! Моряки, оторванные от европейской жизни, не остались к этому равнодушны. Они выразили это по-своему.
    А когда не находятся нужные, идущие из глубины души, интеллигентные слова, те быстро заменяются бранными, что придаёт произведению незабываемый народный колорит:
    «Служба соплёю тянется.
    А годы идут и идут.
    Туман над заливом стелется,
    И, чувствую, уебут.
    Уебут. И никто не заплачет,
    Только Родина скажет: «Насрать!».
    Туман над заливом стелется,
    Эх, служба, еби её мать!»
    Какая боль, какая экспрессия.
    Это тебе не про любовь во время шторма. Конечно, скудные познания флотского фольклора не позволяют мне и дальше продолжать развивать эту тему, но я уверен, она гораздо шире и глубже.
    И своё отношение к службе нельзя выразить просто сухими словами. Здесь нужна суровая, бранная лирика. Только она даёт возможность почувствовать всю ту пропасть, в которую попадают одни на два-три, а другие на двадцать-двадцать пять лет.
   
   
    ЭЛЕКТРОТРАВМА
    То ли профессия наложила на моё поведение отпечаток, то ли тяжёлое, трудное без отца детство сделало меня добрым и отзывчивым к чужому горю, к чужой беде, но человечность всегда жила и живёт в моем сердце, и люди это чувствуют.
    Я всегда жалел молодых матросов, которых судьба оторвала от родного дома и призвала защищать рубежи великой Родины. И новые условия для них далеко не райские. А священный долг требует многого: и бессонных ночей на вахте, и уборки своего заведования и кубрика, и чистоты формы одежды, и ещё многого чего разного.
    Видишь: идёт на тебя спящее на ходу тело… и надо помочь, надо восстановить его силы, надо вернуть в строй.
    —  Фамилия?
    —  Матрос такой-то.
    —  Иди в санчасть. Скажешь, что я тебя положил.
    И спит этот матрос сутки, двое, трое.
    Чем не санаторий?
    Оживает. Глаза блестят, силы восстановились. Уже и служить хочет.
    —  Ну, выспался?
    —  Так точно!
    —  Иди в боевую часть. Как будет невмоготу, снова придёшь. Хорошо?
    —  Спасибо, товарищ капитан.
    Точно так же было и в этот раз.
    Боевая служба — не прогулка на яхте. Здесь вокруг потенциальный враг. И нужно быть предельно внимательным в эксплуатации своей техники, своего оружия. Корабль должен в любую минуту быть готовым вступить в бой. Сама обстановка не даёт возможности расслабиться. Из-за одного тебя может погибнуть или пострадать весь экипаж, а это сотни людей.
    И вот идёт спящий матрос. Рост под метр восемьдесят. Лицо бледное, исхудалое, но симпатичное.
    —  Фамилия?
    —  Матрос Тараненко.
    —  Откуда?
    —  Электрик слабого тока. Боевая часть пять.
    —  Ступай в санчасть. Скажешь, что я тебя положил.
    —  Есть.
    И спит он у меня в санчасти трое суток, набираясь сил и энергии.
    Корабль стоит на якоре в точке. Беспощадное средиземноморское солнце плавит железо своими лучами.
    Адская атмосфера угнетает и подавляет.
    Наступает воскресенье.
    На боевой службе этот день ничем не отличается от понедельника или, скажем, среды.
    Я сижу в каюте и что-то пишу.
    Раздается стук, и входит матрос Тараненко.
    —  Разрешите, товарищ капитан.
    —  Входи. Что случилось?
    —  Разрешите мне идти в боевую часть.
    —  Зачем? Отдохни ещё. Вечером на юте будет фильм. Я отпущу тебя. Пойдешь, посмотришь. А уже завтра вернёшься.
    —  Разрешите мне уйти.
    Пытаюсь его уговорить «поболеть» ещё денек. Но все напрасно. Его будто кто тянет.
    И я сдаюсь:
    —  Ну, хорошо, иди. Если опять служба заклюет, найдёшь меня. Договорились?
    —  Хорошо. Спасибо, товарищ капитан.
    Отобедав, я спускаюсь в каюту.
    Сняв шорты, собираюсь взобраться на койку. Ведь «адмиральский» час на флоте свят.
    Вдруг, как гром, раздается команда:
    —  Начальнику медицинской службы срочно прибыть в кормовой коридор офицерского состава.
    Впрыгиваю в шорты и бегу по трапу.
    Прибегаю в кормовой коридор.
    А там во весь свой могучий рост лежит Витя Тараненко.
    Он пошёл ремонтировать вентиляторную. Отключил электричество с одного борта, а она напитывалась с двух бортов.
    Итог — электротравма.
    Метки тока, как в учебнике — безымянный палец левой руки и под левой лопаткой. Мгновенный паралич и остановка сердца.
    Два часа реанимационных мероприятий, три укола адреналина в сердце не дали никаких результатов.
    Ну, согласись он остаться в санчасти, ну, прояви я твердость, и человек остался бы жив.
    Потом было расследование, и каждый получил своё.
    Старшина команды, командир электротехнической группы, командир БЧ-5 — партийные взыскания. Командир со старпомом — по строгому выговору. Корабль — оценку «двойка» за выполнение задач боевой службы. Ну а весь экипаж — тяжелый осадок от этой трагедии.
    К врачу же не было никаких претензий — его действия были правильны.
    И только замполиту присвоили очередное воинское звание — капитана третьего ранга.
   
   
   
    ПЕРЕВАЛОЧНАЯ СТАНЦИЯ
    Харьков — это сумасшедший город.
    В те далёкие времена из него невозможно было уехать. Километровые очереди у касс, отсутствие мест на проходящие (особенно на юг) поезда, толчея обездоленных, обросших, грязных и потерявших всякую веру выбраться куда-либо пассажиров.
    Лето.
    На Симферополь мест нет, и не будет! А отпуск-то заканчивается, и опоздать из него не моги.
    Не пешком же идти.
    Что-то надо делать!
    Пустое торчание у касс ничего не даёт. Поход к военному коменданту тоже. Таких, как я, сотни. Среди пестрой массы находится лётчик — такой же, как я, только капитан. Ему тоже нужно на полуостров. Он тоже из отпуска.
    Содружество войск отметили в ресторане.
    Тут по микрофону объявляют, что на какую-то платформу прибывает поезд Уфа-Симферополь. Мест свободных нет. Поезд везёт детей на отдых в Крым.
    Жизнь без авантюры не интересна. Нет шарма.
    Предлагаю идти на перрон. А как только поезд тронется, бежать за ним, прыгать в первый попавшийся вагон и, задыхаясь, кричать, что мы припозднились и, вообще, из другого вагона, но нам нужно туда попасть, а то поезд уйдёт. И тогда всё.
    Авантюра удалась. Проводница с трудом, но всё же нам поверила, тем более что из вещёй у нас один портфель на двоих. Да и люди в форме. Их тогда ещё уважали.
    И вот мы в поезде. Идём вперёд, оставляя один вагон за другим. В тамбуре купейного вагона решили перекурить. А тут проводник, да ещё мужик:
    —  Вы из какого вагона?
    Врать бессмысленно.
    —  У нас вообще нет билетов, а отпуск заканчивается, и уехать никак не можем, — говорю я, — можно мы в тамбуре у вас доедем, мы бы заплатили?
    Два человека в военной форме: я в морской, капитан в лётной. Не какие-то там шаромыги, а солидные люди, защитники Отечества.
    Проводник смотрит на нас оценивающе.
    —  Проходите в третье купе. Я сейчас подойду.
    Заходим мы в купе. А в нём никого. Заплатили деньги по стоимости билета и без попутчиков доехали до Симферополя.
    Прохладным ранним утром нас встретил Крым.
    Без авантюры нет удачи в жизни. Риск всегда оправдан. Либо ты на высоте, либо… получится завтра.
   
   
   
    МАРАТ БЛИНОВ
    Марат Блинов — помощник начальника штаба дивизии. Имя носил он боевое, но вот внешне походил на самое заурядное чмо.
    Задачей Блинова было найти говно на корабле и преподнести его в штаб, как конфетку. После чего свора флагманских специалистов набрасывалась на этот несчастный корабль, выворачивала его и…
    Правда, если успеть накрыть хороший стол, то акт проверки может удовлетворить всех, ну а уж если нет, то оргпериод обеспечен. Схода на берег нет, и идёт целый день сухостой. Все, с повышенным чувством озлобленности, выворачивают то, что осталось не вывернутым, по кораблю с переборок течет кровь, слышен стон, раздаются сплошные команды и звонки.
    Ну а Блинов ищет новую жертву, которая, естественно, находится.
    Очень часто своей «солдафонщиной» он досаждал штабным морякам, которые в море не ходили и исполняли роль писарей, секретчиков, шоферов и прочих.
    В их заведовании находился плот для очистки акватории от мусора. Это было «судно» штаба, а уж мусор собирали корабельные матросы.
    Стоял себе этот плот годы и стоял. И мало кто обращал на него внимание. Все это время била его волна о причал, и только в штилевую погоду он выходил в свою «кругосветку» с двумя несчастными. Один из них орудовал огромного размера шваброй, а второй был с сачком.
    И вот как-то утром на стенке раздались истошные вопли Блинова.
    Что случилось?
    Все взоры были обращены на плот, на борту которого огромными буквами шаровой краской было написано «Марат Блинов».
    Разбирательство не нашло виновных, хотя все знали, что это работа штабных моряков. Да и шутка явно понравилась командованию дивизии.
    Шум и визг длились неделю.
    Затем плот был вытянут на причал, зачищен и снова стал безымянным.
   
   
   
    «ГОДКИ»
    Когда на флоте служишь достаточно долго, то приходит к тебе любовь и уважение личного состава. Если ты, конечно, не конченый подонок.
    «Годок» на флоте чтим. Ему многое позволено и многое прощается. За это он несет на своих плечах груз ответственности за свою боевую часть, за свой корабль. Если трудно, если беда, то уж кто-кто, а «годки» всегда впереди. И как бы ни было трудно, а работу свою они выполняют с честью.
    Однажды при выемке учебных мин в лютый холод и штормовой ветер мину сорвало с якоря и понесло. Она билась о борт корабля, и не было никакой возможности зафиксировать её, чтобы поднять на борт. Тогда старшина первой статьи прыгнул за борт, закрепил концы за рога, и мина была поднята.
    Моряк был награжден медалью «Ушакова».
    А если лютый шторм и семьдесят процентов экипажа валяется в собственной блевотине, кто на вахте, кто исправляет поломку?
    «Годок»!
    А кто первый идёт по задымленному и затемненному коридору, чтобы отключить рубильник и обесточить корабль во время пожара, при этом погибая, но выполняя задачу?
    «Годок»!!
    И когда ответственные стрельбы, показательные мероприятия — он опять впереди. Потому что он — опыт, знание и находчивость.
    И никогда «годок» не уйдет на дембель, не сдав своего заведования молодому моряку, причем, сдав качественно, от самой маленькой кнопочки до самого незаметного винтика, потому как эти самые винтики и кнопочки есть твоя жизнь и жизнь твоих товарищей.
    И низкий поклон тебе, «годок»!!!
    Ты тоже не спал по молодости, ты тоже мыл через день посуду, но ты всегда был сыт, одет и обут.
    А уж если был грязен, то хоть умри, а утром выйди на подъем флага в чистейшем, выглаженном рабочем платье. Ведь ты же моряк!
    А моряк и грязь несовместимы!
    И вот пройдут годы.
    И наступят сто дней до приказа министра о твоем дембеле.
    И ты не будешь пить вечерний чай и не будешь есть масло, отдавая все молодым.
    И купишь десять пачек дорогих сигарет и высыпешь их в шкафчик. Курите, ребята.
    Чтобы стать «годком», надо пройти все стадии развития — быть «духом», «молодым», «подгодком».
    Честь тебе и хвала, «годок»!
    Так держать!
    И смирно стоять, когда «годок» идёт!
   
   
   
    МЕЧТЫ ИДЕОЛОГОВ
    Учатся они четыре года.
    «Четыре года мать без сына…»
    А учат их истреблять в человеке всё живое, втаптывать в грязь, мешать с говном, унижать и уничтожать в нем собственное достоинство, превращать в быдло, а уж с быдлом-то — какой разговор?
    Речь идёт о политработниках. Об «элите». Так сказать, о «суперчеловеке».
    Для воплощения своих грез им нужно, чтобы офицер или мичман были коммунистами. Вот тогда-то ты и попадешь к ним в сети, из которых вырваться уже нельзя.
    Итак, курсант, превратившись в лейтенанта, на первом этапе своего головокружительного развития, становится секретарем комсомольской организации корабля. И вот оно — первое нарушение.
    Его тело приводят на корабль, представляют экипажу, а вечером комсомольское собрание и… стопроцентное голосование. Должность-то выборная.
    Или же его назначают замом в какую-ту большую боевую часть. И вот варятся он под чутким руководством замполита, впитывая в себя на практике то, чему учили целых четыре года! Впитав всё это и слегка осатанев, он и иже с ним идут замполитами на корабли третьего — второго ранга. Здесь уже самостоятельное поле деятельности. Идеи Ленина, Маркса и Энгельса пылятся на книжной полке.
    И сейчас нужно набирать очки, грести дерьмо лопатой. Кто первый принесёт крамолу в политотдел, тот и молодец, для того раскроются перспективы роста. Человеколюбов здесь не любят. Они (очень редкое явление среди политработников) обычно сгнивают без выдвижения на кораблях.
    Ну, вот, собственный опыт приобретен, и ты уже не просто офицер, а старший офицер. Куда дальше?
    Тут два пути: либо на корабль первого ранга, либо каким-нибудь помощником в политотдел.
    Бумагу писать, не по морю ходить. Эти и до седых яиц могут просидеть в политотделах. А вот замполиты кораблей первого ранга (тут уж для них простор ещё больше, просто океан работы, Клондайк!), получив вторую большую звезду на погоны, прут в военно-политическую академию и становятся пупочком на флоте — заместителем начальника политотдела, который тоже при «рьяной» службе (ведь они тоже служат, ведь они тоже защищают Родину, получая за это фешенебельные квартиры и другие блага, и, как могут (а могут, наверное, хорошо) обкрадывают государство) обязан выйти в начальники политического отдела. Тут и ещё одна звезда на погоны, а на ТОФе и Севере — шитая звезда.
    И вот он, следующий, строевой шаг — политическое управление какого-либо флота, а если сильно повезет и ВМФ. Рьяно проявившие себя в кровопролитной борьбе в удушении свободомыслия и вольнодумства среди всех слоев необъятного флота, становятся сначала заместителями, а потом начальниками политического управления флота, а от флота до ВМФ рукой подать.
    И здесь штаты этих дармоедов просто огромны. Чтобы расти (хотя так везде, но у политработников это выражено особо), надо ублажать своих вышестоящих начальников не только духовной, но и материальной пищей.
    И берут эти начальники всё. И много. Не забывая карать за это других, а то если все будут брать, им ничего не достанется.
    И вот вырастают они, и покрывают себя ореолом недоступности. Какое там, идти в народ?! На хер этот народ нужен! Что, там есть где-то личный состав и офицеры с мичманами без квартир? Да насрать на них на всех! Надо делать всё, чтобы расчищать дорогу только для себя!
    Так было, есть и будет.
    А были ли Ленин с Марксом — это удел курсантов, пусть разбираются.
   
   
   
    СХОД
    Эскадренный миноносец «Благородный» был дальним родственником «Летучего голландца». Его видели то в Атлантике, то в Адриатике.
    И всё-то ему нипочем.
    Всё-то он в лидерах.
    Но, оказывается, и корабль может устать. Это только советский моряк не имел на это право.
    —  Надо бы его уже подремонтировать, — думали на флоте. — Куда же его послать? А давайте в Кронштадт. Дойдет или нет? Может, утонет?
    Нет, дошёл.
    Но только зашёл он, бедный, в бухту, как поломались сразу обе машины. И потащили его за ноздрю в завод.
    Миноносец, будто загнанная собака, подполз к дому после долгой разлуки и сдох.
    Говоря напёред, не выдержал «Благородный» балтийских туманов, бессонных летних белых ночей, вот отчего, тоскуя о черноморском бризе и палящем средиземноморском солнце, этот труженик моря сгорел через три года. Сгорел дотла.
    Это был славный корабль, воспитавший не одну плеяду достойных офицеров, мичманов и матросов.
    И позволь, дорогой, почтить твою память вставанием и скупой солёной морской слезой…
    Итак, мы в Кронштадте, на острове Котлин.
    Всё дышит историей. Ленинград — рукой подать.
    Город, где прошли твои годы учебы в Военно-медицинской академии, где ты стал мужчиной, выпил первую кружку пива и выкурил первую сигарету, где ты стал офицером, откуда началась твоя кораблядская жизнь.
    Город, в котором ты женился, родились твои дети — Пётр и Александр.
    Город, ставший истоком твоего долгого жизненного пути!
    Тот самый город!
    Но я уже совсем не юнец.
    Я — обросший ракушками моряк, прошедший Красное море, Индийский океан, все моря Средиземноморского бассейна, Атлантику и обогнувший матушку Европу.
    Я — матерый, уважаемый всеми годок.
    Волчара!
    Я уже не встаю по подъему, не хожу на послеобеденное построение.
    Я просыпаюсь тогда, когда проснусь.
    И старпом, Яковлев, дорогой мой человек, оставшийся за командира и тоже любивший всласть поспать, теперь будит меня, спустившись по нужде в наш носовой коридор офицерского состава. Он входит в мою каюту, застегивая на ходу ширинку, без стука бесцеремонно будит годка флота.
    —  Доктор, вы почему спите?
    —  У меня что-то голова болит.
    —  Я тебя накажу и накажу не за то, что ты спишь, а за то, что ты спишь больше меня.
    Жизнь без фантазии — равно, что Земля без Солнца. Тепла нет, радости нет.
    После обеда жду 15-20 минут (а каково столько ждать, если дико хочется в Ленинград), когда сон, буквально, скосит старпома.
    Тихо стучусь, захожу в его каюту и полушепотом, чтобы, не дай Бог, не разбудить высокого начальника, прошу разрешения на сход.
    —  У-у-у-у, — рычит тело Яковлева и затихает.
    —  Тащщ… (товарищ капитан-лейтенант)! Прошу добро!
    Слово «на сход» я произношу невнятно, чтобы оно, всегда болезненно воспринимаемое начальством, не лишило сна любимого мною человека.
    Снова слышится рычание, мычание, невнятное, еле уловимое: «Доктор, пошел на хуй, не мешай спать»
    —  Есть, — тихо говорю я и выхожу.
    Переодевшись, я иду на сход, то есть на берег.
    И так ежедневно.
    А по утру мне задается один и тот же вопрос:
    —  Где вы были, доктор?
    —  На сходе!
    —  Но вчера у вас была обеспечивающая смена, — он, наверное, скучал без меня. Вечером нечем было заняться.
    —  Но вы же мне дали добро на сход.
    —  Давно я тебя не наказывал.
    —  Есть.
    До чего же это слово «есть» ёмко. Каждый понимает его по-своему.
   
   
   
    ОТВЁРТКА
    У механика Чугунова в машине застучал мотор. Заехав в мехмастерскую, он вылез из кабины, открыл капот и стал там ковыряться. Порядком извозившись мазутом, он крикнул проходящему мимо моряку:
    —  Отвертка есть?
    —  Так точно, товарищ капитан третьего ранга.
    —  Давай сюда, — махнул он головой.
    Через минуту к нему подбежал старшина:
    —  Товарищ капитан третьего ранга, старшина второй статьи Отвертка по вашему приказанию прибыл.
    Механик оторвал глаза от мотора:
    —  Давай.
    —  Что давать?
    —  Отвертку давай.
    —  Какую отвертку? Я Отвертка.
    —  Не понял.
    —  Говорю, что я — Отвертка.
    —  Ты Отвертка? Это твоя фамилия?
    —  Так точно.
    —  Ну и наградил тебя Бог! Отвертка! А отвертка у тебя есть?
    —  Так точно. Есть.
    —  Ну, неси её сюда. Будем винт выкручивать.
    Механик улыбнулся и снова весь «погрузился в мотор».
   
   
    РЕЛИКВИЯ
    На свой последний корабль, СКР «Беззаветный», я попал по воле какой-то злой судьбы.
    Местные начальники: командир, его политический заместитель и примкнувший к ним флагманский врач (я их немного охарактеризую несколько ниже) — на боевой службе «засношали» начмеда до такой степени, что он не выдержал и наглотался таблеток димедрола. Меня с ним и поменяли. Мол, Финогеев и не такое выдерживал.
    Слава Богу, что доктора удалось спасти, а то бы его трое детей остались сиротами. А эти выродки из народа через год, со снятыми выговорами, снова бы продолжали свою преступную античеловеческую деятельность.
    Как становятся такими? Кто их назначает на руководящую должность? Или их гнилую сущность никто не видит?
    Наверное, исторически, в эпоху советской власти, подобные люди устраивали всех. Ведь именно после Великой Октябрьской социалистической Революции каждый шаг советской истории оставлял после себя кровавый след.
    Как жаль, что прозрение наступает, только спустя годы.
    А тогда вера в светлое будущее всего прогрессивного человечества была свята и незыблема. И принимали мы таких начальников, ну, не как манну небесную, а как что-то должное, неотвратимое.
    Ведь бастовать или высказывать свой протест было нельзя. Это противоречило самой гуманной в мире идеологии марксизма-ленинизма. За это полагался трибунал. А ребята там не шутили.
    Так кто же руководил сторожевым кораблем? Я не буду называть их фамилии. Они мне просто противны. Хотя история тоже должна помнить подонков.
    Командир корабля был холериком. В нём отображались все виды темперамента, свойственные этому виду. Он был злобен, сух, жесты быстры и не всегда адекватны, движения скоры и хаотичны, в речи превалировал крик, а лицо постоянно дергалось, изображая вечное недовольство и ненависть.
    Ещё он был трусом. А так как грехов за ним водилось превеликое множество, то некоторые офицеры вели на него собственное досье, дабы самим выглядеть чуть белее и не быть раздавленными в период затянувшейся депрессии командира.
    Истинное удовольствие командир получал от своей речи перед экипажем корабля. Его истерический визгливый словесный понос мог продолжаться часами. На личный состав летела слюна, адреналин и сперма. Входя в экстаз, он упивался своей властью и дуростью. О, это он умел! А вот пришвартовать корабль к стенке, увы, не мог. Во время швартовки им давалась тысяча противоречащих друг другу команд ютовым и боковым группам, отчего те не знали, что им, в конечном итоге, делать. И не раз корабль со всего маху врезался кормой в причальную стенку.
    Доходило даже до того, что старпом, в конце концов, вырывал у него микрофон и спокойно говорил:
    —  Ют, бак, ПЭЖ! Выполнять мои команды!
    На главном командном пункте становилось тихо. Старпом четко подавал команды, и корабль спокойно пришвартовывался.
    Из подчиненных командир никого не любил и не уважал, стараясь всех унизить и втоптать в грязь.
    Именно здесь и помогал собранный на него компромат.
    Когда планка у него зашкаливала и слушать всяческий бред становилось невыносимо, надо было переходить в контратаку.
    —  Если вы воруете у экипажа мясо и консервы, то почему я не могу попить чай с сахаром в каюте?
    Или:
    —  Да, я выпил вчера в ресторане и пришёл на корабль нетрезвый. Но ведь и вы не пошли домой, а поехали к любовнице. Только у меня здесь нет жены и квартиры, а у вас есть и то, и другое.
    А можно было и задать совершенно не относящийся к теме разговора вопрос:
    —  Слышал, вы ремонт делаете? Позавчера оповеститель вам отнёс домой десять банок белой краски.
    На том, как правило, душещипательная беседа прекращалась и тебя отпускали.
    Но когда он сам чувствовал слабину, считай, что тебе крупно не везло — ты мог смело начинать завидовать мертвым.
    С волком надо и жить по-волчьи. И чьи зубы в итоге окажутся крепче, ещё не известно.
    После исторической атаки американского корабля во всех органах думали: «Кто он — больной или герой?». Но нота протеста американского правительства была не особо строгой, поэтому там посчитали, что, наверное, герой. Дали орден. Повысили в должности. А затем забрали в штаб ВМФ, где он вскорости получил шитые звезды и зажил припеваючи. Но как был тварью, так тварью и остался.
    Боевой заместитель по политической части являл собой полную противоположность командиру. Он относился к разряду флегматиков. И, что характерно, друг с другом они вообще не общались.
    Ну, вообще!
    У них у каждого были свои интересы.
    Зам был толст, лыс, маленького роста, медлителен и в действиях, и в мышлении. А когда он вдруг начинал проявлять прыть, то сразу сильно потел. Речь его была тягуча и не интересна. По всей видимости, науки давались ему тяжело и неохотно.
    Тем, кто слабо владеет греческим языком, хочу сказать, что слово «флегма» переводится как «слизь». Вот таким он и был — скользким и противным.
    Пили командир и зам всегда по ночам — один на один со своим зеркальным отражением. Но ежели после этого командир боялся выйти из каюты, то замполит, напротив, становился храбрым. Его тянуло к людям. Профессия брала своё — душа требовала общения.
    Зам, шатаясь, брёл по коридору, а, встретив матроса, по-отечески останавливал его:
    —  Ты кто? — глядя ему на ботинки, спрашивал он.
    —  Матрос Герасименко, радиометрист БИП.
    —  А кто я? — его глаза поднимались до бляхи.
    —  Заместитель командира корабля по политической части, — честно отвечал матрос.
    —  А как меня зовут? — снова спрашивал он и икал.
    Матрос замирал и как-то испуганно тихо говорил: «Не знаю».
    —  Меня зовут Николай Леонидович. Повтори! — глаза продолжали осоловело глядеть на бляху.
    —  Николай Леонидович, — повторял радиометрист.
    —  Молодец. Иди, служи.
    —  Есть!
    И матрос убегал.
    А зам шёл дальше искать нового собеседника. Вопросы к нему повторялись в хронологическом порядке.
    «Пообщавшись» с народом, он с чистой совестью отправлялся спать.
    С таким «рвением» к службе замполит дошёл до политического управления, с достоинством неся на плечах три большие звезды.
    О флагманском враче я уже повествовал в нескольких рассказах, поэтому к этому упырю я возвращаться не хочу. Черти его уже давно жарят на сковородке. Этого он точно заслужил.
    Офицеры «Беззаветного» также жили обособленно — каютная система общения (закон «разделяй и властвуй» тут просматривался очень четко), тройками-четверками, не больше.
    Несмотря на весь внешний лоск корабля, его внутренняя аура была напряжённая и удручающая.
    Единственным светлым пятном на нём являлся старший помощник. Он был мозгом «Беззаветного». С ним решались все проблемы. И, несмотря на его собачью должность, он всегда оставался человеком.
    Вот в такую атмосферу, атмосферу «любви и взаимопонимания», я попал.
    Но… службу не выбирают, на неё назначают.
    Притираюсь, присматриваюсь, «прописываюсь», короче, делаю всё, как везде, всё, как положено. Словом, врастаю в коллектив.
    Коллектив тоже изучает меня.
    На СКР я пришёл уже заматерелым «годком», капитаном. Ракушки аж на пятках. Поэтому повалить меня на колени невозможно! Через год майора получать!
    Месяц службы подходит к концу, когда на меня вдруг обращает внимание командование.
    В меру своей занятости командование вообще обращает на медицину внимание только в случае, когда видит таракана, крысу или не чувствует запаха хлорки.
    И вот за обедом в гробовой тишине (на этом корабле за столом не разговаривали) раздаётся тявкающий голос командира:
    —  Доктор! Вы разве не видите, что в кают-компании ползают тараканы?
    —  Потравим.
    —  Уж потравите, будьте любезны!
    Он улыбается и оглядывает всех присутствующих, ища единомышленников. Но все молча и сосредоточенно едят.
    Наступает вечер.
    Схожу на берег.
    Идти, собственно говоря, некуда. Жена в Питере. Поэтому путь один — в кабак, где все такие же, как я, обездоленные.
    Просидев там с полчаса и не встретив ни одной знакомой души, возвращаюсь на корабль.
    Нерастраченная энергия, легкое алкогольное благодушие располагают меня к активной работе. А учитывая, что командир и зам на сходе (их каюты рядом с кают-компанией), то не потравить тараканов было бы просто грех.
    Выясняется, что кроме дустовых шашек на корабле ничего нет.
    Ну, нет, так нет — пойдут и они! Не отступать же назад?!
    «Только вперед!» — учил побеждать Суворов.
    Тут, немногим отступя от темы (а может и в продолжение оной), немаловажно подчеркнуть, что в целях повышения военно-патриотического воспитания личного состава на этот корабль передали овеянный доблестной славой, прошедший через все невзгоды Великой отечественной войны Военно-морской флаг. Его установили рядом с современным флагом в кают-компании, где обоим надлежало простоять год — до сорокалетия Победы.
    Возвращаюсь к рассказу.
    Соблюдая противопожарную безопасность, запаливаю шашку и кладу её в обрез (таз). Она начинает медленно выпускать ядовитые пары. Но что-то её инертность меня не вдохновляет, и я заставляю санитара принести вторую.
    Когда смертоносный дым поглощает кают-компанию, закрываю плотно дверь и, с чистой совестью приняв на грудь двухсоточку «снотворного», отправляюсь спать, не забыв похвалить себя при этом за смекалистость.
    Утро нового дня было омрачено каким-то визгом и похмельной болью в голове.
    Поначалу, слабо соображая, где я, тупо созерцаю обстановку и того, кто орёт и дергается, посмев разбудить меня.
    Оказывается, подле меня в конвульсиях бьётся тело замполита. Оно изрыгает из себя шедевры русской словесности о моем вредительстве, о том, кто дал мне право делать в кают-компании дезинсекцию (хотя такого термина он явно не знал), и что всего этого он без внимания не оставит.
    Не дослушав до конца, в чём дело, спрыгиваю с койки.
    —  Кто позволил вам орать на меня? — не выветрившийся алкоголь придавал моему голосу агрессивность. Я медленно надвигался на него, — Вам что, одного начмеда мало? Вы второго решили довести до самоубийства? Это у вас не получится! Я сейчас же пойду в политотдел к начпо и расскажу, как здесь с офицерами обращаются!
    Встав к заму спиной, я начал медленно одеваться.
    Сзади послышалось сиплое дыхание.
    Зам выдыхал таким мощным перегаром, что скоро в каюте стало нечем дышать.
    Я повернулся, и наши глаза встретились.
    Дико, но в то же время как-то удивленно зам продолжал смотреть на меня — с ним ещё никто из подчиненных так не разговаривал.
    Было заметно, как он трезвеет.
    Сквозь надменность и собственную значимость проступал страх. Лицо бледнело.
    Конечно же, зам боялся не меня, а начальника политотдела. Водившиеся и за ним грехи не позволяли ему широко распускать крылья.
    Допусти он политическую ошибку — и заживо сгинешь на корабле.
    И светлые идеи о службе в вышестоящих органах мгновенно накроются женским половым органом.
    Он молча развернулся и вышел.
    Свидетель этого разговора Володя Убыйвовк, командир БЧ-2, просто обалдел:
    —  Ну, доктор, ты даешь! Ты кают-компанию видел?
    —  Нет. Я же с койки только встал. Володя, ну что, меня сейчас вложат?
    —  Не ссы! Он сам всех боится.
    Одевшись, мы пошли в кают-компанию.
    Распахнув дверь, я слегка опешил. Открывшаяся картина была просто ужасающей: с подволока свисали дустовые сопли, палуба, стол, мебель густо покрыты белым порошком, ну а о флагах я просто промолчу — они выглядели очень и очень плачевно.
    Тут реальность закончилась, и наступил животный страх — я посягнул на святыню! Это больше, чем серьезно, это гораздо больше, чем замполиту дать по морде. Это — минимум, строгий выговор по партийной линии.
    В мгновение ока была организована большая приборка — всё мылось, драилось, вычищалось, а затем опять драилось и снова мылось.
    В ожидании расправы прошёл день, другой, неделя, но больше никто не вспоминал ни о святыне, ни об оскорбленном заме. И лишь тараканы продолжали свой жизненный путь, да в кают-компании пахло дустом.
    А знамена всё же отчистили — их хорошенько вытряхнули, и они вновь стали олицетворять собой силу и мощь Советского Военно-морского флота.
   
   
   
    УНИКАЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ
    СКР «Беззаветный» находился у берегов Испании.
    Что его туда занесло, одному флоту известно.
    Вокруг ни одного советского корабля. А тут ночью у красавца матроса случается аппендицит. Причем все конкретно и медлить нельзя.
    Прибыл служить я на этот корабль, буквально, три месяца назад и сразу боевая служба. Кого поставить ассистентом? Офицеров практически не знаю.
    Находится доброволец — тучный, рыхлый, носящий очки и скорее походящий на интеллигента командир БЧ-7. Мать Вадика когда-то была врачом, посему контакт с медициной у него какой никакой, а имелся.
    Больной лежит на столе. Кожа обезболивается новокаином и делается разрез.
    Появляется первая кровь.
    Рана сушится, сосуды пережимаются зажимами и перевязываются.
    И вот рана, которую помощник расширяет крючками, как-то странно стала раздвигаться.
    Я смотрю на своего ассистента — его лицо мертвецки бледнеет, капли пота струйками текут по лбу, глаза западают и становятся тусклыми:
    —  Док, мне хер-р-рово, — Вадик немного картавил.
    —  Потерпи. Сейчас перевяжу сосуд, и займемся тобой. Дыши глубоко ртом. Быстро нашатырь и подкожно кордиамин! — уже кричу я санинструктору.
    Но было поздно — боевой офицер, как подкошенный, рухнул на палубу в обморок. Падая, он подрубил ножную часть складного операционного стола.
    Больной изогнулся.
    Накрыв рану салфеткой и поправив стол, я бросился к бездыханному офицеру, понимая, что тот сейчас забьется в судорогах. Через двадцать минут он принял человеческий вид.
    Следом возникла новая проблема. Нужен новый ассистент. На его поиски, помывку, одевание (и мне тоже надо было по-новому мыться и одеваться) ушло минут сорок.
    Уже час больной лежал на столе.
    Наконец, все налаживается и операция продолжается.
    Однако беда не приходит одна.
    Толстая кишка никак не выводится — илиоцекальный угол как будто припаялся к брюшине. Пришлось расширить рану или, как говорят хирурги, операционное поле.
    Результат это дало. Но мизерный.
    Уже с самого пот катится ручьями и внутри делается как-то не хорошо.
    —  Что делать? — свербит в воспалённом сознании.
    Наконец, в какой-то безысходности, резко тяну кишку на себя. В брюшине образуется маленькая дырочка. Сунув мизинец в это отверстие, я облегченно вздыхаю — аппендикулярный отросток найден! Он за брюшиной. Дальше, как говорится, дело техники, плюс, внимание и аккуратность.
    Спустя три часа больного переносят в лазарет.
    Как потом писалось в учебнике, была сделана уникальная операция.
    Что в ней было уникального? Да всё. Но об этом знал только доктор, а он дико хотел спать.
   
   
   
    ЗИГЗАГИ СЛУЖБЫ
    Как и человеку, кораблю тоже нужен отдых.
    Для этого существует межпоходовый ремонт. Чаще всего он проводится, стоя на якоре в море, но в этот раз и ему и нам несказанно повезло — мы пришли в Севастополь.
    В период длительного плавания на корабле была тяжелая хирургическая операция, которая забрала много медикаментов. И их надо было восполнять.
    Доктор, собравшись ехать в госпиталь, сошёл на «стенку». Приятно ощущать ногами твердость родной земли. Но времени мало — нужно спешить. Через десять дней выход в море для продолжения боевой службы, и эти дни пролетят незаметно.
    Но тут, как на грех, подходит начмед с соседнего корабля. Он из студентов, трёхгодичник. Всё, что он взял от флота или флот дал ему, это пить «шило».
    На службу он давно «забил болт», а начальство махнуло на это рукой. Ну, что с алкоголика взять, тем более что через четыре месяца ему увольняться в запас? И жил он, служа себе в удовольствие: никому не нужный и никем не востребованный.
    Ему явно было скучно, и он искал себе собеседника или собутыльника, что для него, в принципе, являлось одним и тем же.
    —  Ну, расскажи, как там?
    —  Понимаешь, еду в госпиталь, нужны медикаменты. Потом зайду.
    —  Успеешь съездить. Пошли ко мне на корабль, я тебе дам всё, что нужно.
    С большой неохотой доктор поднялся с начмедом на борт соседнего БПК. На столе мгновенно появилась бутылка и закуска. Завязалась ненавязчивая беседа.
    «Шило» как-то неожиданно закончилось.
    —  Может, повторим, — начмед нагнулся к сейфу.
    —  Нет, нет. Я поеду.
    —  И я с тобой.
    Город своей шумной жизнью, легкий хмель и теплый осенний день растворили деловой настрой. Доктора, мирно беседуя, шли в сторону, далеко противоположную госпиталю.
    Вторая бутылка вина в баре была явно лишней: и разум как-то помутился, и походка стала нетвердой. Ну, куда идти в таком состоянии? Одна дорога — обратно на корабль. Тем более что не в меру добродушный начмед поехал к женщине.
    Выйдя из троллейбуса, доктор начал устало спускаться на Минную стенку. И всё бы закончилось хорошо, не раздайся сзади топот ботинок и голос:
    —  Товарищ капитан! Вас вызывает помощник коменданта.
    Матка потекла по асфальту. Детский лепет, что может быть не надо, что не хотел, что так получилось и отпустите, больше не буду, не возымели никакого успеха.
    Его посадили в машину и повезли в комендатуру. Там, отобрав все, включая шнурки и галстук, отвели в камеру. В девятнадцать часов за ним прибыл корабельный офицер. Понурив голову, доктор возвращался на корабль. Предстоящий разговор с командованием не предвещал ничего хорошего. Однако всё прошло без кровопролития. Его не наказали ни по строевой, ни по партийной линии.
    Пожалели? Вряд ли. Жалость на флоте — явление редкое.
    А может доктор был героем, сделав перед этим уникальную операцию? Тоже мало верится.
    Героями не становятся. Их назначают.
    Или он был непокорным, и с ним сложно было служить? А накажи его, кому он нужен, кто его возьмет? И будет он вечно прозябать на корабле, разлагая себя и других. Тем более что подходил к очередному званию «майор».
    Лучше «с глаз долой, из сердца вон». На других нервов не хватает.
    Скорее всего, не хотели портить оценку кораблю за боевую службу. Кто из начальников сам себе желает насрать в душу? Таких в природе нет и не будет.
    Но нет, командир не забыл «героя».
    По итогам года доктору урезали поощрительный оклад на пятьдесят процентов.
    Хоть это и неприятно, но не так больно, как если бы ты навсегда застрял на кораблях доблестного флота.
   
   
   
    ФИСКАЛ
    Мичман Новиков был финансист. Но он занимался не только финансовой частью, он также собирал на всех компромат. И всё это доносил командиру, который, ввиду наличия своих больших грехов, не давал ход поступившей информации, но иногда холерическая желчная натура прорывалась наружу, и долго-долго по всей округе был слышен его истерический крик.
    Вообще-то на СКР «Беззаветный» никто никого не боялся. Каждый нёс свою скорлупу, в которую мог и спрятаться, и выпустить защитные иглы. Только вот иглы эти были у каждого разные. Отчего одни страдали больше, а другие почти нет. Ну а Новиков, как номинальная единица, не интересовал никого.
    Все знали о его хобби и просто мирились с этим.
    В одном из дальних походов по Средиземному морю над Мишей сыграли злую шутку. Один из мичманов боевой части связи (БЧ-4) напечатал на бланке ЗАС (бланке строгой отчётности), что за высокие заслуги в боевой и политической подготовке, военный профессионализм приказом командующего за номером таким-то мичману Новикову Михаилу Ивановичу присвоено звание «лейтенант».
    Дело было в субботу, когда командир и замполит были на подведении итогов на флагманском корабле у командира Средиземноморской эскадры.
    Миша вначале как-то засомневался. Но бланк ЗАС, печать — всё натуральное. На розыгрыш не тянуло.
    Сердце переполнялось доброй кровью, глаза светились гордостью и счастьем.
    Весть по кораблю разошлась мгновенно. Все знали об этой шутке, но из солидарности молчали. Каждый подходил, дружески хлопал Новикова по плечу, жал тому руку и сердечно поздравлял.
    —  Миша! Ты теперь обедать должен в офицерской кают-компании. Так что давай. Там тебе и погоны вручат.
    Но за звёзды надо бы стол накрыть.
    Новиков всем всё обещал, растроганно благодарил.
    Наступило время обеда. Офицеры собрались в кают-компании. Миша, как будущий полноправный член офицерского собрания, тоже был тут. Ему показали место, где он должен сидеть.
    Все ждали старпома. Ведь ещё высокое начальство было на флагмане.
    Вошёл старпом.
    —  Товарищи офицеры! — все приняли строевую стойку. — Товарищи офицеры! Приглашаю к столу.
    Все заняли свои места, и трапеза началась. Слышался стук вилок и ложек о тарелки, чавканье, но, вместе с тем, было как-то необычно тихо.
    Старпом Саватеев, погружённый в свои повседневные мысли, опустив глаза в тарелку, сосредоточенно ел.
    При смене блюда он окинул отсутствующим взглядом сидящих за большим столом офицеров и снова опустил глаза. Потом резко поднял их, что-то в кают-компании было непривычно для его взора. Он снова прошёлся по всем глазами. Его взгляд остановился на Мише, брови медленно поползли вверх.
    —  Новиков! Вы что здесь делаете?
    Миша подскочил, приняв строевую стойку. Глаза ели начальника.
    —  Товарищ капитан-лейтенант! Приказом командующего мне присвоено звание „лейтенант”.
    —  Что-о-о?
    —  Присвоено звание „лейтенант”.
    —  Новиков! Пошёл на хуй отсюда!
    Потом была жёсткая проверка поста ЗАС. Пропажи бланка обнаружено не было, как и не было выяснено, откуда он появился. Старшину сурово наказали. А Миша Новиков так и остался Мишей Новиковым. И сколько он служил, столько и нёс, с высоко и гордо поднятой головой, кляузы на своих сослуживцев.
    Хобби, как и фамилию, по жизни мужчины не меняют.
   
   
   
    НЕУДОВЛЕТВОРЁННЫЕ ПОТРЕБНОСТИ
    На боевой службе, а уж тем более в иностранном порту, командование пасло нас очень даже строго.
    “Коммунисты”, “представители великой державы”, “посланники первого в истории социалистического государства”… и другие эпитеты неизменно накладывали на наши хрупкие плечи десятитонный груз ответственности, который всё время хотелось сбросить и просто почувствовать себя человеком.
    —  Коммунисты! Комсомольцы! Вы должны высоко нести гордое знамя Великого Октября! — внушали нам замполиты.
    —  Вам должны быть чужды такие проявления, как секс, порнография, дискриминация и всё то, что чуждо нашему прогрессивному государству, нашему мировоззрению, — звенело у нас в каждом ухе.
    А как всего этого хотелось!
    Скрываясь от незримого ока особого отдела и представителей партийного контроля, стоящих грудью за соблюдение нами нравственности и коммунистической морали, мы всё-таки пили пиво, бренди, джин-тоники, покупали журнальчики с голыми бабами на обложках. Пуская слюну, мы глазели на домики с красными фонарями у входа и рекламные щиты порнофильмов.
    Повсюду была жизнь. Настоящая.
    И мы тоже мечтали о настоящем.
    По своей наивности, мы тогда думали, что “проклятые” империалисты по телевизору крутят только одну порнуху. Командир группы радиометристов БИП Лёша Колтыгин и его старшина команды Вася Козлов решили это дело проверить.
    Затащив в вентиляторную телевизор, провели туда кабель, меня с собой прихватили и после отбоя, соблюдая все законы конспирации, залезли в неё. Если честно, то в нормальной обстановке в этой самой вентиляторной и одному-то человеку тесновато, а тут — втроём. Начинаешь завидовать шпротам. Воздуха не хватает, жарища неимоверная. Пот выступает даже на ногтях. Но никто не сдаётся. Все смотрим в ящик и ждём, что вот-вот!
    По телевизору залепетал диктор, главное, на итальянском, а для нас это уже секс. Потом началось музыкальное шоу. Ну, хоть бы кто-то для удовлетворения нашей страсти сиську показал. Нет, поют, танцуют. Смеются.
    Мне уже невмоготу. От жары стало дурно:
    —  Ну, его в трещину этот секс! — я пошёл спать.
    Утром же интересно, а что было дальше?
    Оказалось, что любители порно смогли высидеть ещё не более десяти минут. И тоже разошлись, не дождавшись столь желанного оргазма.
    На этом кинозал прекратил свою работу.
   
   
   
    ЛЕВОМИЦЕТИН
    «Годок» на флоте любит себя!
    И даже очень.
    Высший его шик — это ношение тапочек, потому, как устали у него ноги. А на ногах ему надо ещё и ходить.
    Амбулаторный прием.
    В санчасть входит, обросший ракушками, «годок».
    —  Добро войти?
    —  Заходи. Что случилось?
    —  Ноги болят.
    —  Что с ними?
    —  Пропишите тапочки.
    —  Зачем?
    —  Ноги болят.
    —  Что с ними?
    Молчание.
    Подхожу к шкафчику, достаю таблетку левомицетина.
    Даю.
    —  Разжуй и подержи во рту.
    —  Я её выпью.
    —  Нет. Надо разжевать.
    «Годуля» жуёт.
    Ни один мускул не дергается на его лице, хотя эта таблетка до того горькая, что не измениться лицу просто не возможно.
    Начинаю сомневаться, то ли я дал.
    —  Ну, как, ноги проходят?
    —  Да я в рот ебал вашу медслужбу.
    Вижу, что не ошибся, и лечебный эффект левомицетина проявляется на глазах.
    —  Я спрашиваю, ноги проходят?
    «Годок» подходит к раковине.
    Изо рта течет слюна.
    Он смачно все выплевывает и полощет рот.
    —  Чтоб я больше сюда пришёл? Да пошли вы все, — говорит он, выходя и хлопая дверью.
    —  Да куда ты, сынок, денешься? Следующий! Что болит?
   
   
    ВРАГ НАРОДА
    Служба снабжения состоит из многих мелких подразделений: продовольственной, финансовой, вещёвой, боцманской, коков. Контингент здесь самый разнообразный — как по образованию, так и по интеллекту. Здесь каждый занят своим делом и какого-то товарищества, единомыслия тут не существует. Они воруют всё, чем заведуют: краску, тушенку, сгущенку, тельняшки и даже наживаются на денежных переводах. Короче, эта сволочная служба была нелюбима ещё Петром I в эпоху становления флота.
    А вся эта история произошла как раз во время боевой службы.
    Корабль стоял на якоре.
    На юте проходил концерт художественной самодеятельности. Там меня и нашёл портной — славный представитель указанной выше службы. Он был уже практически демобилизованным и ждал прихода корабля на базу, чтобы уехать домой, в город-герой Ленинград. Парень он был говнистый, и на корабле его не очень любили.
    —  Товарищ капитан! Зуб болит. Давайте таблетку.
    Иду, даю ему таблетку анальгина.
    Через час всё повторяется.
    Снова даю таблетку.
    Проходит час — он снова у меня.
    —  Товарищ капитан! Дайте его выдернем.
    Смотрю зуб. Зуб здоров, но вокруг него сукровица. Это меня даже не насторожило.
    —  Может наковырял? — подумал я.
    Пытаюсь убедить, что зуб надо сохранить, что он больше не вырастет. Но мои доводы не помогают. Рвать и всё.
    Делаю укол, жду заморозки. Наконец приступаю к удалению. Отслаиваю слизистую, захватываю щипцами, тяну, и тут… челюсть идёт вместе с зубом.
    Боже! Перелом челюсти!
    В моей практике это впервые. Даже во время учебы на кафедре челюстно-лицевой хирургии не довелось увидеть и, тем более, участвовать в её шинировании. Хотя это и не так сложно.
    Что делать? Иду к командиру.
    —  Товарищ командир! У матроса перелом нижней челюсти. Начал дергать зуб, а челюсть слева патологически подвижная.
    —  Это вы ее сломали, — говорит не совсем здоровый на голову командир Бодашин.
    —  Как я мог ее сломать? Это от удара.
    —  Вы ничего не знаете, ничего не умеете, а лезете дергать зуб.
    Я онемел. Как можно убедить глупого человека? У него мнение одно и на всю жизнь: «Подчиненный всегда дурак». Спорить и доказывать свою непричастность к этому просто бессмысленно.
    Я становлюсь врагом народа.
    —  И что собираетесь делать? — с ехидцей вопрошает командир.
    —  Надо отправить на крейсер «Слава», там есть штатный стоматолог.
    Пока спустили баркас, пока дошли до «Славы», пока больного осмотрел стоматолог, вернулись уже за полночь.
    Перелом подтвердился. Как сказал специалист, во время экстракции зуба челюсть сломать невозможно.
    Этот же ухарь командир собрал со всего экипажа объяснительные, чтобы прикрыть свою попочку (задницы у него просто не было), что никто не видел и никто не бил этого матроса.
    А я остался носить клеймо врага народа.
    Как потом выяснилось (это мне шепнули по дружбе моряки), того дембелька аккуратно стукнул молодой боцман матрос Тукила — чрезвычайно крепкий моряк с определенными психическими странностями. Удар им был нанесен настолько резко, что синяка на лице пострадавшего не осталось.
    Спустя какое-то время, наш «доблестный» командир попытался вновь меня в чем-то унизить. Вот тут-то и пришлось ему выложить «компроматик» про Тукилу. Командир, конечно, всё это знал, но боялся огласки и ответных действий со стороны вышестоящего командования — за такое можно было и с должности полететь. Проще исполнить арию «дурачка», обвинив во всем другого. Так он всегда и выходил чистеньким из дерьма. А я пригрозил, что доложу в политотдел.
    Этого командира нужно было постоянно держать в страхе, что и делали с ним все командиры боевых частей. Иначе заклевал бы до смерти. Опыт у него уже в этом был. Вместе с флагманским врачом он довел бывшего начмеда до суицидной попытки.
    Чтобы хорошо жить, нужно за пазухой всегда иметь хороший козырь против своего начальства, а лучше два. Они всегда пригодятся.
   
   
   
    ЛЮБИМЕЦ ПРЕССЫ
    Не могу пожаловаться на то, что я, за период своей многолетней службы, был обделен вниманием прессы.
    Впервые, в далекие семидесятые, обо мне заговорила газета Военно-медицинской академии «Военный врач», в которой мой сокурсник, будущий хирург-гуманист, Шура Уточкин, обличал слушателя третьего курса Александра Финогеева в разгильдяйстве, нерадивом отношении к учебе и службе, называл его позором курса и намекал на то, что верной ли дорогой идёт товарищ, если вообще слово «товарищ» для него уместно.
    Затем пресса обо мне ненадолго забыла.
    Вторая статья появилась в газете Черноморского флота «Флаг Родины».
    Выходя ежедневно, эта газета отражала боевую и политическую деятельность разбросанного многочисленного флота. Представляю, как это трудно — дать что-то новое, когда события, с закономерной последовательностью идут, повторяя друг друга из года в год, из десятилетия в десятилетие. Корреспондентам явно не позавидуешь. Тут фантасты не работали. Фантазию вместе с яйцами сразу же вырывали в политуправлении.
    И вот весь флот узнает, что на эскадренном миноносце «Благородный» служит прекрасный офицер, старший лейтенант медицинской службы Финогеев. Он честен, принципиален, является примером для остальных, ведёт за собой, секретарь партийной организации, лучший начальник медицинской службы, короче, имеет все положительные качества, характеризующие порядочного человека. (Эх, Шура! Как ты, будущий заместитель начальника кафедры и учитель, не разглядел в провинившемся товарище верного партийца-ленинца? А принцип «Столкни в пропасть оступившегося, ибо он мешает твоему пути» сработал у тебя чётко. У каждого свой путь. Одни идут по костям товарищей, другие — по острым камням. Но у каждого этот путь свой).
    Штатными фотокорами во «Флаге Родины» были два дедка: Григорьев и Никишов. Оба низенького росточка. Только первый был худ и жилист, а второй толст и меланхоличен. Где они учились фотографировать, кто были их учителя — этого, наверное, уже не знает никто. Но жертвы газетных полос мало походили на оригиналы. Они все напоминали каких-то монстров.
    Вот и моё благородное лицо, взирающее со страницы газеты на бедного читателя, выглядело весьма удручающе. Оно проявляло скорбь и грусть, было темным, как у людей, страдающих бронзовой болезнью. Глаза молили о пощаде, а как-то неестественно согнутая шея говорила о болезни непослушных школьников — ярко-выраженном сколиозе и даже лордозе, с которым к армии, я уж не говорю о флоте, и близко не подпускали. Если бы это моё фото поместили случайно среди узников Дахау или Освенцима, никто бы не заподозрил подделки — то же полное скорби и безысходности лицо.
    С той поры я стал чаще мелькать на страницах газет и однажды попал в «Красную Звезду»…
    Наступал очередной праздник медицинского работника.
    Изъеденный годами службы «перезревающий» капитан захотел вдруг снова увидеть себя среди высоко несущих… Но… все молчали. А под лежащего капитана слава не течет.
    И тут флагманский врач, Саня Демицкий, ушёл в отпуск, а меня назначают его замещать.
    Канители не много, но есть.
    А праздник стремительно приближался.
    И решил я, вверенной мне властью, поощрить лучшего начмеда в бригаде. Думать долго не пришлось. Лучшим по всем показателям, естественно, был признан начальник медицинской службы СКР «Беззаветный» (я тогда уже служил на нем) капитан Финогеев.
    С чистой совестью я набрал телефон редакции:
    —  Здравствуйте! Вас беспокоит исполняющий обязанности флагманского врача бригады противолодочных кораблей капитан… (фамилия произносится неразборчиво). Мы бы хотели через нашу любимую газету отметить лучшего корабельного врача.
    —  Как хорошо, что вы позвонили. Нам как раз нужен материал, и мы собирались звонить начмеду флота. Так, куда направить корреспондента?
    —  На СКР «Беззаветный». Он сейчас стоит на Минной стенке. А завтра корабль уходит в море, — для верности говорю я.
    —  Хорошо. Ждите.
    Через тридцать минут (от редакции до Минки ползти две минуты) в амбулаторию корабля постучали. Внутрь вошёл плотный улыбающийся мужчина с фотоаппаратом:
    —  Фотокорреспондент Никишов. Вы…? — он, коверкая, по складам прочитал мою фамилию. — Буду вас снимать для газеты. Вас предупредили?
    —  Никак нет, — я сделал удивленные глаза.
    —  Это ваш подчиненный? — указал он на стоящего рядом моряка.
    —  Да. Санитар, матрос Козырев.
    —  Очень хорошо. Сделаем этюдик. Оденьте-ка халаты и поставьте какую-нибудь аппаратуру на стол.
    В нём начинал закипать мастер. Из слезящихся округлых глаз сыпал бенгальский огонь.
    Мы оделись, и я достал дыхательный аппарат — тот без нужды много лет лежал под кушеткой.
    —  Замечательно. А теперь встаньте, — Никишов показал как, — и возьмите прибор в руки. Один смотрит сюда, другой туда.
    Мы истуканами уставились в пустоту.
    —  Отлично. Легонько улыбнулись. Снимаю.
    При слове «снимаю» человек, по-моему, сразу глупеет.
    —  Всё, спасибо. До свиданья, — пропел он, и вылетел из амбулатории также стремительно, как и появился.
    Воскресный номер «Флага Родины» я ждал, как никто другой. Но когда я увидел свою фотографию, образ непреклонного защитника социалистических завоеваний умер, даже не родившись. Два херувимоподобных существа, тупо глядевших в светлое будущее, держали в руках что-то дынеобразное и по-идиотски улыбались. Нет, вру, как идиот улыбался Козырев. Я же походил на Иуду Искариота, только что получившего тридцать серебряников!
    Настроение испортилось. Но праздник не отменился.
    Жизнь пошла своим чередом. Были и новые статьи, и новые фотографии. Но, Боже мой, как же все они были похожи друг на друга.
   
   
   
    «ЭТАЛОН»
    Всё в жизни имеет свою меру, свой эталон. Секунда, метр, грамм и так далее.
    На флоте же эталоном жизни является «шило», то есть спирт.
    «Шило» решает все жизненные и не жизненные проблемы. Через него завязывается дружба, образуются деловые связи, делается карьера. Если выведенные товаро-денежные отношения в обществе подразумевают нехитрую формулу: «товар-деньги-товар», то на флоте жизнь ввела свои коррективы, преобразив её в «товар-спирт-товар».
    Весь славный путь флота тесно соприкасается с «шилом». Флот и «шило» — вместе веселее!
    Без бутылки нельзя посадить на гауптвахту моряка, а вот с бутылкой — можно. Она, как волшебная палочка, освобождает место для разгильдяя.
    И на любом складе ты желанный гость, если имеешь с собой ускоритель процесса. Здесь ты будешь обслужен по высшему разряду и в первую очередь.
    Можно сотни раз списывать какую-то ерунду и никогда её не спишешь, а вот со спиртом, даже серьезную штуковину можно и не приносить. «Шило» само подпишет все накладные и поставит все печати.
    Вы засиделись на месте и хотите двигаться вперед? Вам нужна должность или очередное воинское звание?
    Только жидкость, имеющая формулу C2H5OH, превратит кадровика из чёрствой «канцелярской крысы» в добрейшей души человека.
    Ну, не получилась стрельба, ну, не попали в цель. Ничего! Только одно средство может спасти оценку корабля. Это — его величество «Шило», перед которым проверяющие устоять не могут. И если бы можно было увековечить спирт в камне, то это бы давно уже сделали. А потом тут же его и сгрызли.
    И каждый на флоте должен выпить свой баркас… И за «прописку», и за стрельбу, и за должность, и, конечно же, за своё и окружающих сослуживцев здоровье.
    И пока существует военно-морской флот, «шило», как маяк и путеводитель, будет сопровождать его на всем пути.
    Но пользоваться этим жизненным эталоном нужно умеючи.
    Одним он пришивает на тужурку шитые адмиральские погоны, а другим срывает ещё не запылившиеся лейтенантские.
    Идя тернистыми жизненными лабиринтами, надо иметь всегда светлую трезвую голову, даже если она затуманена этим напитком.
    Потеряешь рассудок — пропадешь!
    Думать! Голова для этого дана. Не только ею пить да фуражку на ней носить.
   
   
   
    ЗНАЙ И ЛЮБИ СВОЙ КОРАБЛЬ
    Потийский эсминец после ремонта в болгарском порту Варна пришёл в Севастополь. Начмедом на период его ремонта был назначен мой однокашник по Военно-медицинской академии Толя Шуляк.
    Служил он на подводной лодке в Феодосии, но по воле судьбы прикомандировали его на этот корабль. Да и кто откажется почти полгода пробыть в сказочной стране Болгарии?
    И вот, ремонт завершен. Командование корабля доложило штабу флота о проделанном ремонте, раздало подарки, получило благодарности и приняло крепко на грудь. Утром корабль вышел из Севастополя, взяв курс на Поти. Помимо экипажа на корабле было много женщин и детей — это жены офицеров и мичманов, приехавшие встретить своих мужей в главную базу Черноморского флота.
    Не успел корабль обогнуть мыс Фиолент, как на нём, в носовой части, возник пожар. Электричество вырубилось, люки по объявленной тревоге задраились.
    Когда на корабле наступает полная тьма, да ещё задымленность, сориентироваться, где ты, куда идти, как открыть люк, просто не представляется возможным, а если ещё возникает паника, то кроме как «пасть смертью храбрых» больше ничего не остается.
    Толя Шуляк, по-видимому, по тревоге в каюте спал. Обычно врачи вяло реагируют на все эти флотские заморочки. Наверное, он и не знал, что напротив, в каюте командира БЧ-5, есть аварийный иллюминатор. Как печальный, плачевный итог, его обгорелый до неузнаваемости труп был опознан лишь по офицерскому жетону.
    Второй, кто погиб на этом корабле, был секретчик. Он находился на посту, пока не запахло, действительно, жареным, а, может быть, тоже спал. Чтобы спастись, он решил вылезти через иллюминатор что находится в соседней каюте. Но тот оказался малого размера. И он застревает в нем. Голова и туловище были уже за бортом, а все остальное не прошло. Боже! Как он кричал, как он молил, чтобы его застрелили! Ужасающая смерть! Даже представить страшно.
    Только с годами ты начинаешь понимать, что все Уставы, приказы, директивы, касающиеся жизнедеятельности корабля, борьбы за живучесть, действительно, написаны кровью!
    И не трожь то, что не твоё!
    И если уж сыграна тревога, среагируй на неё правильно, оторви задницу от койки или хотя бы узнай, что же на самом деле случилось на борту.
    Семь Вам футов под килем, Магелланы и Колумбы! Живите сто лет! И упаси Вас Бог от ослушания всего того, что касается борьбы за живучесть. Это уже сделали те, для кого земля стала пухом, а вода колыбелью.
   
   
   
    «БРАВЫЙ»
    Некогда блиставший своими успехами в боевой, технической и политической подготовке эскадренный миноносец «Бравый», увы, состарился и его поставили в завод для ремонта и модернизации. Чистили его там, латали, красили, даже поставили ракетные установки.
    Но боевой дух со временем был утрачен — ремонт продолжался несколько лет и классные специалисты были переведены на другие корабли, а теперь жилые пространства боевого миноносца заполняли лишь всякие отбросы флотского общества.
    Чем быстрее приближалось время выхода корабля из завода, тем чаще стали выявляться поломки в его материальной части, и вот, наконец, случился пожар.
    Ну, кто хочет подвергать себя лишениям в бескрайних просторах морей и океанов? Лучше плохо служить в заводе, чем хорошо «маклачить» в море.
    Посему ещё несколько лет заводской жизни.
    Однако всему бывает конец, даже ремонту — красавец «Бравый» браво вышел на морские просторы.
    Но внешний лоск не отражал внутреннего содержания — корабль был буквально перенасыщен уголовниками и алкоголиками. Что не выход, то поломка какой-то материальной части. Опять выход — гребные винты хватают грунт и гребной вал погнут. Короче, чёрная полоса жизни буквально захлестнула весь корабль. Ничего не клеилось.
    И «Бравый» прописался на Минной стенке Южной бухты Севастополя.
    Устав для экипажа не существовал, поэтому черные силы на нём вершили свои неуставные взаимоотношения. Регресс был виден во всем. Командира Сёмина сначала долбали во все дыры во всех инстанциях, но потом махнули рукой, как на безнадежно больного, мол, будь, что будет. Авось да выплывет.
    Боевой заместитель, старпом, являлся уникальным человеком. Его речь состояла из произвольного набора слов, так что понять, о чём говорит этот человек, было весьма трудно. Меня свела с ним судьба, когда он, капитан первого ранга (!!!) (а для кого-то и капитан-лейтенант вершина), был заместителем командира бригады. Я никого никогда так внимательно не слушал, как этого человека, и очень сожалел, что у меня не было диктофона, и я не мог записать речь пламенного глашатая революции.
    Как-то оставшись за командира корабля и одурманившись парами спирта, Димурат решил внести свою историческую лепту в дератизацию (уничтожение крыс, которых, к слову сказать, на корабле было не меряно). Гениальные мысли лезли через уши.
    Вызывается доктор, капитан медицинской службы Демицкий, тоже с задатками гениальности. И у них на пару рождается феноменальная идея: а что, если пустить импульс СВЧ в подволок — крысы все и сдохнут. СВЧ для них — смерть.
    Сказано — сделано.
    Из-за борта извлекается поисковая станция, все имеемые силы корабля задействуются на её подключение, и дается импульс. Станция испускает хриплый писк и… сгорает. Из-за отсутствия знаний по эксплуатации корабельной техники открытия нового эффективного метода борьбы с грызунами не случилось. Да и Бог бы с ней, конечно, с этой станцией, но через сутки выход на ПЛЗ — поиск подводной лодки. И в штаб доложено, что на корабле всё исправно.
    Что делать?
    Этот извечный вопрос русского человека приемлем и к флотской жизни. Не выйти в море нельзя. Корабль забит в плане командующего и всем доложено, что материальная часть в строю. Признаться в тупости — значит перестать себя уважать, за что и с должности снимут.
    И выход найден!
    Вызывается штурман, которому вручается литр «шила», и тот отправляется к собратьям-подводникам добывать кальку (причем это секретный документ) маршрута лодки на учении. Спирт, или по-флотски «шило» — это тот эквивалент, который открывает опечатанные сургучом двери и портфели, добывает нужные запчасти, списывает имущество, завязывает дружбу и раздаёт должности и звания. Если бы его не было, ничего бы не стреляло, не вращалось и не двигалось, флот бы зачах и самоуничтожился.
    И вот калька на борту.
    Наступает ночь (а ПЛЗ проводится только ночью), БПК (большой противолодочный корабль) первого ранга «Николаев», эсминцы «Бравый» и «Благородный» выходят на поиск лодки. На «Бравом» вышел начальник штаба бригады капитан второго ранга Бурковский К.М. — моряк с большой буквы: грамотный, резкий, решительный, требовательный. Но не только это восхищало в нём нас, молодых офицеров — поговаривали, будто он состоял в интимной связи с одной очень известной эстрадной певицей тех лет. Ну а кто об этом не мечтал в глубине души? Либо ленивый, либо мертвый.
    И вот, корабли рассредоточились, и начался поиск лодки. Всё нацелено в морскую бездну, идут посылки поисковых станций. А когда идёт посылка, то по кораблю слышится характерный писк.
    Надводные силы, рассекая волну, исследуют район поиска. Час поиска — безрезультатно, полтора — аналогично. И вдруг «Бравый» берёт лодку. Ни «Николаев», напичканный ультрасовременной аппаратурой, ни «Благородный», где специалисты более высокого ранга, а «Бравый». Контакт удерживается надежно. «Бравый» ведёт лодку. А это — отличная оценка, благодарность экипажу, ну и выполнение боевой задачи, естественно.
    Чтобы посмотреть на захват подводного объекта, начальник штаба решает спуститься в гидроакустический отсек и самолично увидеть отметку на экране.
    Он входит внутрь и его глазам открывается следующая картина: развалясь, в кресле сидит полупьяный мичман, у его рта микрофон, в который он испускает звуки, идентичные посылаемому импульсу поисковой станции. И всё это настолько натурально и естественно, что придраться к артистическому таланту просто нельзя.
    Что было дальше, описать невозможно. Мат стоял такой, что, наверное, обитатели морских глубин временно покинули акваторию Черного моря.
    Учение было прекращено. Корабли вернулись в базу. «Герои» получили свои заслуженные выговора.
    Но что самое обидное: лодка по техническим причинам в ту ночь так и не вышла в море.
   
   
   
    СБОР — ПОХОД
    Для сплочения экипажа, отработки повседневной и боевой организации существует сбор-поход, когда все корабли, глядя друг другу в корму, гуськом покидают бухту и идут в море.
    И начинается полный бедлам. Команды следуют за командами, тревоги за тревогами, всё и все движутся в этом круговороте жизни.
    В этот раз в море вышла вся дивизия, за исключением эскадренного миноносца «Бравый», у которого, уже в который раз, поломалась машина. И он, как укор, остался стоять на Минной стенке, тоже отрабатывая что-то своё, понятное только ему. Ну а так как экипаж этого славного корабля состоял на восемьдесят процентов из полууголовных элементов, то, естественно, там не делалось почти ничего.
    И вот в один прекрасный день этого самого сбор-похода на Минную стенку привозят из учебного отряда тридцать курсантов — тридцать будущих матросов, во главе с капитаном второго ранга. Цель: показать морякам боевой корабль, познакомить их с материальной частью и их будущими заведованиями.
    Командир «Бравого» капитан третьего ранга Сёмин, выслушав капитана второго ранга, предложил просто провести экскурсию.
    —  Нет. У меня предписание от помощника командующего флота. Курсанты должны познакомиться с боевыми частями, с кораблем.
    —  Не надо. На корабле проводятся мероприятия согласно плана сбор-похода. Вы сорвёте мне всё своим посещением, — упирался Сёмин.
    —  В таком случае я буду докладывать помощнику командующего, — настаивал кап-два.
    —  Ну, хорошо, — сдался Сёмин, — ведите, только об одном прошу: не отпускайте их далеко от себя.
    Были вызваны старшины команд и… началось знакомство с кораблем.
    Через полтора часа по кораблю прозвучала команда: «Курсантам учебного отряда построиться, шкафут — правый борт».
    И откуда-то из глубины стали подниматься люди, по внешнему виду прослужившие лет пятнадцать, не менее. На них не было ничего живого. Они походили на каторжан.
    Ботинки, рабочее платье, тельняшки были такие рваные и старые, что, увидев всё это, капитан второго ранга чуть не лишился дара речи. Он кричал, он требовал, он, наконец, просил.
    Построили экипаж. Ни уговоры, ни обход строя этими мучениками ничего не дали. Никто никого, естественно, не узнал.
    Лишь Сёмин разводил руками и всё время твердил: «Я же предупреждал, я же предупреждал».
    Тем и закончилось знакомство курсантов с боевым кораблем флота.
    А капитана второго ранга командование учебного отряда наказало, объявив ему строгий выговор за халатное отношение к службе.
   
   
   
    «ПАРФЮМ»
    Мичман Косолапов по кличке “Парфюм” пил всё, что горит.
    Во всём остальном он был слабоват. Ибо рождённый пить, любить не может!
    Завершив утренний туалет, он по обыкновению заходил в соседнюю каюту:
    —  Мужики, — с мольбой в голосе стонал Косолапов, — дайте одеколончику. — И добавлял, нагло ухмыляясь, — Надо бы после бритья лицо шлифануть. А?
    Обычно говорили: “Нет”, — и посылали мичмана подальше. Он на это не обижался, но и покидать соседей явно не спешил. Такому лучше дать, чем отказать, всё равно не отвяжется. Поэтому страждущему протягивался флакон. Все усаживались поудобнее и наблюдали следующую картину.
    Косолапов профессиональным жестом откручивал пробку. С выражением тонкого ценителя вдыхал букет ароматов содержимого пузырька, одобрительно крякал, а затем, запрокинув голову, выливал содержимое себе в рот. После этого с шумом выдыхал себе на ладошки и хлопал ими по щекам.
    —  Шлифанул! Я к вам завтра зайду? Тут ещё кое-что осталось, — говорил он на прощанье, оглядывая себя в зеркало, и с чувством выполненного долга выходил вон.
    Зная об этом его хобби, одеколон обычно всегда прятали. Но ежели кто по рассеянности, не дай Бог, забывал — всё! Оставался ни с чем.
    В течение дня Косолапов излучал по кораблю запах дешёвой парфюмерной продукции и своё радушие. По нему, как по ниточке, мичмана можно было найти везде, где бы он ни спрятался.
    Как специалист, ценился Косолапов очень высоко.
    А хобби? У кого его нет? С кем не бывает.
    С этим командованию приходилось мириться.
   
   
   
    КОМБРИГ ШЕПЕЛЕВ
    Комбриг Шепелев имел прирожденный талант флотоводца, не дюжую работоспособность и уникальное умение ругаться матом, вставляя перед каждым междометьем фразу «как грица». С годами эта фраза так приросла к нему, что стала заменять некоторые бранные слова.
    В целом он был человек неплохой, и годы, точнее целая жизнь, проведенная на кораблях, не оскотинили его душу.
    Однажды в День пионерии целый отряд школьников прибыл на крейсер.
    Мероприятие политическое! И комбригу предложили встретить их.
    Собрав волю в кулак, Шепелев толкнул им пламенную патриотическую речь о защите социалистического Отечества. И всё бы было хорошо, не реши он закончить своё повествование пионерским призывом:
    —  Пионеры, как грица, еби её мать, будьте готовы! — и рука потянулась к козырьку.
    Опешившие пионеры подняли руки для салюта и бодро ответили:
    —  Всегда готовы!
   
   
    ОФИЦЕРСКИЕ ЖЁНЫ
    Никого нет целомудреннее и никого нет развратнее офицерских жён.
    Офицерские жёны, а они, как правило, внешне прекрасны, ну а внутренне — как Бог послал, делятся на настоящих, бывших и временно осиротевших, то есть тех, у кого мужья ушли в длительное плавание.
    А если ещё добавить тысячи отдыхающих, особенно в летние времена, мечтающих стать офицерской женой, то посчитать количество женщин на такой, сравнительно небольшой город, как Севастополь, просто не представляется возможным.
    Специфика службы офицера и мичмана подразумевает пребывание его на корабле по 15-16 часов ежедневно.
    Но на самом деле даже это далеко не так.
    В советские времена, когда военная служба являлась почётной обязанностью каждого Советского гражданина, длительное пребывание офицеров и мичманов на берегу считалось недопустимой роскошью. И роптать было бессмысленно.
    И не дай тебе, Господи, схлопотать выговор, да ещё по партийной линии — тогда получение очередного звания накрывалось половым органом, движение по службе прекращалось, и о частом сходе на берег можно было смело забыть.
    А плюс ещё боевая служба, которая длится от полугода до года, а всякие там оргпериоды, дежурства по флоту, выходы на стрельбы, постановку мин и прочее.
    Грубый подсчет говорит, что из 365 дней 270-280 в году офицер с мичманом находятся на корабле.
    Короче, жёны, а они в своей общей массе в основном не работали, начинают скучать.
    И когда они знакомятся друг с другом, то начинают скучать вдвойне, втройне, а то и вчетверне. Скука переполняет душу, а невостребованная плоть требует своего. И вот возникает мысль, буквально, как наваждение, просто ради интереса и не больше — сходить в ресторан.
    Сразу находятся единомышленницы. И просто ради любопытства они идут в кабак, ведь там весело, как говорили более опытные жёны.
    А в это самое время их мужья выполняют высокое задание партии и правительства по охране южных рубежей Союза Советских Социалистических республик.
    Севастопольские кабаки, как тогда, так и сейчас, всегда были переполнены. Там гуляли такие же, но только вернувшиеся с боевых служб, дежурств или не идущие по какой-либо причине домой, офицеры и мичмана.
    Музыка, легкий хмель, светская беседа, располагающая к взаимному доверию, прущий природный интеллект, танцы, разжигающие страсть, отодвигали на задний план данные при бракосочетании клятвы о взаимной любви и верности.
    Ну, кто узнает, если раз? И то просто так.
    А, где раз, там и два, и три…
    Одни, не переходя резко грань семейных обязанностей, сдерживали себя и выходили в «свет», когда уж просто было невмоготу, чтоб, спустив пары, возвратиться к нормальной жизни. Они, не смотря на единоразовые, но жаркие встречи с особями другого пола, продолжали с любовью ждать своих нареченных
    Другие же, обретя новые, не познанные ранее прелести, срывались с цепи. И шли по рукам, как эстафетная палочка.
    Здесь намечался их переход в стадию «бывших» жён, где как глубоко обиженные натуры (их же бросили мужья), они становятся завсегдатаем ресторанов. И не спят с ними только ленивые.
    С годами, конечно, страсти утихают. Со служебным ростом мужа изменяются и привычки. Вдобавок дети растут. И семья уж становится ячейкой коммунистического общества. Но нет-нет, а и вспоминается старое. Ну, где показать свою страсть, как не на стороне?
    Закон «если мы кого-то, то и наших кто-то» остаётся незыблем и по сегодняшний день.
    Однако, самое главное: об этом не знать, а то червь ревности источит тебя в порошок.
   
   
   
    ОПЫТ И МАСТЕРСТВО
    —  Степанов! Ты что делаешь?
    —  Аппаратуру протираю, товарищ мичман!
    —  Её ж надо то-о-онким слоем спирта, а ты как!?
    —  Мочу ветошь и протираю.
    —  Мочу ветошь, — передразнивает Степанова мичман, забирая у того ёмкость со спиртом. — Дай сюда! Смотри, как надо!
    С этими словами мичман запрокидывает бутылку и выливает содержимое себе в рот.
    —  А теперь, ххху, — дышит мичман на прибор. — Видишь, роса появилась? Вот ею и надо протирать.
    Он берёт сухую ветошь и с любовью растирает образовавшиеся капельки.
    —  Эх, — кряхтит мичман. — Молодой ты ещё, неопытный. Учись, пока я жив! Ну? Чего стоишь? Давай, показывай, где ты ещё протереть хотел?
   
   
   
    СОВЕТЧИК
    Капитан-лейтенант Борисов стремительно лысел.
    Многолетний изнуряющий уход за волосами ни к чему не приводил.
    Втирание перцовой настойки, мытьё куриными, перепелиными и чёрт ещё знает, чьими яйцами, полоскание отварами лопуха, ромашки и шалфея положительного эффекта не приносили.
    Всё было впустую!
    С горя Борисов даже начал прикладывать к голове помёт верблюда, привезенного ему моряком из Средней Азии, но и тот не помогал.
    В свои тридцать, не блистая ни внешностью, ни умом, почти что лысый, он, не востребованный ни женщинами, ни службой, стал терять веру в себя.
    Но надежда всё ещё теплилась.
    И вот, взяв отпуск, Борисов решил зайти на приём к светиле в Военно-медицинскую академию.
    Светило сидело за столом. Слегка утомлённым за день взглядом оно указало Борисову на стул.
    —  Слушаю вас, молодой человек.
    —  Понимаете, профессор, я стал резко лысеть. Вот. Пришёл к вам за помощью.
    Профессор начал издалека. Оперируя непонятными для моряка терминами, он распалялся, излагая свою теорию лечения облысения. В глазах сверкали искры.
    В Борисове он нашёл благодарного слушателя. Ведь этому делу он посвятил всю свою сознательную жизнь.
    Голос его дрожал.
    В порыве профессионального экстаза светило сорвало с себя шапочку.
    Борисов обомлел.
    Профессорская голова была абсолютно лысой!!!
    Солнечные лучи, падая на её зеркальный затылок, отражались и весело играли в зайчиков на противоположной стене. Слова потеряли всяческий смысл. Они пролетали мимо. Надежда пошатнулась.
    —  А почему вы лысый? — выдавил из себя Борисов.
    —  Что? Я? Не в этом сейчас дело. Слушайте дальше…
    —  Секундочку, — Борисов покраснел. — Почему же вы себя-то не вылечили?
    —  Потому что у меня в своё время не было такого советчика, каким я сейчас являюсь для вас, молодой человек, — сказало светило, собираясь продолжить, но…
    Офицер молча встал и, не прощаясь, направился к выходу.
    —  Погодите! — кричало вдогонку светило. — Я же вам ещё ничего не успел рассказать!
    Борисов махнул рукой и вышел.
    Через дорогу весело шумела Нева. Шурша шинами, мимо мчались машины. Воробьи вели на крышах свой незатейливый концерт. Люди спешили по своим делам… И только Борисов, проклиная всех врачей на свете вообще и железы внутренней секреции в частности, уныло брёл в сторону Финляндского вокзала. Мысль была одна: зайти в ресторан и нажраться.
   
   
   
    ПАСЫНОК ФОРТУНЫ
    К приезду главнокомандующего ВМФ, адмирала флота СССР Горшкова С.Г., Северный флот блестел.
    Его морская столица, Североморск, сверкала чистотой улиц, белизной бордюров, а свежевыкрашенные корабли и подводные лодки с умилением любовались своим отражением в холодных водах неспокойного Северного моря.
    Приезд такого высокого начальства вселял в душу каждого североморца тревожную радость.
    Все чего-то ждали.
    Одни с тревогой, другие…, другие, пожалуй, тоже с тревогой.
    Первым объектом показа был ЗКП (запасной командный пункт) Флота. Недавно отремонтированный и модернизированный, он своим совершенством далеко опережал все остальные флота.
    Сопровождал главкома командующий Северным флотом вице-адмирал Чернавин В.Н. По сравнению с маленьким толстеньким Горшковым, Чернавин казался могучим исполином.
    Осмотрев пункт управления, свита направилась на командный пункт связи.
    —  Сергей Георгиевич! (Называть начальников по званию на флоте не принято) ЗКП флота оснащён всеми современными видами и средствами связи. Это позволяет постоянно, в любое время суток держать оперативную связь с кораблями и соединениями военно-морских сил, выполняющими свои боевые задачи и находящимися в любой точке земного шара, — гудел Чернавин, глядя на Горшкова.
    Тот одобрительно мотнул головой.
    “Процессия” двинулась дальше.
    Когда голоса проверяющих усилились, командир поста связи капитан-лейтенант Борисов слегка приоткрыл дверь совершенно секретного поста и, приложив к образовавшейся щёлке глаз, стал с любопытством наблюдать за вошедшими.
    Судьба и так не особо ласкала Борисова своими лучами. Он был обижен всеми — женщины его не любили, волосы на голове выпадали, да и служба тоже мёдом не казалась. А тут такой случай подвернулся — увидеть живого главкома, пусть даже и через щёлочку. Это было уже маленьким счастьем!
    Меж тем Чернавин продолжал.
    —  В этом посту у нас находится аппаратура “Цвет”. С её помощью мы получаем карту любого интересующего нас участка земной поверхности в цветном изображении, — рокотал вице-адмирал.
    (Надо сказать, что в те далёкие семидесятые годы данный прибор был действительно новинкой).
    И тут Чернавин с силой толкнул рукой в дверь поста связи, пропуская вперёд Горшкова.
    Послышался звук колотого арбуза и крики: “Ай, блядь!”. Удивлённый Горшков вошёл внутрь.
    Посреди поста, держась одной рукой за мгновенно опухший глаз, стоял белый, насмерть перепуганный Борисов.
    Его фуражка валялась на полу, а лысина сплошь покрылась мелким бисером пота.
    Борисов смотрел на главкома, широко раскрыв слюнявый рот, и не мог ничего сказать.
    Повисла пауза секунд на двадцать.
    Наконец, Чернавин дипломатично кашлянул. Это отрезвило Борисова.
    —  Смирно!!! — заорал Борисов во весь голос и зычно представился.
    Горшков поднял голову и снизу вверх посмотрел на офицера.
    —  Вольно, — устало сказал он.
    —  Вольно!!! — ещё истошнее заорал Борисов.
    Главком посмотрел на командующего.
    —  Пойдёмте дальше. Здесь у вас какие-то говоруны служат. От них и оглохнуть можно.
    Судьба опять жестоко лягнула Борисова.
    Он сник и ушёл в себя.
    Краски радуги снова слились для него в одну сплошную чёрную полосу.
   
   
   
    МУКИ ПОЗНАНИЯ
    —  Мама. А дети как получаются? — маленький Петенька пристально посмотрел матери в глаза.
    —  Как бы тебе объяснить, — не сразу начала мать, по ходу дела обдумывая, как довести для шестилетнего мальчика процесс деторождения без анатомических подробностей. — Сначала два человека встречаются, потом они женятся, живут вместе, ну и вот так у них и появляются дети.
    И тут мать впервые прочитала в глазах сына явное недоверие.
    —  Всё-то ты врёшь, мамочка, — выпалил Петя
    «М-да! Вот она — улица! Стоит только на минуту оставить ребёнка без присмотра, как тут же расскажут: что надо и не надо!» — мысли Гали бежали одна за другой. Она попыталась искренне удивиться, погладила сына и спросила:
    —  Почему?
    —  А потому, что Саша-то у нас появился, когда папа в море был!
    Довольный произведённым эффектом, Петя радостно побежал к себе в комнату, оставив мать наедине со своими мыслями.
    Да. Вот и попробуй теперь объясни ребёнку, что для настоящих мужчин долг перед Родиной гораздо выше, чем долг перед семьёй, и что, когда они ходят по волнам где-то у берегов Марокко, женщинам для их детей приходится становиться и матерью, и отцом.
    И всё самим. И детей рожать, и растить, и воспитывать. А ночами скрипеть зубами от одиночества и ждать, ждать, ждать…
   
   
   
    О БОГАХ ФЛОТА
    Командующим Черноморским флотом был адмирал флота Ховрин Н.И. — невысокий, крепкий и страшный.
    Причём, страшный не только для подчиненных своим высоким положением, но и внешне. Издалека он чем-то напоминал недовольного филина. А матом ругался так, что у видавших виды флотоводцев капельки мочи стекали в трусы. За это дело на него неоднократно жаловались в Москву, но тщетно.
    И вот как-то в Севастополь с инспекцией прибыл Главком ВМФ адмирал флота Советского Союза Горшков. Ростом они были одинаково низки, только Горшков был по характеру добрее. Ведь Боги не должны кричать на народ. Обоих их связывала давнишняя дружба и не менее долгая служба.
    —  Николай Иванович! — по-отечески так, по-дружески говорит командующему Главком ВМФ. — Жалобы на тебя поступают. Матом ругаешься на подчиненных.
    —  Пиздят, товарищ Главком!
    На том жалоба была закрыта.
   
   
   
    ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ
    В то далекое время, когда в морях дороги наши были, дом держался исключительно на жене.
    Она была всем: сантехником и плотником, штукатуром и поваром, матерью и, изредка, женой.
    Муж появлялся, как ясное солнышко, точнее, как яркая звездочка, поздним вечером и уходил ранним утром.
    Если его ещё заставить в это время забить гвоздь или покрасить окно, то времени, отведенного на исполнение супружеского долга, просто не останется.
    В квартире у Давыдовых на кухне потёк кран. Ну, нельзя, конечно, сказать потёк — закапал.
    Днём ещё более-менее ничего, не слышно. Но ночью — просто ужас. Он бил молотом по ушам. И тряпку не подставишь: кран не поворачивается, а его сток строго над сливом раковины — затопишь всех к чертовой матери.
    Как назло, и сантехник запил и вторую неделю не показывался на работе.
    Короче, полная безнадега.
    И вот, отправив мужа дежурить на корабль, а дочурку к маме, она поделилась своей бедой с подружкой.
    —  Катя, а ты на ночь презерватив к крану привяжи. Он не порвётся и «бумкать» не будет, — посоветовала та.
    Подружка была старше, опытнее, и Давыдова решилась ей поверить.
    Ночь, действительно прошла спокойно.
    Утром Катя первым делом бросилась на кухню. Как там?
    В раковине, заполнив всю её емкость, горой лежало студнеобразное вещёство.
    Она аккуратно отвязала противозачаточное средство от крана, осторожно отодвинула его в сторону и потихонечку сточила воду — ведра полтора-два, не меньше.
    После этой процедуры резиновое изделие превратилось в дряблый, растянувшийся до неимоверных размеров мешок. Непонятно зачем, Катя бросила его на подоконник и забыла о нем.
    Вечером со службы пришёл муж.
    —  Что за великан навещает тебя в мое отсутствие?
    —  Какой великан?
    —  Ну, не карлик же, — и он указал рукой в сторону окна.
    Катя весело рассмеялась.
    —  Это не великан заходит, а слесарь запил. И муж в доме не хозяин, а любовник. Иди уже, ешь и ложись, великан!
   
   
   
    БЛАГОЙ ПОРЫВ
    Перед приездом жены Сережа решил сделать в комнате большую приборку, благо, что времени было предостаточно.
    Не тратя времени впустую, он засучил рукава, вооружился тряпкой и принялся наводить чистоту и порядок.
    Поначалу выгреб всё лишнее из шкафов и полок. Подмёл и вымыл полы. Вытер пыль. Был, правда, порыв помыть окна, но, вовремя опомнившись, Серёга остановился.
    Оценивающе он оглядел своё жилище.
    Понравилось.
    —  Так! Надо купить цветы, шампанское и что-нибудь пожрать. И не забыть вынести мусор.
    Мусора набралась целая коробка из-под самовара. Аккуратно завязав её веревкой, он оделся и вышел на улицу, решив, что выбросит всё где-то по дороге.
    В те семидесятые годы мусорных контейнеров в Николаеве не было. А каждое утро, кроме выходных дней, приезжала машина, шофёр звонил в колокольчик и толпы жаждущих шли к ней с ведрами и пакетами.
    Встречный палящий ветер нёс в лицо пыль и тополиный пух.
    —  Зачем надел форму? — запоздало подумал Сергей, направляясь к троллейбусной остановке.
    Маршрут он наметил заранее: сначала выйдет на улице Советской, поищет шампанское (шампанское в те времена тоже было большим дефицитом) и купит колбасы, затем поедет на рынок за цветами, фруктами и овощами. А вечером будет встречать поезд.
    Не найдя по дороге место, куда можно было бы выбросить коробку, он сел с ней в троллейбус.
    —  Оставлю-ка её здесь, — подумал он, подъезжая к остановке и продвигаясь к выходу.
    —  Товарищ офицер! Товарищ офицер! — он оглянулся. — Вы коробку забыли, — какая-то сердобольная старушенция проявила бдительность.
    Слегка покраснев и буркнув «спасибо», Сергей вышел на улицу.
    —  Зачем я её взял? Выбросил бы в понедельник. Попробую оставить её в магазине.
    Зайдя в универсам, Сергей бесцельно прошёлся по первому этажу, положил тару на подоконник, а затем, купив сигареты, поднялся наверх выпить в баре стопочку коньяку.
    Когда он спустился, подоконник был уже пуст.
    Офицер облегченно вздохнул, вышел на улицу и закурил.
    Невдалеке по улице бежали две женщины, юбками прикрывая его коробку.
    —  Не повезло вам, дамочки, — улыбнулся он, делая шаг в противоположную сторону.
   
   
   
    ВОЕННАЯ СМЕКАЛКА
    Зимний северный день, серый, как шинель милиционера, был до обидного короток. С моря шумно дул пронизывающий ветер. Снег жутко скрипел.
    Все это: и окружающая среда, и бурно проведенная ночь — болезненно отдавались в воспаленном мозгу.
    Две чернеющие в безжизненной мгле тени медленно подымались к поселку. Впереди шёл командир подводной лодки — капитан третьего ранга Сергеев, за ним начмед — лейтенант Финогеев (мой незабвенный дядюшка).
    Дико хотелось пива.
    До ломоты в ногтях.
    Они понимали, что в этот час, а часы показывали пик северного дня — половину одиннадцатого, даже мечтать о пиве казалось просто не реально. Но природная сила похмелья толкала их вперёд.
    Затяжной подъём закончился, когда сердце уже готово было выскочить из груди.
    Но тут оно замерло. И было от чего.
    У единственной в поселке пивной точки стояло… человек шестьдесят страждущих работяг. И ни одного военного.
    М-да. В то, что хоть кто-то готов пожалеть защитника Отечества, верилось с трудом.
    Багровое лицо командира стало суровым. Из его ноздрей повалили мощные струи пара.
    Подойдя ближе он встал, слегка расставив ноги, и туманно оглядел очередь.
    —  Здорово, гегемон! — гаркнул он, поднеся руку к виску.
    Очередь затихла, вспоминая значение некогда знакомого слова. Кто-то заулыбался, понимая свою значимость в истории.
    —  Кружечку пивка защитникам не разрешите взять без очереди?
    Очередь дружелюбно загудела.
    —  Эй, там, впереди! — послышались голоса. — Пропустите военных, пусть возьмут.
    Работяги слегка попятились.
    Через минуту обжигающее холодное пиво гасило похмельный синдром. Допив второй бокал, командир одобрительно крякнул. Его лицо расплылось в благожелательной улыбке. Он снова приложил руку к виску.
    —  От лица Военно-морского флота и от себя лично желаю всему рабочему классу новых побед в строительстве коммунистического общества. Спасибо, товарищи!
    И очередь, пусть недружно, но всё же зычно прокричала: «Ура!».
   
   
   
    «ИНДЕЙЦЫ»
    Они были удивительно разными, эти два человека, два командира корабля.
    Первый, командир спасательного судна, чем-то смахивал на высматривающего добычу ястреба — высокий, худой, сутулый, с острым клювообразным носом и большими круглыми карими глазами.
    Второй, командир большого противолодочного корабля, напротив, являлся его полной противоположностью — низкий, коренастый, с округлым лицом и слегка раскосыми маленькими глазами.
    Но одно их роднило. Это бронзовый цвет загара на лице.
    То ли это южное николаевское солнце постаралось над ними, то ли частое поклонение богу Бахусу, не известно.
    Скорее всего, и то, и другое.
    Когда они сходились, а было это довольно часто, то представляли собой довольно комичное зрелище: вылитый Дон Кихот Ламанческий, и семенящий за ним оруженосец Санчо Панса.
    В народе их звали просто — «индейцы».
    Одно время, сразу после развала Советского Союза, морякам Черноморского флота выплачивали денежное содержание в финансовом управлении города Москвы.
    Очереди там были ужасающие, но овчинка стоила выделки — обменяв русскую валюту на украинскую, моряки в итоге имели довольно солидную прибыль.
    И вот «индейцы», облачившись в гражданские платья, отправились в Первопрестольную.
    К десяти утра, уставшие, но довольные, они покинули кассу. В карманах каждого лежала получка за три месяца.
    Что делают индейцы после победы?
    Правильно — пьют «огненную» воду.
    Так поступили и наши герои.
    Зайдя в кафе, что рядом с церковью, где венчался А.С.Пушкин, они под легкую закуску откушали бутылку хорошей водочки и в приподнятом настроении вышли на улицу.
    Ласково светило Солнце. Бронзовые лица благодушно излучали здоровье и доброту.
    По дороге к большому театру им попался парк. Ну, почему бы не посидеть, не выкурить по хорошей американской сигарете? Развалившись на скамейке, они строили планы на вечер. Казалось, ничто не могло помешать их счастью. По парку гуляли бабушки с внуками, куда-то спешила молодежь, не торопясь, брели четверо мужчин. Поравнявшись с блаженно отдыхающими «индейцами», двое из них сели по их бокам, а ещё двое встали за их спинами. В бока уперлись ножи. Сзади что-то холодило шею.
    —  Так, мужики, деньги сюда. Быстро. И без шуток.
    —  Ребята…, — и в ответ начался рассказ о трудностях современной жизни, о кораблядской жизни, о бедствующих семьях, о нелегкой командирской службе.
    —  Нам некогда слушать ваш бред, — острие ножа больно уперлось в кожу. А стоявшие сзади стали обшаривать их карманы.
    Минуту спустя ни денег, ни мужиков уже не было видно.
    Милиция, естественно, никого не нашла.
    А «индейцы», с горем пополам, вернулись обратно в Николаев.
    Командование бригады, естественно, что-то придумало для них — не погибать же солидным людям.
    В Москву, конечно, они ездить не перестали, только с той поры в качестве телохранителей «индейцы» уже брали с собой двух «чинчгачгуков» в виде здоровенных матросов, которые неотлучно ходили за ними по пятам, сдувая пылинки.
   
   
   
    ПЕТРУША
    Среди офицеров не только Военно-морского флота редко можно встретить таких, которые не думают о своей карьере, а просто служат в своё удовольствие.
    Таким служакой являлся, царствие ему небесное (его зарезала ножницами жена товарища за то, что тот её возжелал вопреки её же воле), Петя Г.
    Это был достойный внук достойного деда, большущего человеком на флоте. Но, поскольку в их доме всем заправляла бабушка, не он, а она, наверное, и стала тем влиятельным лицом в судьбе Петруши.
    О Пете ходили легенды.
    Начал он свою флотскую карьеру с учёбы в Нахимовском училище. Тогда Петенька был ещё мал, и у него во время подъема мерзли ножки. И до этого у миллионов курсантов они тоже мерзли, но их покровители были не так сильны. Пожаловался Петруша на это бабушке, и сразу появились прикроватные коврики и тапочки.
    Потом он учился в Ленинградском военно-морском училище на штурмана.
    Впервые я его встретил в Югославии, в порту Сплит, куда Петю доставил плавтранспорт. Он был уже курсантом пятого курса. Рядом с ним (не он с ними, а именно с ним) семенил его товарищ и капитан III ранга, якобы числившийся за старшего. Всех стали размещать на БПК «Решительный». Петя без стука открыл офицерскую каюту, осмотрел её и как бы, между прочим, сказал:
    —  Я здесь буду жить.
    Проживающий там старший лейтенант чуть не подавился слюной:
    —  Курсант, пошёл на… отсюда!
    Петя невинно посмотрел на него и вышел.
    Уже через секунду командир корабля, отодрав борзого старлея, приказал тому вместе с соседом перебираться в боевой пост. А Петя поселился в каюте.
    Если все сходили в город пятерками, то эта привилегированная фигура сходила сама, в любое время. Конечно же, он брал с собой друга. При этом несказанно везло и офицеру.
    И вот Петя закончил училище. На его плечах заблестели звездочки.
    Черноморский флот с радостью принял этого перспективного офицера. Из фонда командующего ему, неженатому, была дарена трехкомнатная квартира, которую заслуженные люди ждали по 12-15 лет, да и то при наличии разнополых детей.
    В адъютантах у него ходил мичман, который готовил еду, убирал квартиру, стирал и поставлял блядей.
    Служил лейтенант на исследовательском судне, носил непозволительно длинную для офицера прическу, чем раздражал патрулей, которые бросались на Петю, как цепные собаки. Но, открыв удостоверение личности, они видели большую фотографию любимого дедушки. И Петю отпускали.
    Вскоре к этому привыкли. И Петруша снова стал служить в своё удовольствие.
    Флот для него являлся чем-то вроде трамплина для карьерного прыжка. И чтобы дальше и выше прыгнуть, нужно было придумать нечто эдакое, чего никто не делал, да и не сделает никогда.
    —  А не пойти ли в кругосветку? Мало. Может повторить легендарный поход Беллинсгаузена с заходами во все порты, в которые заходил великий мореплаватель?
    Идея бабушке очень понравилась.
    Дедушка даёт команду в отдел боевой подготовки. Те разрабатывают план, готовят распоряжение и отсылают его под грифом «совершенно секретно» на Черноморский флот.
    Корабль пополняют запасами. На него сажают телевидение, профессиональных артистов, в основном женского пола, и… поход начинается. Конечно, во многие порты их не пустили, но это было уже не столь важно.
    На груди у Пети засеребрилась медаль «За боевые заслуги», а потом ему досрочно присвоили и звание капитан-лейтенанта.
    Через несколько лет «героя» отправляют служить в дипломатический корпус ВМФ в Москву.
    И всё бы было снова как нельзя лучше, и был бы Петруша тем, о ком простому смертному и мечтать не положено, если бы не его чрезмерная страсть к представительницам прекрасного пола. Да. От неё Петю уже не могли уберечь ни любимый дедушка, ни даже влиятельная бабушка.
    А жалко.
   
   
   
    ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ КАРЬЕРЫ
    Путь карьеры тернист. И когда у тебя подходит срок очередного воинского звания, а ранг корабля не позволяет его получить, когда и должность тебе уже мала и хочется, как птице, высоты полёта и простора, то ты волей-неволей начинаешь конвульсивно дёргаться, поскольку ни сзади, ни впереди у тебя нет толкача, а куда стучать — не знаешь. А стучать-то надо. Ой, как надо! Только стучащему открываются двери.
    По мере приближения срока получения звания «майор» я задергался. Куда идти?
    В принципе, меня уже знали. Я много ходил в море, много оперировал и был передовым офицером. И первая мысль что родилась — посетить заместителя начальника медицинского отдела флота.
    Виктор Евсеевич Половинко слыл добрейшей души человеком. Но как известно, сухая ложка и рот дерёт. Беру две пятилитровые банки белой краски и, обливаясь потом, ранним утром иду к нему домой.
    На звонок вышел сам хозяин, одетый совсем по-домашнему: в синие флотские трусы и общевойсковую майку.
    —  Товарищ полковник, капитан Финогеев. Принёс вам белую краску. Вы как-то у меня её просили.
    Разговора об этой краске, конечно, не было, но Половинко просиял.
    —  Заноси, заноси. А я, ёпть, забыл, кого просил. Я, ёпть, ремонт затеял, а из-за краски он встал. Ты, ёпть, если чего нужно, заходи в медотдел.
    —  Да у меня звание выходит. Должность ищу.
    —  С должностями, ёпть, проблема. Но всё равно заходи, может, ёпть, что и решим.
    Ничего он, естественно, не решил, но первый этап поисков начался. И его надо было продолжать.
    Вторым этапом стало посещёние отдела кадров флота.
    Ручка с золотым пером из Сирии и бутылка армянского коньяка сделали кадровика сговорчивым.
    Подумав для солидности минут двадцать, он сказал, что есть должности, но две ещё не освободились и когда освободятся неизвестно, а вот третья, флагманского врача в Николаеве, пока свободна. И отпустил меня подумать, так сказать, посоветоваться с женой.
    Дома на общем собрании положительное решение принимается. Остаётся единственный вопрос — квартира.
    И тут события развиваются стремительно.
    Флот возглавляет новый командующий, адмирал Хронопуло.
    Первый его приём граждан, и первой на приеме моя жена.
    —  Езжайте, — благословляет адмирал, — там и получите жильё.
    Есть!!!
    Окрыленный новым, ещё не состоявшимся назначением, я готовлю медслужбу к сдаче.
    Друзья выписывают проездные документы на отправку вещёй. И контейнер уходит. А я жду приказа.
    Проходит неделя, вторая, а приказа нет.
    Ответ кадровика один:
    —  Командующий ещё приказ не подписал.
    В моей душе паника, в голосе растерянность:
    —  Как не подписал? Я уже и вещи отправил.
    —  Ты что, долбоеб? А если он и не подпишет?
    —  Что значит, не подпишет? У него на приеме была жена, и он дал добро на Николаев.
    На следующий день долгожданный приказ лежал на моём столе. Видимо, вещи сыграли решающую роль, и через день поезд умчал нас в город корабелов, где впереди меня ждала новая жизнь и не совсем ещё понятная служба.
   
   
   
    БЕЗ СЛОВ
    Ну, вот я и сменил место службы.
    Сегодня мой первый день в должности флагманского врача.
    Работа, в принципе, знакомая, но коллектив новый, к нему ещё надо притереться. Все зубры. От больших звёзд на плечах аж пролежни.
    А я — юнец. И мои четыре маленькие уважения явно не внушают.
    Всякая служба начинается с накопления разного рода бумаг. Надо год потратить на эти бумаги, чтобы они потом работали и служили за тебя. И чем их, в итоге, становится больше, тем легче служить потом, тем чище, как говорится, одно место.
    Это — аксиома.
    Сижу. Пишу.
    И вдруг захотелось мне справить малую нужду.
    И даже очень.
    Иду в туалет.
    Поскольку коллектив у нас мужской, дверь за собой, естественно, не запираю. Кого бояться?
    Насвистывая мелодию вальса “Амурские волны”, достаю из брюк что имею и начинаю знакомый всем с детства процесс.
    Вдруг дверь открывается и внутрь входит… дамочка (как потом выяснилось, наша секретчица Рита) — девушка лет 30. На носу очки-линзы.
    Видимо, общие интересы и свели нас обоих на одной точке пространства.
    Ну, не дёргаться же? Тем более, прерывать кайф вредно.
    Продолжаю.
    При этом молча смотрю на неё.
    Взгляд онемевшей от неожиданности Риты, уж кого-кого, а меня она здесь точно увидеть не мечтала, медленно спускается вместе с очками вниз и останавливается как раз на том месте, откуда, собственно, и вытекает моя нужда.
    Повисает пауза.
    Нужда течёт.
    Пытаясь как-то разрядить обстановку, начинаю насвистывать прерванную мелодию.
    Рита поднимает на меня затуманенные глаза. Нет, я ей точно мало интересен. Она снова переводит взгляд на моего верного боевого товарища.
    Приглянулся он ей видать? Отлично. Будет повод для знакомства.
    И тут замечаю, как секретчица тихо-тихо пятится назад, медленно выходит и прикрывает дверь. Закончив процедуру, мою руки, выхожу в коридор.
    Никого! Ау!
    Девушка, как привидение, растворилась в воздухе. Но совесть моя чиста. Мочевой пузырь пуст. Возвращаюсь в кабинет.
    Время работать дальше.
   
   
   
    ЖИЗНЬ, КАК ОНА ЕСТЬ
    Служба в должности флагманского врача Николаевской бригады была, поначалу, как-то не привычна.
    Каждый день ты, как белый человек, идёшь домой.
    И нет никаких выходов в море, авралов и построений, приборок, штормов и штилей.
    Служба с утра до вечера. И всё.
    Ну, чем не рай!
    Я снова, как в молодости, но уже медленно и с чувством собственного достоинства, иду по улице Садовой, где мне до получения квартиры дали в семейном общежитии комнату.
    Прекрасная погода. Прекрасное настроение. И вообще, жизнь прекрасна, без всякого удивления.
    Я подхожу к дому.
    С балкона второго этажа свисают три пары моих джинсов. Это жена без меня затеяла стирку. Причём эти джинсы так удачно висят, что если хорошо подпрыгнуть, то их достанешь.
    —  Как бы не сперли. Надо снять, — подумал я, входя в подъезд
    А дома меня уже ждут.
    На столе дымится картошка, котлеты и ещё что-то вкусненькое.
    Этот нескончаемый разговор меня усыпил, что я совершенно утратил бдительность.
    Ложась спать, жена сказала:
    —  Саша, пойди на балкон, сними джинсы.
    Я вышел и закурил сигарету.
    Веревки были пусты.
    —  Их уже сняли. За нас.
    Слезы, крики, упреки в адрес города, породившего этих ублюдков.
    —  Галя! Они почти не виноваты. Это ты их спровоцировала, так низко повесив брюки.
    Но… переубедить женщину, равно как и понять её так же невозможно, как невозможно представить бесконечность Вселенной.
    А джинсы жаль. Они больших денег стоили.
   
   
   
    ШТАБНЫЕ ВОЙНЫ
    Профессия врача на флоте трактуется неоднозначно. Считается, если курица не птица, то доктор — не моряк, что он балласт, бездельник, так как не несет вахту, и вообще звание у него сухопутное.
    Другое дело — флагманский врач. Это уже ранг повыше. И он вроде бы первый среди всех врачей. Тут и опыт, и звание, и ум (хотя к этому времени он уже может быть пропит). И, естественно, честь (правда, её если уж не сберёг смолоду, то где взять потом, тем более на флоте — неизвестно). И, наконец, совесть (вот тут гораздо сложнее, однако зачатки иногда прослеживаются).
    И вот я, прошедший стадию развития от простого сперматозоида до homo sapiens, поэтапно всю «кораблядскую» жизнь, вырастаю во флагманские врачи. Теперь и я — опыт, ум, честь и совесть, ну, и так далее.
    А флагманский врач — это уже козырная карта. И кругозор флагврача шире, чем у простого корабельного. К тому же ещё у него появляется такой своеобразный иммунитет, как презумпция невиновности.
    Контингент штаба возрастной. Служба и болезни наложили на многих офицеров свои отметины, которые приходится устранять флагманскому врачу, а значит отдельные нарушения воинской и морально-этической дисциплины, не прощаемые другим, сходят ему с рук или, по крайней мере, на них смотрят сквозь пальцы.
    Вершина штабной работы — тактическая подготовка. Все офицеры штаба (врач тоже) с секретными чемоданами и сосредоточенными лицами, выражающими ярую ненависть к супостату, движутся в конференц-зал.
    И начинается изучение так необходимых врачу ракет, торпед, авианосцев — то есть всего того, что есть на вооружении у вероятного противника. Чтобы показать низменность и неподготовленность оного медика, его иногда спрашивают: «Товарищ майор! Назовите тактико-техничские данные ракеты «Томагавк». Голос заместителя начальника штаба, Плехова Петра Ивановича, звучит устрашающе, хотя он милый и добрый человек. Все его морщины группируются в межбровье, нос заостряется, глаза наливаются кровью.
    Ну, откуда знать врачу ТТД «Томагавка»? Это все равно, что спросить у штурмана устройство ректороманоскопа. Но молчать я не могу. Это ниже моего достоинства, и я плету всё, что приходит мне в голову. Цифры, буквально, вылетают из меня, как из автомата. Мой словесный понос веселит окружающую среду.
    Петр Иванович же начинает синеть.
    —  Садитесь, — звучит его командный голос, — вы ничего не знаете. Плохо!
    Но так как я являюсь отличником боевой и даже политической подготовки, то двойку мне ставить не положено.
    С Толей Буланкиным, заместителем начальника штаба по авиации, на тактической подготовке мы частенько обмениваемся стишками сомнительного содержания. Толя — летчик, но своё отлетал и стал вторым помощником начальника штаба. Он закоренелый оптимист, бабник, любитель горячительных напитков и просто хороший мужик. А так как мы сидим за разными столами, то записки приходится передавать через тактически обучающихся товарищей.
    Колкие, а порой даже едкие строки, естественно, вызывают у всех улыбки, а иногда и смешки, что, прямо скажем, раздражает и выводит из себя такого святого человека, каким был наш заместитель начальника штаба.
    И вот однажды доведенный до отчаяния Пётр Иванович Плехов решает проявить Богом данную ему власть и пресечь нарушителей воинской дисциплины. Толю наказать нельзя. Он сидит на более высокой ветви военного дерева, значит, виноватым должен быть я, флагманский врач, который и так ни хера не знает, да и знать и не хочет.
    И вот, после несколько раз повторенных фраз: «Доктор, прекратите!» и полного отсутствия какой бы то ни было у меня реакции, кроме как краткого: «Есть!», слабая нервная система ЗНШ не выдерживает и струна лопается.
    —  Товарищ майор, встаньте!
    Я поднимаюсь, думая, что же будет дальше.
    —  Я объявляю Вам, я объявляю Вам… — в голосе звучат угрожающие нотки, переходящие в крик, — замечание.
    —  Петр Иванович, ради одного замечания вы потратили столько нервных клеток.
    Сердце старого моряка тает, он извиняющее улыбается.
    —  Садитесь, доктор. Закончить занятия.
    Доктора нельзя наказывать. У него презумпция невиновности.
    Все шумно встают, и каждый идёт завершать начатое ими до этого дело: одни проверять корабли, другие — писать планы, третьи — пить «шило», а четвертые — тискать чужих баб.
    Каждому — своё.
   
   
   
    СТРОЕВАЯ ПОДГОТОВКА
    Венец совершенства военнослужащего — знание Устава, плюс строевая выправка.
    Строевая подготовка среди офицеров штаба — явление довольно редкое, но иногда командование, решив показать всю их никчемность и несостоятельность, проводит это ультранужное мероприятие.
    Резкий поворот головы, оттянутый носок и строевая выправка делают офицера-моряка привлекательным. А кто не хочет, чтобы на него с похотью посмотрела женщина?
    Занятие проводит заместитель начальника штаба Пётр Иванович Плехов.
    Положение обязывает быть строгим, но его душа ещё не до конца очерствела, и годы, отданные ракетным кораблям и городу Поти, не истощили ни его юношеский пыл, ни молодецкую стать.
    Он высок, подтянут. Профиль — чисто греческий Бог войны.
    Строй офицеров штаба разнолик, но все дружно сходятся в одном — всё это полная херня.
    П.И.Плехов, печатая каждый шаг, выходит на середину плаца.
    —  Равняйсь! Смирно! — командует он и зачитывает план проведения занятий.
    На каждое мероприятие должен быть план. И если его нет, то ты хоть умри на этом грёбаном плацу, а нет плана — нет мероприятия.
    Итак, план зачитан. Мозг уныло впитывает сухие слова документа.
    Очередные «Равняйсь!» и «Смирно!».
    И что я слышу:
    —  Майор Финогеев! Выйти из строя!
    —  Майор медицинской службы, — с акцентом поправляю я Петра Ивановича и хлопаю впередистоящего по плечу.
    Тот делает шаг вперед и отходит вправо.
    Нарочито оттягивая носок, я подхожу к Плехову.
    —  Товарищ капитан второго ранга! Майор медицинской службы Финогеев по вашему приказанию прибыл.
    —  Товарищ майор! Проводите занятия.
    Вот он, ещё один повод показать несостоятельность врача, как военного человека.
    —  Есть! Товарищ капитан второго ранга! Встать в строй! — строго говорю я.
    Команда выполняется безукоризненно.
    —  Равняйсь! — командую я голосом, от которого даже у меня идут мурашки. — Отставить! Гриднев (это наш начальник отдела кадров, мой друг, с которым мы когда-то служили на БПК «Сообразительный»), чётче поворот головы. Равняйсь! Смирно! Капитан второго ранга Плехов! Ко мне!
    Строй замер, раздался ехидный смешок.
    Пётр Иванович, бедный Пётр Иванович чётко подходит ко мне и рапортует. В истории человечества и Военно-морского флота ещё не было такого случая, чтобы врач вызывал к себе вышестоящую касту.
    —  Нале-во!
    Опять чёткий поворот и игра мышцами скул.
    —  Шагом марш!
    И капитан второго ранга, подавляя в себе униженное достоинство (и кем?) (но презумпция невиновности окутывает врача здоровой аурой, и ангел-хранитель крепко сидит на его правом плече), делает три строевых шага, затем останавливается и произносит:
    —  Окончить занятия!
    Так завершилась для меня строевая подготовка, из которой я снова вышел героем.
    Честь военно-морского врача была не посрамлена!
   
   
   
    РОСТ ПАРТИЙНЫХ РЯДОВ
    В штаб бригады строящихся и ремонтирующихся кораблей пришёл новый начальник политотдела — капитан второго ранга Салин Евгений Александрович.
    Это было изнеженное, себялюбивое, зловредное, 156-сантиметровое существо, ищущее и, разумеется, находящее во всём и во всех криминал, ненавидящее себеподобных и, особенно, офицеров штаба.
    Говорил он, а это было его излюбленным занятием, ударяя в слове на букву о, с позиции ярого марксиста-ленинца, при этом, никогда не забывая себя и ни в чём себе не отказывая.
    —  Лидер может всё, а остальные скоты, как бы рядовые члены (да, именно члены) партии, обязаны ждать!
    —  Чем больше всех ебёшь, тем они покорнее!
    —  Инакомыслие должно пресекаться и выжигаться калёным железом! — огромная, при невысоком росте её обладателя голова Евгения Александровича изрыгала постулаты гениальных мыслей.
    Но мыслями да речами высокого авторитета не заработать.
    Это понимал и начпо.
    Ну, и чем должен зарекомендовать себя первый коммунист Николаевских моряков? Конечно же, ростом рядов членов КПСС! Этим он и занялся.
    Изучив обстановку, Салин выяснил, что мичмана, начальники кабинетов, все беспартийные.
    О! Чем не строители светлого будущего?
    И началась работа!
    Вызывал он мичманов по очереди, а их, этой своры борзых и наглых, было без малого свыше тридцати человек, окая, беседовал, пытливо заглядывая в глаза, интересовался семейным положением, трудностями в службе, сочувствовал, вникал во все проблемы и при этом, оттопырив нижнюю губу, страдальчески махал огромной кучерявой головой, повторяя: «Да-да-да-да…».
    Ну, прямо, отец родной, ни сесть, ни встать!
    Глядя на это лицедейство, мичмана с преданностью бродячей собаки чутко внимали своему «благодетелю», махали головой в унисон и мысленно вспоминали старика Станиславского, если, правда, они слышали про такую фамилию: «Не верю! Не-Ве-Рю!!!», ожидая, когда же, наконец, родимец поцелует их по-настоящему.
    И когда тела расслаблялись, расплывались по кабинету, он, возвращая их к действительности, как бы между прочим, задавал наивный вопрос:
    —  А почему вы, товарищ Марьянко, до сих пор не член КПСС?
    —  Не достоин пока, — хрипел Саня.
    —  Не достойны? — тут же менялся в голосе Салин. — Хорошо, идите. Мы подумаем о целесообразности прохождения вашей службы в штабе бригады. Здесь должны служить достойные люди! — резюмировал он и вызывал следующего.
    С новой жертвой беседа текла в том же русле.
    —  А почему вы, товарищ Сухой, до сих пор не член КПСС?
    —  Не достоин.
    Начпо, с усердием попки, буква в букву повторял фразу о целесообразности службы в штабе бригады такого нерадивого мичмана, и к нему вызывался следующий.
    После трёх-пяти посетителей, с которыми провелась беседа, секретарю партийной организации посыпались заявления о принятии Кочеткова, Сухого, Марьянко, Майданюка, Стебло и ещё тридцати им подобных кандидатами в члены КПСС.
    И теперь Салин, задавая свой последний традиционный вопрос, получал ответ уже зрелого, политически грамотного человека:
    —  Товарищ капитан второго ранга! А я секретарю парторганизации уже подал заявление о принятии меня кандидатом в члены КПСС.
    —  Молодец! — окал тот. — Идите.
    Миссия была выполнена!
    Ряды партии были пополнены.
    Высокие начальники по достоинству оценили деятельность нового партийного руководителя. И вскоре на его погонах засверкали третьи большие звезды.
    И теперь капитана первого ранга Салина волновали уже другие вопросы: вопросы обогащения, улучшения своего быта и быта своей семьи.
    Люди по-прежнему интересовали его мало, если вообще такое когда-нибудь наблюдалось. У них были свои начальники, свои командиры. Они и должны были о них думать.
    Не царское это дело — в дерьме ковыряться!
   
   
   
    МАРЬЯНКО
    Есть такая категория людей, которая изо дня в день исправно ходит на работу или службу, чтобы ничего не делать.
    Таким в штабе являлся заведующий минно-торпедным кабинетом — мичман Марьянко.
    Огромного, просто гигантского телосложения мичман ходил медленно, с достоинством, слегка расставляя ноги. Видимо яйца также соответствовали его конституции, чем немного мешали при движении, хотя в танце он был огонь.
    Его щёки по бульдожьи свисали со скул, а живот, беспорядочно валяющийся на лобке, жил отдельной от хозяина жизнью.
    Слегка прищуренный правый глаз придавал мичману орлиную проницательность. Своим взглядом Марьянко, буквально, проникал в душу собеседника, шарил там, что-то искал, но ничего не находил.
    За рабочий день, если Саня вдруг (а такое бывало отнюдь не часто) не занимался выполнением обязанностей помощника оперативного дежурного, он прочитывал толстенную книгу и сгрызал ведро семечек.
    Когда ему поручали что-то сделать, он очень сильно переживал и не спешил ничего выполнять, потому, как это поручение либо могло быть забыто, либо за давностью лет отменено.
    Марьянко, естественно, являлся отличником боевой и политической подготовки, коммунистом (рассказано о том, как мичмана стали коммунистами в рассказе «Рост партийных рядов»), мастером военного дела, был, за безделье, не любим флагманским минером, зато очень любим высшим командованием, поскольку умел быстро организовать стол.
    Но потом Саня как-то расслабился и, поддавшись влиянию молодых, более горячих мичманов, перевёлся служить на корабль на Камчатку.
    А там действительно надо было служить! Причём служить по-взрослому.
    Каждый день его дрючили, а к этому он не привык — кораблядская жизнь не мёд.
    Живот опал.
    Щёки подтянулись.
    И еле-еле дотянув до двадцати лет выслуги, он уволился на пенсию.
    С тем и закончилась славная карьера воина-бездельника, лицо которого могло вызвать страх у любого агрессора.
   
   
   
    УГОРЕВШИЕ
    Войдя в кабинет начальника штаба, я наткнулся на плотную спрессованную стену табачного дыма.
    В проёме окна виднелись три фигуры, но кто из них кто — разобрать в этом сизо-сером тумане не представлялось невозможно. Дышать стало нечем.
    Прилагая нечеловеческие усилия и разгребая руками дым, я подплыл к столу.
    За ним, заваленным окурками, хлебными крошками и шкурками от колбасы, сидели, одуревшие от выпитого, начальник штаба, флагманский специалист ракетно-артиллерийского оружия и флагманский специалист секретного поста связи.
    Я понял, что решать свои проблемы сегодня просто бесполезно.
    —  Доктор! — начальник штаба навёл на меня фокус. — У меня что-то голова болит.
    —  Странно, что она ещё только болит. Здесь же вообще дышать нечем. Как вы ещё все тут не поугорали? Я вам хоть форточку открою.
    Клубы дыма, с трудом протискиваясь сквозь открытую фрамугу, вырывались наружу. В кабинете светлело. Но пьяным глазам это было глубоко по барабану.
    Я постоял и вышел.
    Они о чём-то говорили. Говорили громко и каждый о своём.
    Ведь для разговора пьяному достаточно чучела или хотя бы тени на стене. Ему важно излить душу. А то, что при этом тебе будет отвечать твой собутыльник, не имеет никакого значения!
   
   
   
    ТОНЗИЛЭКТОМИЯ
    Ангинами я болел часто.
    И каждый год с температурой выше 400С меня на носилках отвозили в госпиталь. Причём ничего холодного я даже в мыслях не употреблял — молоко кипячёное, пиво с подогревом, женщину горячую… Хотя с женщинами, поди, разберись — думаешь, что в постели огонь, а она — лёд. И, как результат, ангина!
    И вот, в две тысячи четыреста семьдесят седьмой раз я попадаю в госпиталь с твёрдым решением удалить эти долбаные миндалины. Вообще-то я, хоть и медик, но всех этих медицинских манипуляций над собой боюсь, причём жутко.
    Но тут другой случай — жизнь заставила!
    Изрешетив антибиотиками задницу, переводят меня в ЛОР-отделение. Относятся по-отечески: всё-таки, как никак, в начальниках числюсь.
    Усаживают в кресло. Боюсь всё и вся. Разеваю рот. Укол и… началось! Больно. Слюна, кровь, пот, слёзы, сопли стекают с моего страдальческого лица.
    Наконец, с первой миндалиной покончено!
    Мычу:
    —  Я вторую вырывать не дам!
    Начальник отделения, подполковник Ивашин, коренастый мужик, сверху до низу заросший густыми рыжими волосами, тоже весь в поту — намучился со мной.
    —  Открой рот!!! — орёт он. — Открой, или я тебя сейчас ёбну по башке!
    Вижу по глазам, что точно ёбнет, а ответить я уже не смогу, как бы не пыжился.
    И снова укол.
    Но вторая пошла полегче.
    Десять дней я ничего не ел и только с большим трудом, преодолевая боль, пил.
    Но вот прошло две недели, и всё, что тогда, в прошлой жизни, было нельзя, вдруг стало можно: и супер холодное пиво, и молоко из холодильника, и даже обледеневшие женщины пошли, как к себе домой.
   
   
   
    ШУТКА, ИСКУПЛЕННАЯ “ШИЛОМ”
    Состояние лёгкого “амбре” на флоте дело привычное. На него уже давно никто не обращает внимания.
    Пьют здесь все.
    Сначала с горя, а потом уже по привычке.
    Не отличался от других и Валера Алексеев, заместитель командира бригады по электро-механической части. Любил он это дело.
    Для меня же не подъебнуть боевого товарища — равносильно пройти мимо открытой женской раздевалки и не заглянуть в неё.
    Невозможно!
    На дверях кабинетов в штабе висят таблички, говорящие, кто именно должен за ней находиться.
    Сняв размеры алексеевской таблички, я потратил полдня, исписал две чёрные пасты, чтобы очень жирно и броско написать слово “ПЕРЕГАРОВ”. Ну, не для Валеры же одного я это пишу! Это было бы не — интересно.
    На утреннее совещание я решил опоздать.
    Заменив табличку, захожу в конференц-зал.
    А там всё, как всегда. Оперативный дежурный зачитывает план работы штаба на день, начальник штаба уточняет и корректирует, славные представители политотдела (а их больше, чем до ебени матери) кидают в нас, как кочегары в топку, лозунги, повышающие нашу и без того высокую боеготовность.
    Но рано или поздно всё обязательно заканчивается. Даже утреннее совещание.
    Опережая собственный визг, пулей покидаю конференц-зал и мчусь к себе на второй этаж.
    Закрываюсь на ключ. Жду.
    Через минуту слышу площадную брань, вылетающую изо рта Алексеева и топот по коридору. Он пытается ворваться в мой кабинет.
    Слава Богу, тщетно. Строилось на века.
    —  Финогеев!!! Сука! — слышу я в свой адрес не самые добрые слова. — Поймаю, убью!!! Лучше не попадайся.
    Выжидаю пять минут. Звоню.
    —  Валера, прости.
    —  Не попадайся лучше!
    —  Прости! Хочешь выпить?
    —  Хочу.
    —  Выходи. Пойдем в санчасть.
    —  Если обманешь, — Алексеев не по годам строг, — будет хуже!
    —  Выходи, я спускаюсь.
    В санчасти мы выпиваем по сто грамм чистейшего медицинского “шила”. Инцидент исчерпан.
    А шутка прошла на “ура”! Я ищу новую жертву.
   
   
   
    ШИЗОИД
    Каждый человек по-своему уникален.
    И каждый стремится занять своё, надлежащее ему место в жизни.
    Даже на Военно-морском флоте.
    Только флот — он ведь, как сито, сквозь которое проходят тысячи и тысячи офицеров. Умные, честные, порядочные, отслужив по 20-25 лет, выбрасываются общим потоком, как мусор, в другую жизнь.
    А застревают в сите зачастую людишки недалёкие, но исполнительные.
    Флот бросает им на плечи большие погоны, и они, надувшись, подобно мыльным пузырям, ходят по пирсу, пуская слюни и солнечных зайчиков, блистая больше формой, нежели содержанием!
    Такая уж у нас традиция. А традиция на флоте — вещь суровая. Мы, моряки, её всегда чтили, чтим и чтить будем, нравится это кому-то или нет.
    Так вот!
    Одним из продолжателей данной традиции, эдаким кудрявым баловнем фортуны, был Дюмов.
    Свой тернистый путь он прошёл от простого лейтенанта до командира корабля и начальника штаба бригады. За всю жизнь Дюмов прочитал всего две книги: букварь и синюю — корабельный Устав, который он знал наизусть. Но это ничуть не мешало ему и даже наоборот. Только за это можно было смело ставить соответствующий диагноз.
    Но теперь, наверное, он уже адмирал.
    Принято у нас так — на руководящие посты ставить дураков. И они будут вести людей за собой. Прямо. Не сворачивая. Как указала высшая рука. Не думая. Тупо.
    —  Что поделаешь, — пожимали плечами мы, — традиция!
    А умные на флоте больших высот не достигают.
    Да и держатся они как-то особняком, говорят о литературе, искусстве, читают на память Есенина, Мандельштама, спорят о преимуществах импрессионистов и недостатках абстракционистов…
    Разве можно так? Нет!
    Оттого-то и скучно дурачью-начальству с ними, оттого-то и не понимает оно их.
    И это неудивительно. Как оно может их понять, когда щеголянье статьями Устава считается пределом совершенства офицера военно-морских сил?
    М-да!
    Меня Дюмов не любил, а, может быть, даже ненавидел. И его можно было понять.
    Как-то в далёкие времена своей кораблядской молодости я проявил интерес к его молодой жене (а что, к ней тогда многие проявляли подобные интересы). А она по своей бабьей тупости пожаловалась на меня мужу.
    Прошли годы. И судьба вновь свела нас с Дюмовым. Он снова был начальником, а я, разумеется, подчинённым.
    Достать меня по специальности было трудно. А вот излюбленными статьями Устава или тактико-техническими данными каких-нибудь вражеских ракет и кораблей мордовать получалось конкретно.
    Выслушав мои ответы, Дюмов начинал долго и нудно гундеть о моей слабой подготовке как офицера, о моём нежелании служить, безынициативности, расхлябанности, несобранности. И весь этот неиссякаемый поток словесной диареи минут так на тридцать.
    Выслушивая его, порой, хотелось просто встать и съездить Дюмову по роже. Но…. Табель о рангах и субординация — тут уж не попрёшь.
    Так продолжалось месяцев пять.
    Потом Дюмов поступил в Военно-морскую академию и уехал. А я остался. Причём остался отличником боевой и политической подготовки. И как не хотел я знать ТТД противника, так их никогда и не узнал.
    И ничего!
    Не моё это. Не моё!!!
    Я — врач.
    И чтобы это понять, больным на голову надо долго и упорно лечиться. Я помогу. Это мой долг. Хотя на данном этапе развития медицины, данные индивидуумы практически неизлечимы!
   
   
   
    ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК
    Почему военная служба любит дураков?
    С умными служить тяжелее. От них много проблем, одна головная боль от них у начальника.
    А с дураками проще!
    Они не занимаются анализом полученных приказаний. Они, как то предписывает Устав, видят в строю грудь четвёртого человека. Не второго, не пятого, а именно четвёртого. Они почитают этих начальников и не спорят с ними, а к подчинённым относятся, как к скотине.
    С другой стороны, с ними сложнее.
    Они утомляют своей тупостью, раздражают своей исполнительностью, бесят своим рвением. Не успел командир подумать, а уже — есть! Не успел вызвать, а он уже — тут! Не успел приказать, а уже — готово!
    Тьфу!
    Плюсов у дураков всё-таки гораздо больше, оттого-то они и растут, как грибы, оттого-то и достигают больших высот.
    Одним из ярких представителей фауны данного семейства homo sapiens был Тимов.
    Куда там семь? В его лбу не было и двух пядей.
    Он просто тупо исполнял волю своих командиров, а те, в награду за послушание, его двигали.
    Речь Тимова в основном состояла из набора случайно вспомненных словосочетаний. Поэтому, понять, на какую тему он вёл беседу, не представлялось невозможным.
    Но просто так послушать было даже забавно.
    Через время на погонах Тимова заблистали уже три большие звёздочки, а, закончив Военно-морскую Академию, он стал заместителем командира бригады.
    Как???
    Неужели столько резервов сразу было скрыто под его черепной коробкой? Просто невероятно!
    И таких вот безмозглых оловянных солдатиков было в Вооруженных силах Советского Союза более чем достаточно.
   
   
   
    ПОЛЯРНОСТИ СЛУЖБЫ
    —  Разрешите, товарищ комбриг!
    Юрий Иванович Ярошенко сидит в кресле. Ещё нет и девяти часов, а он уже красен и весел.
    Мы с ним почти одногодки. Служили когда-то на соседних кораблях. Он тогда был штурманом.
    —  Чего тебе, доктор?
    Я ему о чём-то докладываю.
    Он, нехотя слушает, записывает.
    —  Выпить хочешь?
    —  Нет. С утра не пью.
    —  Ну, смотри, — комбриг наливает себе в стакан, молча выпивает, вытирает губы и снова меня слушает.
    —  Юрий Иваныч, — у меня с ним хорошие отношения, и я волен вести беседы на любые темы. — Знаете, я бы никогда не смог стать комбригом.
    —  Почему?
    —  Потому что не могу столько, сколько вы, выпить.
    —  Вот поэтому ты флагманский врач! — резюмирует комбриг, глядя в потолок. — Может, выпьешь?
    —  Нет, Юрий Иваныч, спасибо.
    —  Хорошо. Тогда иди.
   
   
   
    КОМАНДНО — ШТАБНОЕ УЧЕНИЕ
    ИЛИ ВАС ВЫЗЫВАЕТ 43 — Й
    Предел совершенства военной службы — командно-штабное ученье. Все давным-давно знают о дате его проведения, но… оно, якобы, проводится неожиданно.
    В 5.00, когда ещё спишь, раздается звонок и в трубку таинственно произносится:
    —  Вас вызывает 43-й!
    Почему 43-й, а не 44-й или, к примеру, 127 й? Это для меня до сих пор остается загадкой, ещё даже более загадочной, чем есть ли жизнь на Марсе.
    Быстро впрыгиваешь в форму, съедаешь бутерброд, и быстрым шагом идёшь в назначенное место, где тебя ждёт автобус. Затем муторный сбор идущих на «войну» и, наконец, в 7.00 прибытие в штаб. А там уже всё кипит.
    Сразу идёшь к оперативному дежурному, докладываешь о своем прибытии. Затем вешаешь на себя противогаз (ну какая война без противогаза?) и портупею (вот оружия никогда не получал), в секретной части берешь чемодан и ходишь со всем этим по штабу, как дурак, пытаясь делать умное лицо.
    Здесь актерские способности должны проявляться на высоком уровне. Каждый играет свою роль изо всех сил. Одни быстро входят в образ и так перевоплощаются, что потом из него трудно выходят. Вторые, типа меня, усилием воли подавляют в себе улыбку и смотрят на этот балаган, как зрители.
    Выводятся из заводов корабли (условно конечно), эвакуируются семьи, пополняются эфемерные запасы, срочно ремонтируется то, что не успели доделать, разворачиваются запасные командные пункты и госпитали. Короче, 1941 год по сравнению с нашим ученьем отдыхает.
    Затем с небес падает ядерная бомба. Рисуются яйца ядерного следа с учетом несуществующего ветра. Облако, естественно, обходит нас стороной. Все живы, все довольны.
    Потом разбор.
    Вот здесь ораторские способности должны быть на высоте и на дурацкие вопросы ты должен ответить так умно, чтобы аж самому понравилось. Особенно про санитарные потери и пути направления эвакуации.
    Наконец, отбой тревоги.
    Мирная жизнь снова окутывает тебя. Всё прячется в сейфы до очередного ученья.
    Ещё бывают ученья, которые начинаются вечером — это уже полная тоска. Они проводятся не так часто, если уж слишком высокое начальство соизволит посетить наш штаб.
    Для всех проверяющих из штаба флота, а они непременно бывают на этих ученьях, в изобилии накрываются столы, мешками ловится рыба, их вывозят на природу и поят до невменяемости, оказывают всяческую заботу, как самому близкому родственнику. Так заведено исстари. И чем теплее встреча, тем выше оценка ученью и меньше замечаний. А раз всё так хорошо, то и дальнейшая наша жизнь протекает спокойно, без ненужных катаклизмов.
    После окончания разбора и принятия на грудь очередной порции горячительных напитков, кавалькада покидает славный город Николаев, направляясь в главную базу флота, а мы, радостные и счастливые, тоже приняв внутрь уже свою порцию «шила», расходимся по домам.
    А через год клоунада снова повторяется.
    И снова вызывает 43-й!
    Но почему не 25-й или 121-й?
    Об этом история умалчивает.
   
   
   
    ИНСТРУКТОР ПОЛИТОТДЕЛА
    Инструктором политотдела штаба по партийно-политической работе служил Литвиненко. Это был несчастный человек. Всё, чем он занимался, это писал. Он писал доклады начальнику политотдела, которому они не нравились, и он их потом переписывал по четыре-пять раз. Столько, сколько он написал за свою службу, не написали Ленин, Сталин, Маркс и Энгельс вместе взятые. Его пепельница и урна были переполнены окурками, а весь пол усыпан скомканными листами бумаги. Он курил и писал. Писал и снова курил.
    Выходя от начпо, он всегда произносил одну и ту же сакраментальную фразу:
    —  Долбоёб.
    И снова садился переписывать очередной неутвержденный доклад.
    Я даже не знаю, за что он только не отвечал.
    На нем висели летучки, листовки, планы и куча другой «бесценной» партийной документации. В том числе выборы всех уровней, включающие в себя их подготовку, проведение и подсчёт голосов с кучей всяких протоколов. Плюс ко всему это и конференции, и бумаги на подведение итогов (а итогов на флоте очень много), и прочее, и прочее, и прочее.
    Естественно, Литвиненко всегда что-нибудь заваливал, что было не мудрено при таком объеме работы. И за этот завал его пороли во все дыры.
    А ещё его пороли за то, что он не нёс для начальства информацию к размышлению, хотя иногда Анатолию Николаевичу и поручали проверить, чем дышат офицеры штаба.
    Он тогда спускался со второго этажа и шёл ко мне или к Толе Буланкину.
    Мы организовывали что-то на стол. А он пил и жаловался на судьбу.
    —  Что я завтра доложу этому долбоёбу? — так мило он отзывался о своём начальнике. — Я же не могу ему сказать, что с вами пил.
    В такие минуты нам, штабным офицерам, становилось его немного жалко.
    Но подобного чувства и слова в политических органах не было. И лозунг о том, что «человек человеку друг, товарищ и брат», у них оставался только на бумаге.
   
   
   
    НЕТЛЕННЫЙ ЗАКОН БЫТИЯ
    В те далёкие советские времена, когда колбаса в магазинах была, а маршрутных такси ещё не было, до работы мы добирались на служебном автобусе.
    Довольно удобно — никакой тебе толчеи, как в общественном транспорте.
    Так вот. Подхожу к остановке.
    Вокруг ни души.
    Закуриваю.
    Подходит Володя Свидерский — мой сосед по дому, а по совместительству ещё и флагманский химик.
    Молчим.
    Каждый о своём.
    Хмурое утро не располагает к философии.
    Вдруг мимо нас проходит мадам. Вся из себя: и облик, и тушь, и ножки (откуда они только растут), короче, сказка!
    Как бы поддерживая ещё не начатый разговор, глядя ей в похотливый аппетитный зад, говорю:
    —  Нет. Ну, всё делают для того, чтобы их выебали.
    Оборачиваюсь. Боже! Рядом ещё одна женщина. Откуда она взялась? Я аж порозовел. Неудобно — всё-таки офицер, да и звёзды на плечах большие.
    —  Вы уж простите… Вырвалось, — делаю в её сторону робкую попытку оправдаться.
    Женщина многозначительно вглядывается в мои честные непорочные глаза.
    —  Да. По форме несколько грубовато. Но вот к содержанию… — она смотрит в сторону удаляющегося объекта, — …к содержанию сказанного не придерёшься!
    Что ж, сойдясь в трактовке, мы снова замолкаем.
    Снова каждый о своём.
   
   
   
    ОБОЮДНАЯ ЛЮБОВЬ
    Вова Романов был моряк от Бога.
    Ну, дано человеку. Что тут сделаешь?
    Одни искусные парикмахеры, другие — кондитеры, третьи — врачи. А он — моряк! Всегда опрятный, подтянутый, собранный. Ни одна женщина, видать, проплакала ночами от желания обладать таким красавцем.
    Всё, за что Вова только ни брался, исполнялось чётко, в срок и в строгом соответствии с требованиями приказов, директив и наставлений.
    Но иногда Вовик срывался. И пил горькую.
    Нет, он не был ни алкоголиком, ни запойным. Просто любил выпить. Любил так же крепко, как службу.
    С кем не бывает?
    Правда, и здесь Вова имел своё отличие.
    Дойдя до состояния остекленнения глаз, он полностью терял рассудок и с безумным взглядом ходил по штабным коридорам, жутко скрипел зубами и, в полном смысле этого слова, искал начальников. И как это было ни сложно, находил их.
    С ним тут же начиналась воспитательная работа.
    Володю пороли, как щенка. Дрючили во все естественные отверстия.
    Получив удовольствие, Романов отправлялся спать, чтобы утром, протрезвев, опять броситься на их поиски. Но уже с целью извиниться.
    Вова каялся, бил себя пяткой в грудь… И его прощали.
    Служба снова вставала на передний план, пока в очередной раз всё не повторялось, как в зеркальном отражении.
    Ведь привычки по жизни не меняются. Они поступают с молоком матери и ревакцинируются флотом.
    Это новые приходят и уходят, а старые, как татуировка — на всю жизнь.
   
   
   
    САМОУБИВЕЦ
    Осеннее солнце светило по-летнему жарко.
    Было послеобеденное время, и штаб будто вымер. Адмиральский час. На флоте это время святое.
    На ступеньках штаба сидел дежурный, наш флагманский «мускул» Юра Переверзев, и сладко курил.
    Тишина, ласковое солнце сделали его мягким и добрым. Служба отошла как бы на второй план. Я, потревоженный тем, что меня заставили проверить приём пищи на корабле, шёл без особого настроения.
    —  Юра, либо сигарету, либо застрелиться.
    Он посмотрел на меня своими карими глазами, пыхнул дымом в усы и, расстегнув кобуру, протянул пистолет.
    Забыв напрочь, что и грабли раз в жизни стреляют, я снимаю пистолет с предохранителя, передергиваю затвор и уже готов выстрелить. Но тут вспоминаю, как мой лучший корешок Саша Пушкин, давая моему пятилетнему сыну Пете поиграть пистолетом (иногда жена меня навещала на корабле), всегда дважды передергивал затвор. Спасибо тебе, Господи, что заставил меня вспомнить в данную секунду именно это. Я передергиваю затвор второй раз, и… вылетает патрон. Ноги мои подкашиваются, холодный пот покрывает лицо.
    —  Он что, заряжен? — дрожащим голосом спрашиваю я.
    —  А ты что, долбоеб? Не знаешь, что заряжен?
    —  Нет.
    Ноги стали ватными, и я сел.
    —  На, забери свой пистолет. Ну его на хер.
    —  Что, доктор, обосрался? — весело смеется он, протягивая сигарету и убирая пистолет в кобуру.
    После этого случая я старался без нужды не брать в руки оружия. Баловство с ним недопустимо.
    В жизни нужно четко запомнить и неукоснительно выполнять одно-единственное правило: «Не твоё — не лезь». И будешь жить счастливо сто восемь лет.
   
   
   
    ЗОЛОТЫЕ ЯБЛОКИ
    Отпуск подходил к концу, когда моя милая тётушка Рита, беспокойная душа, решила дать мне в дорогу яблок.
    И как я ни упорствовал, какие доводы ни приводил, что, мол «мы живём на юге, и всего у нас предостаточно», что, мол «возвращаюсь я не прямым поездом, а с пересадкой, и как я по вокзалу буду метаться с этим грузом» — всё было бессмысленно.
    В итоге фрукты ссыпали в невероятно огромный ящик. На машине меня отвезли на вокзал и посадили в поезд.
    Без особых приключений прибыли в Харьков.
    Носильщик культурно предлагает свои услуги, воспользоваться которыми считаю за счастье.
    Трудность и тревога наступает у кассы, где нужно закомпостировать билет на Николаев. А это только перед приходом поезда.
    И вот билет на руках.
    До отправки ровно тридцать минут. Надо шевелиться.
    Забираю поклажу из камеры хранения и как лосось во время нереста начинаю метаться по перрону в поисках носильщиков. Но их будто след простыл.
    До отправки остаётся почти что десять минут.
    Уже понимаю, что если я сам потащу злосчастный груз, то однозначно не успею. И вдруг счастье само идёт на меня. Правда, такое пьяное, что не оно должно нести, а я его. Бросаюсь к его нетвердым ногам. Заискивающе гляжу в глаза.
    —  Десять.
    —  Что «десять»?
    —  Десять рублей, иначе не понесу.
    Несмело ропщу, но выхода нет — отправление через пять минут!
    —  Понесли.
    Успели как раз вовремя. Проявив несвойственное для данной категории благородство, носильщик заносит ящик в купе. Ух! Можно вздохнуть спокойней! Поезд мчит меня на юг.
    По прибытию ловлю такси и наконец-то приезжаю домой.
    Как выяснилось позже, фрукты в городе были по семь копеек.
    То есть за потраченные на их перевозку деньги я бы мог запросто купить на месте полтора центнера.
    А так эти двадцать привезенных от тётушки килограмм яблок автоматически превратились в золотые.
   
   
   
    МУСОР
    Рабочий день закончился. Можно идти домой. На КПП меня ждёт приятель, Коля Науменко.
    Когда-то вместе с ним мы служили на одном корабле. Он командовал электротехнической группой. Потом уволился в запас и не без моей помощи устроился работать в милицию. Сейчас же на нём красовались капитанские погоны.
    Увидев капитана милиции, да ещё на территории военно-морского флота, нервы мои напряглись. Всю жизнь со мной бок о бок шла шутка. И тут она тоже вылезла вперёд.
    —  Дежурный! — заорал я.
    Из рубки выскочил старший лейтенант.
    —  Почему мусор на КПП?
    —  Где, товарищ майор? Только что делали приборку.
    —  А вот, — показываю я на милиционера, дико хохоча.
    Мне жутко весело, Науменко натянуто смеётся, а дежурный вынужденно серьёзен. Ему не положено. Он на службе.
   
   
   
    БОГАТЫРЬ
    На столе стояли две трёхлитровые банки пива и гора тараньки.
    Пиво надо пить солидно, а не ради того, чтобы только выпить.
    Сосредоточенно чистим рыбу.
    У нас гость — подполковник медслужбы Слава Заикин. Он отвечает за обеспечение медицинским оборудованием, транспортом и прочими медикаментами разворачивающиеся во время военных действий новые медицинские формирования. Работа не пыльная, но очень ответственная.
    Слава — огромного телосложения дядя. Просто огромного. Обувь сорок девятого размера. Голова пионера по сравнению с его кулаком отдыхает. Улыбка сквозь зубы, слегка ехидная. Ходит он валко, наклонившись вперёд. Если его покрыть шерстью, из него получился бы знатный медведь.
    Слава окончил Горьковский факультет и в юные годы прослужил на кораблях-разведчиках.
    Что с этими кораблями и людьми делает шторм — «уму не постижимо»! Маленькие, переделанные из рыбаков, напичканные всякой совсекретной аппаратурой для прослушивания и слежения за кораблями противника, они болтаются в бушующем море, как щепки в водовороте. В такие минуты можно завидовать мёртвым.
    Все, кто на них служат — герои.
    За незатейливой беседой Слава нежно обнимает ладошкой банку и, держа её в одной руке, разливает пиво по бокалам. Я с удивлением смотрю — трёхлитровая, тем более полная, банка, а это дополнительный вес, в его ладони, как в моей рюмка!
    Быстро отпиваю из бокала.
    —  Слава, долей ещё чуть-чуть.
    Он снова «обнимает» банку и наливает.
    Я в восторге!
    Рождает же таких богатырей земля Русская!
   
   
    СЛУЖБА — НЕ ИГРЫ В ВОЙНУ
    Дежурство по экипажу подошло к концу.
    Старший лейтенант Семёнов достал из кобуры пистолет и уже было собрался вынуть из него обойму, как в кабинет вошёл мичман Семичасный.
    —  Вася, держи! — крикнул ему Семёнов, вскидывая оружие.
    Выстрел раздался, будто гром среди ясного неба. Пуля вошла мичману аккурат меж бровей. Тело Семичасного, как подкошенное, рухнуло на пол.
    Через секунду в обморок упал и Семёнов…
    Как потом выяснилось, пистолет был снят с предохранителя.
    Баловство на службе, а уж тем более с оружием, недопустимо! Оно всегда оканчивается, трагически! Об этом говорят, начиная службу. Об этом говорят, её заканчивая. И всё, что касается боевого оружия и борьбы за живучесть, всё, что об этом написано в приказах, директивах и наставлениях — всё это писано человеческими жизнями, человеческой кровью!
    Есть два правила, которые, где бы ты ни служил и где бы ты ни находился, ты обязан помнить, как имя своё, и неукоснительно их выполнять.
    А они просты, как молекула воды. Первое: «Не твоё — не лезь». И второе: «Не играй с оружием». Свято их соблюдай, и мать и жена встретят тебя слезами радости. В противном случае — это будут слёзы утраты!
    Сто лет тебе жизни, моряк! И не болей!
   
   
   
    ПРАЗДНИК
    Для тех, кто служил на флоте день Военно-морского флота проходит всегда весело и шумно.
    Гулянье до утра.
    Сухопутные моряки роют носами землю, надводники ложатся в дрейф, а подводников развозят на подводах.
    И так каждый год бывшие Магелланы и Колумбы, Ушаковы и Макаровы отмечают этот заслуженный, пропитанный морской солью и привитый штормами праздник.
    Гуляйте, пацаны! Только не убивайте друг друга!
   
   
   
    ЯМА
    Учитывая, что военные тоже, в каком-то роде, люди и им тоже нужна психо-эмоциональная разгрузка, были придуманы Дома офицеров. Они были во всех городах и больших гарнизонах и занимались военно-патриотической работой. Но помимо этого, в вечерние выходные дни там проводились, так называемые, танцевальные вечера.
    Не знаю, как в других городах, но в Ленинграде Дом офицеров называется «Яма». Откуда появилось это название, вряд ли кто скажет, но, скорее всего, его перенесли из одноименной повести Куприна.
    И вот сотни командировочных, стажирующихся, учащихся и случайно заброшенных судьбой в этот Великий Город офицеров стекаются вечерами сюда в поисках «дамы сердца».
    Боже! И каких только женщин здесь нет. Возраст — от стареющих двадцатилетних до молодящихся шестидесятилетних.
    Все цвета масти, все виды форм и размеров. И влечёт их сюда исключительно одно — зов плоти. Хотя, быть может, есть и такие, кто в тайне надеется встретить там того единственного (нет, ну, вдруг идиот случится?), который поведёт её под венец, но это, в основном, единичные случаи.
    Мужчина здесь — как рыба в воде. На него одного, в зависимости от наплыва, приходится по три, четыре, а то и по пять претенденток. И если не выбрал он, то выберут его. Как пить дать!
    Полковники и капитаны, майоры и лейтенанты, мичманы и прапорщики трясут в танцах детородными органами, а женщины всеми доступными и не совсем доступными средствами демонстрируют свои прелести.
    Идёт процесс спаривания.
    «Развод», в общей массе, начинается во время последнего танца. Если сердца не слились до этого, то при объявлении заключительного обязательно медленного вальса наэлектризованность толпы достигает апогея — «плюс» тут же хватает «минус», робкого «плюса» мгновенно притягивает к себе энергичный «минус».
    Ну а затем…, затем, как в немецком порнофильме — объяснения продолжаются в форме звуков, жестов и стонов, с чем, собственно, и наступает светлое завтра. «Яма» вновь принимает страждущих. И всё катится по одному отработанному годами сценарию.
    Чем отличается человек от животных и птиц?
    Да тем, что спаривание он готов совершать вне зависимости от времени года и в любое время суток.
    И это ещё один шаг эволюционного пути, совершенного человечеством.
   
   
   
    ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ ЗНАНИЙ
    Представители всех родов войск, но с едиными эмблемами на погонах, большая часть из которых в ближайшее завтра будет расставаться со службой и Вооруженными силами, уходя на гражданку, собрались на кафедре нервных болезней ВМА имени С.М.Кирова для изучения иглорефлексотерапии — предмета, на который сами китайцы тратят десятки лет. Наши же эскулапы осваивают его за три месяца, достигая в методах чжень-цзютерапии невероятных успехов.
    Восточные концепции ИНЬ и ЯН, меридианы и их точки акупунктуры, топография этих точек, методика и техника иглоукалывания и прижигания и всё остальное, что связано с этим предметом, мощным потоком входят в наши прокуренные мозги. Только от одних названий точек: Цзянь-вай-шу, Ян-лин-цюань, Хуань-тяо, Шэнь-тин, а их свыше тысячи, голова увеличивается на полтора размера, а если ещё прибавить их анатомические расположения, глубину проникновения и показания, то разрыв в черепной коробке неминуем.
    Вместе со мной учебу проходил майор Василюк. На вид ему можно было дать лет восемьдесят. Да и двигался он как-то по-стариковски, а ведь было ему всего сорок шесть. Имя он имел тоже какое-то не современное — Лукьян Сергеевич.
    Но чего у него было действительно не отнять, так это феноменальной памяти. Все эти китайского происхождения точки он запоминал с лёту.
    Наконец, теория позади и нам раздали больных.
    Необходимо составить рецептуру, согласовать её с преподавателем и самому приступать к лечению. Тут уже игла вводится не как в теории в яблоко, да и не в стопку листов бумаги, а в тело больного.
    Василюку достался дед лет шестидесяти с радикулитом. Он бережно уложил пациента на стол и приступил к процедуре введения игл. В кабинке за шторами раздался стон больного, который перерастал в крик, взывающий о помощи. Такие стоны, должно быть, раздавались только в застенках гестапо.
    В класс вошёл преподаватель:
    —  Что там происходит? — задал он вполне резонный для данной ситуации вопрос.
    —  Это Лукьян Сергеевич больного пытается вылечить, — ответил я на правах старшего группы.
    —  А почему он кричит?
    —  Вы кого имеете в виду, больного или Василюка?
    —  А что, они там оба кричат?
    —  Я думаю да. И оба от радости. Один от счастья быть вылеченным, а другой от глубокого проникновения в концепцию Инь-Ян и У Син.
    —  Вы сами хоть туда заглядывали?
    —  Я не хотел мешать их всеобщему ликованию.
    —  Что-то радости в их возгласах я слышу мало. Там никто никого не пытает?
    В это время из-за шторы вышел красный, мокрый и смущенный Лукьян Сергеевич.
    —  Василюк, что вы там делали? — преподаватель уставился на будущего рефлексотерапевта.
    Группа корчилась в конвульсиях от смеха.
    —  Я иголки ставил.
    —  А почему больной кричал?
    —  Он не хотел, а я его убеждал.
    —  Ну, и как, убедили?
    —  Да.
    —  Он жив?
    —  Так точно.
    —  Хорошо. Садитесь на место. Смех прекращаем и продолжаем занятие.
    Через двадцать минут Василюк поднял руку.
    —  Что вы хотели, что-то непонятно? — преподаватель озабоченно привстал.
    —  Мне по времени нужно иголки вынимать.
    —  Иголки? Кому? — он, явно, забыл о лежащем за шторкой больном. — Ах, да. Ну, идите. А мы сделаем перерыв. Финогеев! Проследите, чтобы все остались живы.
    Он встал и вышел, а вся группа, давя друг друга, кинулась к кабинке перенимать передовой опыт.
    Но извлечение прошло без звука.
    Путь к Олимпу не бывает устлан коврами и усыпан розами. Он всегда труден и тернист.
    И нельзя по нему пройти, ни разу не споткнувшись.
   
   
   
    УЧИТЕЛЮ
    Всегда с любовью и теплотой вспоминаю своего начальника курса Самбурова Юрия Сергеевича.
    Быть учителем и воспитателем одновременно тяжело и ответственно. То, какой это неблагодарный труд понимаешь только с годами.
    Нас поступило на учебу сто пятьдесят человек, правда, выпустилось сто двадцать, физически здоровых, разносторонних парней. У каждого свой характер, свой нрав и свои способности. И управлять таким коллективом довольно сложно.
    Пусть из этой общей массы большая часть была тиха и коммуникабельна, но остальные-то двадцать-тридцать человек — сплошные разгильдяи, требующие к себе постоянного пристального внимания.
    Одни пакостили мелко, другие по-крупному. Одни часто, другие изредка. И за каждым нужен был глаз да глаз.
    Но, что характерно, Юрий Сергеевич никогда не кричал, разбирался во всём спокойно и основательно. Он умел тонко, со свойственным ему юмором, так поговорить с нарушителем, что не только ему, но и всему курсу становилось предельно ясно, что так поступать очень даже некрасиво.
    Выглядел он всегда безупречно. Смуглое, гладко выбритое лицо, чёрные волосы, безукоризненно пошитая и выглаженная форма делали его поистине красивым человеком. Мне почему-то кажется (к своему великому стыду, я не знаю его прошлого, кроме того, что он служил флагманским врачом где-то на Балтике), он был как раз из тех людей, которые любили волю, женщин и всё то, к чему стремились те двадцать-тридцать непокорных. Поэтому он их больше понимал и смотрел на них, как взрослый человек смотрит на свою юношескую фотографию. Понимал и прощал.
    В нём не было желчности, озлобленности и ненависти. Он умел прощать и не помнить зла.
    Эти его качества я сознательно старался пронести и по своей стезе. И, наверное, у меня это получилось. Пройдя довольно суровый этап жизни в молодости и затем, став флагманским врачом, я никогда не позволял себе унизить подчинённого, обидеть его и не позволял этого делать другим. Всем, кто хотел расти, помогал. Всех, кто катился вниз, тормозил. Упавшего поднимал. Взорвавшихся собирал по кускам.
    Всё это Ваше, Юрий Сергеевич! Спасибо Вам за это!
    Как-то на торжественном вечере в ресторане Вы сказали:
    —  Финогеев, не будь врачом.
    Видно Вы сильно сомневались в моих способностях. Да, наверное, я тоже в них сомневался.
    Хотя тогда я в шутку ответил:
    —  Я буду флагманским врачом.
    С той поры прошли годы.
    Сама жизнь поставила меня в такие условия, при которых не стать врачом было просто невозможно. И я им стал! Думаю, это Вам понравится.
    А потом и флагманским врачом!
    После того, как 1998 году уволился в запас, я не захотел почивать на диване, не спился, не ушёл, как это делали многие, в бизнес, а снова надел белый халат, возглавив отделение физической реабилитации.
    И больной считает за благо попасть ко мне на лечение. Это я не вру.
    А ещё, я думаю, Вам, Юрий Сергеевич, будет приятно узнать, что я со времён беззаботной юности остаюсь тем самым хулиганом, юмористом и просто весёлым парнем, безумно любящим жизнь во всех её проявлениях.
    Очень часто Вы говорили нам: «От моряка должно пахнуть «Беломором», «Шипром» и коньяком».
    Это я тоже пронес сквозь годы. Правда изменились марки сигарет и одеколона. Но коньяк я люблю. Хотя к алкоголю в больших количествах отношусь отрицательно.
    Христианская мудрость учит: «Не сотвори себе кумира». Ну, как без этого? Вы, полковник Самбуров, мой эталон, образец, идеал военно-морского врача. Я тоже любил форму и шил её на заказ так, что женщины оборачивались мне вслед (хотя вот представителям комендатуры она почему-то не нравилась).
    И женщин я любил. И они мне отвечали взаимностью. Как без них? Это всё равно, что быть в бане и не помыться.
    Дорогой Юрий Сергеевич! Я не думаю, чтобы кто-то, кого вы вывели в люди, сказал бы о Вас что-то плохое.
    Для всех нас вы были отцом, а не отчимом. Низкий Вам за это земной поклон! И спасибо за всё!
    А если бы это было не так, то и не случилось бы этого рассказа.
    Искренне уважающий и любящий Вас, Сашка Финогеев.
   
     
   
   
   
   
   
   
   
   
    Р А С С К А З Ы
   
    С Т А Р О Г О
   
    М О Р Я К А
   
   
   
   
   
     
    ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ
    Ко мне на приём пришёл мужчина — крепкий, подтянутый, на вид — не больше шестидесяти. Хотя, как потом оказалось, он уже приближался к семидесятилетнему рубежу. Дай ему Бог!
    —  Здравствуйте, доктор.
    Моя рука утонула в его ладони. Он «дал мне краба» — так на флоте называют рукопожатие.
    —  Вы к флоту имеете какое-то отношение? — спросил я его.
    —  Так точно, — ответил он по-военному. — Старшина І статьи запаса, старшина команды писарей Савельев Леонид Ильич.
    Мы познакомились. Оказалось, что служил он на крейсере «Слава» на Черноморском флоте в далёкие пятидесятые годы, когда долг родине отдавали не два-три, а целых четыре года. Экипаж на «Славе» был огромный. Хозяйства — за глаза. Всё делопроизводство шло через его руки. А за каждой бумагой стоял конкретный человек, конкретные люди, экипаж в целом. И попробуй тут допустить ошибку.
    —  Леонид Ильич! А вы не могли бы вспомнить несколько историй из вашей флотской биографии?
    —  Хорошо. Только дайте время подготовиться.
    На следующий день он вошёл ко мне в кабинет уже с листом бумаги, где аккуратным каллиграфическим почерком были набросаны памятки для его будущих рассказов.
    —  Ну, что, готовы? — с порога спросил он.
    Плотно закрыв за ним дверь, я усадил его напротив себя и стал молчаливо слушать.
    И вы знаете, он буквально молодел у меня на глазах. Нет, он не рассказывал, он снова жил теми далёкими воспоминаниями. В глазах вспыхнул огонь, вьющиеся, слегка седоватые волосы, заметно потемнели, осанка приобрела молодцеватость. Из него буквально пёр жар далёкой флотской юности.
    Что-то я успел записать за ним, что-то навсегда стёрлось из моей памяти, но вот та малая толика его историй, с которыми мне бы мне бы очень хотелось поделиться с тобой, мой дорогой читатель.
    Ну, слушай…
   
   
   
    МОЙ ДОМ — МОЙ КОРАБЛЬ
    Каждый корабль — это отдельная республика со своими законами, традициями и нравами. И каждый житель этой республики свято чтит все её законы, все её традиции. А если их, упаси Бог, попирает чужой, то для него это может закончиться даже плачевно.
    Крейсер «Слава» пришёл на ремонт в Николаев и пришвартовался к стенке Черноморского завода напротив новостроящегося крейсера «Дзержинский». На баке и полубаке «Дзержинского» втугую были натянуты леера, на которых сушились рабочие платья и тельняшки.
    Боевые моряки тут же высыпали на палубу.
    —  Эй, на шхуне! Чего портянки развесили? — орали соседям прошедшие шторма моряки.
    Завязалась перебранка. Оскорбления посыпались с обоих бортов. Страсти накалялись. Когда же наступило увольнение, всё переросло в грандиозную драку.
    Победителей не было. Участников побоища строго наказали, а кораблям был объявлен месячный ограничительный период.
    Всяк кулик своё болото хвалит. Тем более моряк. Ведь для него нет ничего лучше его родного корабля.
   
    ПРИОБРЕТЕНИЕ ОПЫТА
    Первый выход в увольнение в Николаеве.
    Иду, куда идут все — в ДОФ (гарнизонный дом офицеров). Там танцы. Девочек — глаза разбегаются. И все хорошенькие. И к каждой тянется сердце.
    Наконец, выбрал!
    Протанцевал с ней весь вечер, проболтал. Я ей о морской службе, она мне о своём, о девичьем. Так незаметно подошло время её провожать. А вдруг завтра будет слаще, чем сегодня? Пошли.
    Надо сказать, что жила она в Варваровке, есть такой район в Николаеве, за рекой Южный Буг.
    Проводил я её. Попрощались. Договорились встретиться. Чуть ли не бегом спешу назад. На корабль. Увольнение-то заканчивается. Подбегаю к мосту, а он разведён. Это сейчас мост нормальный, железобетонный, а раньше он был наплывной. И кто же знал, что он после двадцати трёх разводится для прохода кораблей? Я, как Робинзон, мечусь, не зная, что делать. Темнеет. Вдруг на середине реки в лунном отражении замечаю лодку с рыбаком.
    —  Дедушка, — ору что есть силы, — перевези, Христа ради! Из увольнения опаздываю!
    Дедушка, видно, тоже был молодым и тоже служил, а, может, даже и воевал. Перевёз он меня. Дай ему Бог здоровья.
    Уже бегу во всю прыть. У яхт-клуба товарный состав стоит, пыхтит, трогаться собирается.
    —  Вы куда? — кричу машинисту.
    —  На Черноморский завод.
    Повезло, не то слово!
    —  Меня не возьмёте?
    —  Прыгай!
    Через двадцать минут я был уже в заводе. А тут уж и до корабля — рукой подать.
    Получив такую зарядку и опыт, я впредь, знакомясь с девушками, сразу спрашивал, где живёт. И если в Варваровке, то, как бы она ни была хороша, а дальнейшие разговоры с ней тут же прекращались.
   
   
   
    СДЕЛКА
    По прибытию корабля в ремонт с него сразу же начинают забирать специалистов, а вместо них присылают, если вообще присылают, тех, кто не представляет вообще никакой ценности. Так было, так есть, и так будет. И никогда это не изменится.
    Старшина ІІ статьи Анисимов знал, что после отпуска его переведут на другой боевой корабль. А всё, что моряку объявляют, вносится в его личную карточку. И благодарность, и выговор, и, естественно, отпуск.
    Побывав дома, Анисимов, как положено, пошёл сдавать отпускной и железнодорожные билеты.
    —  Лёня, меня собираются переводить, — говорит он писарю простого делопроизводства, — а мне ещё служить полтора года. Можешь не записывать в мою личную карточку, что я уже использовал отпуск?
    В те далёкие годы отпуск морякам давался лишь раз за всю службу.
    —  Могу, — отвечает он.
    —  Тогда не записывай. Хорошо?
    —  Хорошо, только в увольнение пойдём вместе.
    —  Конечно, — улыбнулся Анисимов.
    В увольнении сделка была обмыта. А через две недели старшина уже имел на руках предписание о назначении на другой корабль. Поезд помчал его из Николаева в Севастополь. Но совесть его, равно, как и карточка, были чисты, как невинная слеза фрейлины её Величества при дворе короля Людовика XIII.
   
   
   
    ТАТАРСКАЯ ЛЮБОВЬ
    Придя на ремонт в Николаев, на крейсере «Слава» начались поголовные свадьбы. Макнул свой жилистый конец — полюбил, два раза макнул — полюбил сильнее.
    Матрос Имангалиев, родом из Казани, намакался вот так до тошноты. Уже и время подходит увольняться в запас, а в служебной книжке штамп стоит: «Женат» (надо сказать, что в те времена у личного состава срочной службы не было ещё военных билетов. Их им выдавали уже после увольнения в запас в военкомате. На службе же функцию военного билета выполняла служебная книжка — простой листок бумаги со всеми данными, который, в принципе, как документ не имел большого значения). Плюс, ребёнок родился.
    Интернационализм хорош в постели. Да и то до определённой поры. А если ты женился без спроса родителей, да к тому же на украинке, то будет тебе полный «звездец» от всего татарского рода.
    Как тут ехать домой? Не поймут старейшины похотливого джигита.
    Любовь, как снег по весне, стала стремительно таять.
    Заиграло очко у сына степей.
    Загрустил он. И в увольнение не ходит, и видеть никого не желает. Штамп мешает дышать вольно.
    —  Эх! Если бы тогда головой думать, а не головкой, как в ЗАГС идти.
    И поделился он горем со своим корешем.
    —  Муса! — советует тому годок, с которым они бок о бок прослужили четыре года. — А ты служебную книжку постирай вместе с робой, а лучше, сдай робу в прачечную, пусть тебе её там постирают. И вместо испорченной книжки получишь новую, чистую.
    Но у моряков принято рабочее платье стирать самому.
    —  Как же я сдам? У меня его не примут.
    —  Ну, это уж ты сам решай!
    Слова не разошлись с делом. И робу постирала машина. Кто же годку откажет?
    Следом наверх пошёл рапорт. В нём, путая татарские и русские буквы, Исмангалиев чистосердечно признавался о случайно постиранной служебной книжке, на что командир корабля ставит резолюцию: «Писарю простого делопроизводства! Выписать матросу Имангалиеву новую служебную книжку».
    —  Муса! Тебе что в книжке писать, «женат» или как?
    —  Ничего не пиши.
    —  Тогда в увольнении стол накроешь!
    —  Конечно, накрою.
    И поехал Муса домой с незамаранной книжкой и почти чистой совестью. А жена, хоть и с отметкой в паспорте, но уже бывшая, напрасно металась по городу в поисках своего суженого — того уж и след простыл.
    Славянина всегда пугает слово «татарин». Потому ехать искать его к нему на родину она не отважилась.
    Погоревав немного, женщина сожгла паспорт вместе с удостоверением о браке и свидетельством о рождении ребёнка и укатила жить к маме под Винницу.
   
   
   
    РАБЫ ГОЛОВКИ
    —  Экипажу корабля приготовиться к построению на стенке! Командирам боевых частей и начальникам служб обеспечить стопроцентную явку личного состава! — голос старпома не предвещал ничего хорошего.
    Моряки быстро сбегали по трапу и строились по подразделениям.
    —  Провести проверку личного состава! Командирам подразделений доложить о наличии личного состава мне лично! — голос командира также мало радовал.
    Наконец, проверку окончили. Доклады сделали. Явку личного состава обеспечили на положенные сто процентов (хотя, на самом деле, кто его знает — уж лучше доложить, что все на месте, чем потом иметь бледный вид).
    —  Экипаж, равняйсь! Смирно! Первая шеренга пять шагов, вторая — четыре, третья — три, четвёртая — шаг вперёд, шагом марш!
    Чётко печатая шаг, моряки встали на свои места. Во всём чувствовалась крейсерская слаженность и дисциплина.
    —  Пожалуйста, — обратился старпом к неподалёку стоящей девушке с явными признаками беременности.
    Почти тысячный экипаж крейсера «Слава» напрягся. Девушка медленно двинулась между шеренгами, пристально всматриваясь в каждое лицо.
    —  Фу, пронесло, — думали одни, мимо которых она уже прошла.
    —  А вдруг ошибётся и укажет на меня, — нервничали другие, стоящие далеко впереди.
    Через час был осмотрен последний матрос.
    —  Его здесь нет, — тихо сказала девушка, глядя на старпома.
    —  Ничем не можем вам больше помочь, — ответил старпом. И уже не обращая на неё никакого внимания, скомандовал, — Экипаж! Смирно! Первая, вторая, третья и четвёртая шеренги кругом. На свои места, шагом марш! Кру-гом! Напра-во! Справа по одному на корабль бегом марш!
    А в это время кочегар, матрос Петренко, судорожно трясся, забившись под паёлы, и ждал, когда его вызовут. Но то ли его пожалели, то ли начальники не захотели искать на свою голову задницу, ибо на вопрос: «Петренко! Почему вы не были на построении?», его ответ: «Не слышал команды» устроил всех. Однако с той поры в увольнение он уже не ходил аж до конца службы.
    Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя допускать, чтобы головка думала вместо головы, ибо это никому не приносило пользы. Разум должен контролировать страсть.
    Когда же страсть превалирует, возникает много искалеченных судеб.
   
   
   
    ОПОВЕЩЕНИЕ
    В далёкие пятидесятые годы, когда эхо минувшей войны и острое противостояние между СССР и США вынуждали Вооружённые силы находиться на начеку. Тревоги, ученья, отработки боевых задач проходили довольно часто, в том числе и по вызову офицеров и мичманов с берега на корабль.
    На этот случай за каждым офицером или мичманом в обязательном порядке был закреплён свой матрос-оповеститель. Чуть чего — вызовет.
    У матроса Симонова было в оповещёнии семь офицеров и сверхсрочников. Дело своё он очень любил, никогда не отлынивал. Получив приказ, он пулей мчался к офицеру-штурману, а уже потом быстро оббегал всех остальных.
    Так и в этот раз. Когда под утро на корабле сыграли «учебную тревогу» по отработке сбора личного состава, Симонов, надев противогаз (куда же без него?), отправился по известному маршруту будить своих подопечных. Ведь через сорок пять минут весь личный состав должен быть на корабле.
    Приняв сигнал, штурман быстро оделся и скорым шагом направился к Черноморскому заводу. Но на полпути он вдруг вспомнил, что его пропуск в завод остался в другой рубашке. Вот незадача — надо возвращаться.
    Через двадцать минут он открыл ключом дверь и пошёл в ванную. Тут его внимание привлёк непонятный стон и скрип кровати. Он осторожно заглянул в спальню. От увиденного фуражка встала на волосах. Картина была не для слабонервных: на кровати, широко раскинув ляжки, стонала его обнажённая супруга, а на ней, закатив в истоме глаза, лежал оповеститель Симонов, совершая поступательные движения задницей.
    Оргазм наступил у всех троих одновременно.
    Шуму было много, разбирались недолго.
    Через сутки штурман, оставив жену, убыл к новому месту службы в Севастополь, а матроса от греха подальше, посадили на гауптвахту.
   
   
   
    БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЙ
    Ремонт корабля в заводе для личного состава, что весна для природы.
    Все расцветают, влюбляются, а отдельные умудряются даже и женятся.
    Для матроса Шихова всё случилось очень быстро: увольнение, подзаборный секс, потом ещё раз с любовью на кровати и ещё разок для закрепления. Как результат — беременность, и… счастливца на аркане повели в ЗАГС.
    На свадьбу он пригласил человек двадцать друзей. Но пошло только пять. Остальные как-то побоялись. Ведь на свадьбе надо пить. А какая свадьба без водки — её на подобных мероприятиях никогда не бывает мало. А за пьянство можно получить от командира месяц без берега. А кому этого хочется, когда за воротами завода столько соблазнов?
    На всё про всё Шихову дали трое суток.
    Но прошло трое, потом пятеро суток, а матрос и не думал объявляться. С этим надо было что-то решать, и старпом вызывал меня.
    —  Савельев! Ты знаешь, где теперь живёт наш новоиспеченный муж?
    —  Так точно. Где-то на Инвалидном хуторе.
    —  Собирайся. Приведёшь его на корабль.
    Вот повезло. Нечего сказать.
    Пришлось обшарить весь город, пока я отыскал этот хутор. А на нём, ну хоть бы название улиц, хоть бы номера домов — ничего. Наконец, по рассказам, нашёл и нужную хибару — низенькая, маленькая, окна вросли в землю. Заглянул внутрь, а там — мама дорогая: на полу Шихов голый лежит, а рядом с ним супруга его, тоже, значит, голая — ноги раскинула до неприличия, сиськи разбросала по бокам. Спят пьяные.
    Зашёл во двор. На крыльце сидят два крепко выпивших мужика. Оба в семейных синих сатиновых трусах. На теле живого места нет — всё в татуировках.
    —  Тебе чего?
    —  Мне Шихов нужен. Его на корабль вызывают.
    —  Ты что ж, хочешь от жены мужа забрать? — молодой приподнялся и взял со стола нож.
    —  Да нет, — ноги у меня стали ватными, — просто он должен был прийти на корабль, и не пришёл. Но, он покажется командиру и сразу вернётся. Да.
    —  А-а-а! Ну, проходи, садись, — старший, видимо отец молодчика, указал мне на лавку перед врытым в землю столом.
    Я послушно сел.
    Младший зашёл в дом и вынес три стакана и бутылку самогона.
    —  Пей, — сказал он мне, наполняя стаканы.
    —  Я не пью.
    —  Ты что, не хочешь выпить за молодых? — и его рука опять дёрнулась.
    Оба заскрипели зубами.
    Дальше спорить было бессмысленно. Я выдохнул и выпил. Это оказался буряковый самогон. Ничего гадостнее в жизни мне больше пить не доводилось.
    Выпили и они.
    —  На, занюхай, — протянул мне корку хлеба старший.
    Атмосфера потеплела. Через час проснулись молодые и тоже подсели за общий стол. За первым бутылём появился второй.
    Свадьба хаотично продолжалась.
    Было далеко за полночь, когда за нами приехали мичман и незнакомый мне старшина.
    Без долгих уговоров нас с Шиховым погрузили в машину и доставили на корабль.
    Мне, как соучастнику, объявили месяц без берега. А молодой супруг получил десять суток гауптвахты. Через десять дней Шихов вышел на свободу и отправился домой к жене. А я грустно глядел, как все остальные идут в увольнение.
   
   
   
    ГОРЬКАЯ ПРАВДА
    Увольненье подходило к концу, когда возле трапа вырос слегка покачивающийся Кутепов.
    Подмышками он нёс два бездыханных тела.
    —  Товарищ капитан 3 ранга! — дыша перегаром, доложил он дежурному по кораблю. — Матрос Кутепов прибыл из увольнения без замечаний.
    —  Кто это с тобой? — указывая на его товарищей, равнодушно спросил кап-три.
    —  Берёза и Стародуб
    —  Точно, что брёвна! Сбрось-ка их у рубки.
    Кутепов аккуратно положил матросов друг на друга и уже собирался идти дальше, как вдруг его окликнул замполит:
    —  Матрос, идите со мной.
    Кутепов послушно выполнил приказание.
    —  Ну, Кутепов, рассказывай: где пил, с кем, сколько?!
    —  Я не пил.
    —  Как не пил, когда от тебя смердит, как из хренового кабака?
    —  Я не пил.
    —  Кутепов, ты сознайся, лучше будет. Я не стану тебя наказывать. Пил?
    —  Пил, товарищ капитан 2 ранга, — наконец, сдался матрос.
    —  Хорошо. С кем?
    —  Один.
    —  Сколько?
    —  Литр.
    —  Литр чего?
    —  Водки.
    Глаза зама чуть не вылезли из орбит.
    —  Литр? Водки?? Сам???
    —  Так точно
    —  А этих двух где взял?
    —  Они у проходной завода валялись.
    —  Хорошо. Иди.
    Утром на построении, после подъёма флага, из строя вызвали троих: Кутепова, Берёзу и Стародуба.
    Причём, что самое обидное, первому объявили десять, остальным двум — только по пять суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте.
    Никогда нельзя верить лживым словам замполитов. Они всегда дурили, дурят и дурить будут. Такая у них сучья работа. Поэтому, если уж попался к ним, играй в несознанку — ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. А лучше и вообще держи язык за зубами.
   
   
   
    НЕСОСТОЯВШАЯСЯ СВАДЬБА
    Крейсер «Слава», покинувший город-герой Севастополь, уже не первый год стоял на ремонте в Николаеве на Черноморском судостроительном заводе.
    Севастополь и Николаев — это как ночь и день, как до и после, как шторм и штиль. Николаев — скорее отдых, нежели служба. Он широко раскрывает перед каждой изъеденной ракушками и солью душой моряка свои любвеобильные руки и раздвигает похотливые ноги. Девичьи губки шепчут: «Полюби меня».
    И все поголовно влюбляются. Одни — навсегда, другие — на время, а третьи сами по себе пребывают в состоянии вечной влюблённости вне зависимости от результатов поиска предмета своего обожания.
    Матросу Степану Кондратюку повезло — он нашёл, что искал. Света дышала здоровьем, её глаза лучезарно светились, а загорелое южное тело излучало постоянную похоть и трепетный жар.
    Бежали дни, неделя сменяла неделю, а Света не давала. Хоть убей. Ни жаркие слова, ни пылкая страсть Степана никак не могли заставить её перейти тот рубеж, когда платоническая любовь расширяет свои границы и возможности. И только клятвенное обещание жениться дали волю тайному желанию.
    И понеслось!
    Фонтан чувств брызгал через край, как разогретое шаманское из-под пробки, время, отводимое на увольнение, летело пулей.
    Казалось, так будет вечно.
    Но… Излив из себя накопившееся, Степан понемногу начал остывать. Его глаз всё чаще и чаще стал обращать внимание и на другие, ничуть не менее привлекательные лица и фигуры. Пока, наконец, любовь не превратилась в муку, а сход на берег в каторгу.
    Теперь часы тянулись годами.
    Доверчиво разбросанное по дивану девичье тело больше не вызывало той страсти, как некогда ранее.
    А день свадьбы неумолимо приближался.
    И вот он наступил!!!
    Договорились, что жених придёт с корабля прямо в ЗАГС.
    Красиво наряженная невеста, свидетельница, родители и гости нетерпеливо толкались у дверей заведения, где добровольно-принудительно окольцовывают и превращают свободно дышащего и безмятежно живущего молодого человека в того, кто отныне понесёт на своей шее ярмо, и в обязанность которого, после штампа в паспорте, вменяется лишь работать, работать и ещё раз работать, носить деньги, причём как можно больше, ну, и отдавать их до последней копейки! А счастливым он может быть только от выпитой у ларька кружки пива.
    После трёх часов бесполезного ожидания вся процессия двинулась к проходной Черноморского завода.
    Солнце уже клонилось к западу, когда по кораблю раздалась команда:
    —  Старшине І статьи Кондратюку прибыть в рубку дежурного по кораблю.
    На проходную он идти категорически отказался, а жениться тем более.
    С тем прошло ещё два часа.
    Порядком озверевшая свадебная толпа стала требовать прибытия к ним командования корабля.
    Уже в сумерках на проходной наконец-то вырос представитель власти — заместитель командира корабля по политической части.
    К этому времени толпа была перенакалена. В лицо замполита посыпались упрёки, угрозы, рассказы об испорченной невесте, о плохом воспитании личного состава, о подлеце-матросе, о затратах на свадьбу и о позоре всей семьи. Лицо замполита стало багроветь, шея надуваться, глаза выкатываться из орбит:
    —  Как наебались, так и разъёбывайтесь!!! — брызжа слюной, заорал он, развернулся и, не слушая раздававшиеся ему вслед выкрики, ссутулившись, вернулся на корабль.
    Свадьба не состоялась. Расстроенные гости нехотя расходились по домам. А испорченная невеста после недельного траура воспряла духом и отправилась на поиски новых приключения.
   
   
   
    ХЛЕБОПЁК
    Когда корабль в базе, хлеб на него доставляют из города, а как выйдет в море, тут за дело берётся корабельный хлебопёк. На нашем корабле его обязанности выполнял старший матрос Васильев. И до того у него это здорово выходило, с ума сойти было можно. Хлеб получался пышным, румяным, вкусным. А запах… Слюной захлёбывались.
    Но забрали от нас Васильева — перевели на другой корабль.
    Что делать?
    Не может корабль жить без хлебопёка.
    Война войной, как говорится, а обед по расписанию.
    И хоть не хлебом единым сыт человек, а без него тоже никак нельзя. Ибо хлеб всему голова.
    Подумал командир корабля, подумал и решил послать на учёбу матроса Вассермана — толку от него всё равно никакого, а служил он как раз в службе снабжения продовольственником.
    Сказано — сделано. Послали.
    Только ошибся командир. Крепко ошибся. Не учёл он, а, может, просто и не знал, что евреи испокон веков слыли отличными портными, а не пекарями.
    Ну, да ладно.
    Отучился Давид. Получил сертификат. Всё чин-чинарём. Стал хлебопёком. Как раз и выход в море наметился — самое время мастерством блеснуть. Вассерман весь в поту — попробуй-ка, напеки на такую ораву. А все ждут, торопят. Соскучились.
    Наконец, хлебный дух разнёсся по кораблю, будоража аппетит.
    Первый лоток расхватали сразу. В ход пошли ножи… А хлеб-то не режется. Корка красивая, румяная, а внутри… тесто.
    На первый раз Давида простили. Но потом история повторилась. И потом. И потом.
    Эх, и намучился командир с Вассерманом.
    А тут приходит разнарядка: «От корабля выделить семь человек, в том числе и хлебопёка (видно, забыли, что у нас уже другой хлебопёк) для дальнейшего прохождения службы на Новой Земле».
    И поехал Давид покорять просторы Крайнего Севера. Ему бы с иглой, а он с тестом.
    Рождённый шить, печь не может.
   
   
   
    СТАТИСТ — НЕУДАЧНИК
    Старший лейтенант Вася Левчук, начальник клуба, был от природы чудаковат, если не сказать больше. Он вечно ходил грязный, мятый, с блуждающим взглядом и бредовыми идеями.
    Это был «любимец» замполита, который периодически дрючил его во все имеемые и предполагаемые дырки! Отчего Вася был с головы до ног залит замовской спермой и постоянно пребывал в состоянии непрерывной беременности.
    Правда, толку от этого, увы, не наблюдалось.
    Отчаявшись, начальство махнуло на него рукой, и он числился на корабле лишь номинальной единицей.
    Сходить, отнести, принести — вот, собственно, и всё, на что Вася ещё хоть как-то годился.
    Как-то раз на корабле сыграли ученье по борьбе за живучесть, развёрнули боевые посты, и все как оглашенные стали носиться по палубе — одни укрепляют переборки, вторые таскают огнетушители, третьи разворачивают шланги, санитары ждут команды транспортировать раненых.
    Все. Кроме Васи.
    На ученье его поставили статистом и по команде с ГКП велели взорвать в носовой машине взрывпакет.
    Наконец, по трансляции послышался грозный бас старпома:
    —  Взрыв в носовом машинном отделении. Носовой аварийной партии произвести разведку очага пожара!
    И в тот же миг в машинном отделении раздался ожидаемый взрыв, а через секунду оттуда вылетел ошарашенный начальник клуба. Весь его китель был разорван в клочья, козырёк от фуражки лопнул, лицо и руки были обожжены, а по щеке тонкой струйкой медленно стекала кровь.
    Ученье, достигнув своего апогея, прекратилось.
    Как потом выяснилось, Левчук, услышав команду, исправно поджёг взрывпакет, при этом продолжая держать его в руках, пока тот не взорвётся.
    Бедного Васю не порол только ленивый. Атмосфера корчилась от бранных слов.
    Когда же, наконец, все дружно кончили, Левчук на катере был отправлен в госпиталь.
   
   
   
    ЗЕЛЁНКА
    Наш корабельный почтальон Сеня Ступак страдал ярко выраженным спермотоксикозом. Такая вот неприятность была у человека. И что он только не делал, какие только крема и мази не использовал, ничего, увы, не помогало — его лицо и тело с очевидной периодичностью, нет-нет, да и обсыпало юношескими угрями.
    Вот как-то, спустившись в кубрик, Семён увидел на рундуке пузырёк с зелёнкой и немедленно начал заниматься собой. Через десять минут лицом и телом Ступак уже походил на пятнистого оленя, когда вдруг проснулся секретчик.
    —  Сеня! Только что Мартын себе хуй этой зелёнкой прижигал, а теперь ты рожу. Нормальный ход! Попроси, пусть он тебе им так по морде поводит, он у него всё равно весь в зелёнке.
    Ступак бросился к умывальнику. Он тёр, он скрёб себе лицо мылом, отчего то окончательно и бесповоротно приобрело бирюзовый оттенок и уже больше не смывалось.
    Недели две он ходил по кораблю с лицом Фантомаса, наводя ужас на сослуживцев, особенно в ночное время.
    Даже начальник политотдела дивизии, столкнувшись с ним в коридоре, дико заорал и перекрестился.
    После этого Ступака закрыли в санчасти. Всех отпороли, а начмед, за разбазаривание медикаментов, получил строгий выговор.
    Вот так какая-то зелёнка, буквально крутила судьбами людей, круша их и разваливая.
    А у почтальона прыщи прошли.
    То ли зелёнка помогла, то ли бабу нашёл.
   
   
   
    НЕОЖИДАННОЕ ПРОЗРЕНИЕ
    Спирт, или по-флотски «шило», хранится на корабле в отдельной кладовой за семью замками и девятью печатями. Ведь, когда «шило» есть, то и решается всё быстро и чётко, а когда его нет, тоже, конечно, решается, но очень, очень медленно.
    Охраняет всё это богатство мичман со службы снабжения, который его отпускает и выдаёт в боевые части для протирки аппаратуры.
    До аппаратуры, конечно, доходит лишь его миллионная часть. Остальное же либо выпивается, либо служит ключом в решении всех решаемых и нерешаемых корабельных проблем.
    У мичмана Косолапенко в помощниках ходил старшина ІІ статьи Лёха Веремеев. Он тоже был вхож в корабельную сокровищницу, но правом выдачи бесценного товара не обладал.
    А посиживать с друзьями за бутылочкой Лёха иногда любил. Но как добыть спирт? Откачать шприцом — так ведь след от иглы на пробке останется. И он придумал. Очень осторожно Веремеев заводил между пробкой и стенкой бутылки проволочку и, сохраняя печать, переворачивал бутыль. К утру грамм 150-200 жидкости по каплям выливалось в поставленную для этих целей посуду.
    Так продолжалось довольно долго.
    Но тут мичман стал тревожиться.
    Усвоив из химии отличие его плотности от воды, Косолапенко получал спирт в бидонах и огромных бутылках по весу, а выдавал уже литрами. Остаток, понятно, брал себе. А тут — выдаёт одно количество, взвешивает остаток, а разницы то и нет! Главное, что и печать цела, и тара. Мистика! Не испаряется же он, в самом деле!
    Мичман, как номинальная единица, по своим природным качествам не способен к глубокому анализу и длительному мышлению. Зачаток мозга, если, конечно, он есть, начинает давить ему на уши, и тогда он ещё более тупеет. Голова мичману даётся для того, чтобы на ней волосы стричь и фуражку носить. Ещё она ест, много ест, и иногда говорит.
    —  А не химичит ли Веремеев? — упало, наконец, законное подозрение на помощника.
    И вот, спустившись ночью в провизионку, Косолапенко застал следующую картину: Лёха сидит за бутылкой с корешами. У каждого из них по банке тушёнки, на столе жареная картошка, селёдка и квашеная капуста. В кружках синеет «шило».
    —  Что, сука, жрёшь? — заорал напыженный от гнева мичман. — Всё «шило» у меня вылакал! На, блядь, — он вытащил связку ключей из кармана и со злостью бросил её на палубу, — грабь дальше, залейся этим спиртом.
    Запас слов закончился. Косолапенко заметался по кладовой.
    —  Товарищ мичман! Больше такое не повторится. Садитесь с нами. Вон у Сани сын родился, отметим.
    Мичман начал остывать. Его водрузили на лучшее место, наложили в тарелку закуску, налили «шила». Все выпили. Доброта потекла по жилам.
    —  Ну, Лёха, не ожидал от тебя, что меня можешь подвести, — уже по инерции бурчал мичман.
    Но скоро и это забылось. Косолапенко от выпитого спирта и проявленного к нему внимания по-доброму раскраснелся и начал философствовать. Служба продолжалась.
   
   
   
    ТРАДИЦИЯ
    На крейсерах всегда существовала негласная традиция — молодой моряк на полубак за десятый шпангоут не имеет права заходить. Это вотчина годков! Они здесь курят, философски рассуждают о прошлой и грядущей жизни, делятся впечатлениями о своих подвигах в увольнении, обсуждают сложившиеся проблемы, ну и просто отдыхают. И не моги, молодой, ступить на эту территорию. Не дорос ещё.
    Ужин закончился, и годки высыпали на полубак.
    Ничего не ведающий молодой моряк, из только что прибывшего пополнения, переступил десятый шпангоут и достал сигарету.
    Годки окаменели. На их территорию, законную территорию зашёл молодой!
    Его молча схватили, стянули брюки, перегнули через волнорез и дали десять раз ремнем по голой заднице.
    Можно нарушить закон, можно нарушить Устав, но традицию не позволено нарушать никому.
    Вот так!
   
   
   
    РИТУАЛ
    Переход с зимней формы одежды на летнюю у «годков» знаменуется ритуалом выбрасывания шапок в воду. Предотвратить это нельзя. К этому ритуалу готовится и мичман Стужук, баталер вещёвой. Для него происходящее убыток, в полном понимании этого слова. Ведь лишняя шапка — это его, мичмана, конкретные деньги. Моряку выдаст старую, а новую продаст.
    И вот командир подписал приказ о переходе на летнюю форму одежды. «Годки» на полубаке с криком «Ура!» кидают шапки с борта корабля в воду, ведь их им больше не носить. Через полгода демобилизуются.
    Стужук, вспоминая мать, праотца, всех святых и обкладывая «годков» половыми органами обеих полов, спускает на воду баркас и идёт подбирать живые деньги. Но на всё это уходит время, и часть шапок безвозвратно тонет к радости бросивших. Ведь если утонула, то раньше уволишься — так считают моряки.
    И ещё долго над Южной бухтой красавца Севастополя слышится дикая брань мичмана и весёлый смех тех, чья служба подходит к концу.
   
   
    БАЗАРНОЕ РАДИО
    Приходит мичман Собко с берега на корабль, строит команду и сообщает:
    —  Завтра в море идём. Всем проверить свою материальную часть. И чтобы у нас всё было в порядке.
    —  А командир не говорил об этом. Откуда вы знаете?
    —  Жена сказала.
    —  А она откуда знает?
    —  На рынке слышала. Бабы говорили, что на борт вчера свиней грузили. А раз мясо грузят — значит, выход.
    И точно, в пять утра на корабле сыграли „Учебную тревогу” и раздалась команда: „Корабль к бою и походу приготовить. Съёмка с якорей и швартовых в семь ноль-ноль”.
    Если для всех выход оказался полной неожиданностью, то штурманские электрики были к этому уже готовы. Получается, и свиньи могут служить источником информации. Информации к размышлению. А базарное радио — не всегда являться пустобрёхом.
   
   
   
    СОЛДАТСКИЙ ТЕРРОР
    В Николаеве начальником комендатуры был старший лейтенант Рогоза.
    Редкая сволочь. Моряков он просто ненавидел. Рогоза пачками вылавливал их в городе, волок в комендатуру, чтобы затем половину посадить на гауптвахту.
    За это его неоднократно били, сбрасывали с моста в речку, но ничего не помогало.
    Командир нашего корабля, ремонтирующегося в Черноморском судостроительном заводе, направил секретчика с документами в штаб бригады, а к нему ещё и матроса с автоматом для охраны дал.
    Расстояние приличное, идти через полгорода и передвижение — только пешком.
    И тут им навстречу этот самый комендант.
    —  Кто такие?
    Любой армейский офицер, а тем более какой-то старший лейтенант, вызывает у моряка чувство, далёкое от приязни.
    Объяснения, что направляются в штаб, что несут секретные документы, пролетают мимо.
    —  Сдать оружие!!! — орёт Рогоза.
    Но матрос вцепился в автомат так, что вырвать оружие можно только с руками.
    Всех доставили в комендатуру. Там повторили попытку, снова тщетно. До позднего вечера продержали моряков, пока, наконец, за ними не прислали офицера с корабля. Когда измученные краснофлотцы поднимались по трапу на борт крейсера, экипаж встречал их, как героев, с криками «ура» и подбрасыванием беретов в воздух. Жалобы, направленные по инстанции на противозаконные действия представителей комендатуры, не возымели никакого действия. С их же стороны террор в отношении моряков также не прекратился.
    Ну, не может серое солдатское сукно понять вольную черно-белую тельняшку. И не сможет. Как не сможет собака равнодушно пройти мимо кошки.
    Слишком особи разные.
    Вот отсюда и вечная вражда между ними. Или зависть. Тут уж кому как будет удобно.
   
   
   
    ЗАТЯЖНОЕ ДМБ
    Лязгнули задрайки, и в секретную часть вошёл старпом. Все встали. Возникла немая сцена. Старпом, устало глядел то на заставленный водкой и закусками стол, то на трех годков, которые понимали, что их серьезно взяли за жопу. Шевченко, хозяин этого поста, опомнился первым. Он налил полный стакан водки и протянул старпому.
    —  Выпейте, товарищ капитан ІІ ранга.
    Тот молча взял и выпил.
    —  По какому поводу гуляем? — спросил он, выдыхая.
    —  Всё, отслужили, товарищ капитан ІІ ранга. Домой едем.
    —  Когда?
    —  Завтра.
    —  А что, завтра 31 декабря?
    —  Никак нет. 28 октября.
    —  Ну, вот, только 28 октября, а вы уже собрались. Вам до 31 декабря ещё служить и служить. Всё со стола собрать и ко мне в каюту.
    —  А…
    —  Без «а».
    Шёл редкий снег. За окнами в разноцветных гирляндах сверкали ёлки. Вот-вот должны были раздаться куранты, возвещая, что Новый год наступил. А трое, уже не старшин, а простых матросов, грустно брели в сторону железнодорожного вокзала. И всё равно, ДМБ неизбежно, как крах капитализма.
   
   
   
    ОТПУСК В ДИСБАТ
    Матрос Руденко был из рода «левшей». Всё-то в его руках горело, всё-то получалось. Но не только на службу у него член стоял.
    Решил Руденко в отпуск съездить. Думал-думал и придумал. Под предлогом ремонта взял он у писаря пишущую машинку и состряпал себе справку, что у него мать больная. Шлёпнул на неё вырезанную из картошки печать сельсовета, сложил в конверт и отослал домой, проинструктировав мать, как только получит справку, чтоб тут же выслала её обратно.
    Та так и сделала. Получает сын письмо. Ба! Справка! Мать больна!!! Он к командиру. Командование честь по чести отпускает его в отпуск. Потом ещё раз. И ещё. Три раза по картофельным справкам ездил домой находчивый юноша ввиду резкого ухудшения здоровья родительницы.
    Но то ли потом он где-то сболтнул лишнего, то ли ещё как, только заинтересовался этим делом особый отдел. А такое проверить, что два пальца испачкать.
    Итог был плачевен. Показательный суд и три года дисциплинарного батальона, а после него снова на корабль, дослуживать то, что не дослужил.
    Даже необузданная фантазия должна иметь всегда свой предел.
   
   
   
    ЗЛАЯ ШУТКА
    Матрос Степаненко — боцман. Энергии — три вагона. Лишь неделя, как корабль стоит на заводе в ремонте, а он уже всех и всё знает: и где взять самогон, и где работает добрая баба, где что украсть и кому всё это продать.
    Обычно в увольнение сразу отпускали человек триста-четыреста.
    По заводу до ворот проходной матросов выводили строем, ну а после них каждый сам по себе разбредался на все четыре стороны по одному лишь ему известному маршруту.
    Так было и на этот раз.
    —  Мужики, — говорит Степаненко корешам уже за воротами, — кто хочет бухнуть?
    На такое неожиданное предложение откликнулось четверо, тем более что только что вынес банку краски и теперь намеревался её выгодно продать.
    —  Ждите здесь, — скомандовал он, дойдя до какого-то дома, — я сейчас. — И скрылся за углом.
    Но прошло десять, двадцать, сорок минут, драгоценного времени, отведённого на отдых, а Степаненко всё не было. В ожидании матросы скурили целую пачка папирос.
    —  Пошли его поищем.
    Все сворачивают за угол и идут во двор дома. Никого. Идут дальше и… выходят на параллельную улицу. Ушёл, подлец!
    —  Где ты был? — в тоне друзей явно слышалось недовольство, когда все только вернулись из увольнения.
    —  А я решил вас подколоть! — смеётся Степаненко.
    —  Вот сволочь!
    —  Не обижайтесь, пацаны. Пошли в боцманскую кладовую, — говорит он, отвязывая с ноги баклажку с водкой.
    Конфликт исчерпан. Все довольны.
   
   
    ЗОЛОТОЕ ПЕРО ФОРТУНЫ
    Муха — огромного роста и телосложения матрос. Как все большие люди, он немного ленив, медлителен в действиях и в потоке мыслей.
    На заводе он нашёл себе маляршу, почти вдвое старше его, но от этого он ничего не потерял, а только приобрёл. Она стирала и гладила ему форму, кормила, поила, обхаживала.
    Муха преобразился. В нём появилась степенность, мужественность. В увольнение он ходил только к ней. Женщины в таком возрасте дают так, как будто это делают в последний раз.
    И это засасывает.
    Зачем искать молодую, которая ничего не умеет, кроме как раздвигать ноги? А здесь и страсть, и желание, и опыт, что в этом деле далеко не последнее.
    Приходя из увольнения на корабль, он приносил огромную торбу со жратвой, которая в наших желудках исчезала мгновенно. А он сидел, смотрел на нас, голодных, и умилённо улыбался.
    Полтора года для него пролетели, как в сказке.
    Трепались, что она даже родила от него, но это были только слухи, поскольку Муха сам про это ничего не рассказывал.
    Но, прошла служба, а с нею и любовь.
    Муха уволился и уехал в свой Тернополь. Но вряд ли он и там будет жить так же, как жил здесь, купаясь, будто сыр в масле.
    Сказка наяву случается только раз в жизни, да и то приходит она далеко не к каждому.
   
     
   
   
   
   
   
   
    П Е Р Л Ы
   
    С О Л Д А Т С К О Г О
   
    Б Ы Т И Я
   
   
   
   
   
   
     
    СОЛДАТСКОЕ «ТОВАРИЩЕСТВО»
    Военными врачами становились не только выпускники Ленинградской военно-медицинской академии, но и выпускники её многочисленных факультетов, разбросанных по всей территории нашей необъятной Родины.
    Особым шиком среди будущих офицеров Томского военно-медицинского факультета, где готовили медиков для сухопутных войск, считалось умение много выпить. Вначале, конечно, в дело шли напитки низшего качества. Но с годами их градус неизменно повышался.
    И вот, после очередной попойки вся комната, а в ней жило четыре человека, заснула мертвецким сном.
    Вдруг среди ночи Сережа Зоткин, который потом прошёл суровые пустынные точки Монголии и закончил службу командиром медсанбата в Николаеве, проснулся от страшных позывов на рвоту. Питиё просилось наружу. Бежать в туалет — потерять драгоценное время. Всё равно не добежишь. И тогда Серёжка, не долго думая, схватил чей-то сапог и добросовестно наполнил его желудочным содержимым. Почувствовав некоторое облегчение, он бросил сапог на прежнее место и вырубился.
    Но мозг зафиксировал содеянное. Поэтому Зоткин проснулся раньше всех, оделся и тихо ушёл на занятия.
    Когда хозяин многострадального сапога поднялся с койки, в комнате уже никого не было. Через силу одевшись, он накрутил портянки и стал натягивать сапоги. Учитывая заторможенное сознания после выпитого зелья, дискомфорт правой ноги курсант ощутил не сразу. Но когда она стала мокрой, «модельная» обувь слетела моментально.
    Запах и зрелище потрясли воображение.
    Тошнота подступила к горлу. Изо рта, как из фонтана, вылетела струя, благодатно орошая собой пол, стол и близлежащие кровати.
    На занятия курсант, естественно, не пошёл. Он до обеда мыл сапоги, стирал портянки, брюки и, дико матерясь, убирал в комнате.
    Ну а Зоткин вернулся в общежитие только поздним вечером. За вымытым столом сидела та же компания и снова пьянствовала.
    Поверхностное расследование виноватого не выявило.
    И только, спустя десятилетия, тайное таки стало явным.
   
   
   
    ВОДЯНОЙ
    «Некоторых убить почти
    невозможно. Нет оснований»
    А.Покровский
    Существует категория людей, которые ради собственной выгоды готовы на всё, даже бежать по кругу с астрономической скоростью, лишь бы догнать самого себя и удовлетворить через заднепроходное отверстие.
    Таким был солдат Витя Запалко. Он рвал свою задницу на фашистский крест, лишь бы понравиться командованию.
    Вообще-то подобных людей в жизни немного. Их обычно ценят, но не любят. Ведь они для своей пользы продадут и мать родную, и отца-командира. Из них обычно получаются классные предатели.
    Посему и Витя ничего не делал просто так. Весь его труд, вся его служба были поставлены таким образом, чтобы ни одна истраченная им калория не оказалась израсходованной понапрасну.
    А служил Запалко в войсках ПВО в одном из самых живописных уголков Калужской области.
    В полутора километрах от территории охраняемых ракет находился овраг, на дне которого бил родник. Вода в нём обладала просто удивительными качествами — сладкая, холодная, хрустально чистая. В жаркое время года ею невозможно было напиться, поэтому летом её использовали крайне редко. А вот зимой она пользовалась спросом.
    В этот раз принести воды вызвался Дружбаня.
    Кликуха «Дружбаня» приклеилась к Запалко сразу же, поскольку в разговоре к каждому из своих собеседников он так и обращался — «Дружбаня».
    Так вот, надоело Дружбане сидеть в вонючем караульном помещёнии. Захотелось ему пройтись по морозцу, поскрипеть валенками и поразмыслить, наконец, о жизни, о службе.
    Никуда не спеша, он взял термос, верёвку, ведь нести его с водой тяжело, а волочь по снегу — милое дело, и побрёл. Заходящее Солнце отбрасывало перед ним длинную тень. Снег искрил колючей радугой. На душе стало светло и радостно.
    Однако, как медленно не иди, а к цели всё равно придёшь — эту аксиому Дружбаня вывел для себя давно.
    Вот и овраг. Тропинка, ведущая к роднику, ровная, широкая и скользкая от пролитой воды. Чтобы не тратить зря лишней энергии, Запалко решил съехать по ней вниз. Спустив термос и верёвку, он рассудил так: если съехать на заднице — набить снега под бушлат — он там растает — станешь мокрым — обязательно замёрзнешь и простудишься.
    Поэтому Дружбаня аккуратно лег на живот и, вытянув вперёд руки, головой вперёд, в приподнятом настроении покатился к роднику…
    Лунка стремительно приближалась.
    Тормозить было нечем и не обо что — кругом лёд.
    Словно бильярдный шар, пущенный умелым игроком, Дружбаня залетел точно в лунку. Правда вошли только голова и руки, остальное не пустили могучие плечи.
    До воды оставалось сантиметров десять.
    Поначалу Дружбаня струхнул.
    Но умирать ему явно не хотелось. Тем более такой «геройской» смертью. Лучше быть посредственностью и жить до ста, чем стать героем, живя в сердцах и памяти неблагодарных товарищей.
    Хаотичное дерганье ни к чему не привело. Застрял Витя конкретно. Кричать в утробу земли тоже ничего не дало. Руки искали упора, но не находили. Сбросив перчатки в колодец и в изобилии пуская в него слюни и сопли (пить из него он уже не собирался), Запалко стал искать хоть какие-то упорчики, корешки, выступы.
    Борьба за жизнь была страшной. Рефлекс самосохранения работал, как заводной. В колодце стало жарко.
    Часа через полтора в караулке о Запалко, наконец, вспомнили.
    —  А где это чудо? — спросил начальник караула.
    —  Он за водой пошёл.
    —  Кто его послал?
    —  Сам вызвался.
    —  Да? А давно ушёл?
    —  Часа полтора назад.
    Офицер побледнел.
    —  Немедленно найдите его. Иначе он снова преподнесёт какое-нибудь ЧП. Сержант! Возьмите свободную смену и приведите его сюда.
    Когда караульные подошли к оврагу, то увидели нечто необычное. Дрыгающееся тело без головы и рук билось в конвульсиях. Ничего понять было невозможно. Из колодца шёл пар, и доносилось злобное рычанье.
    Спустившись вниз, они за ремень вытащили бедолагу-солдата. Лицо его было багровым и покрыто крупными каплями пота.
    —  Дружбаня! Что ты там делал? — все умирали со смеху.
    —  Пошли вы на хуй! Вот я вам теперь за водой ходить буду, видели, — и он потряс перед всеми огромным кукишем.
    Сгорбившись и что-то ворча себе под нос, Дружбаня стал медленно подниматься по склону.
    Набрав воды, за ним шли караульные.
    Жизнь продолжалась.
   
   
   
    ХОДЯЧЕЕ ЧП
    Караул по охране ракетных шахт вывозили километров за двадцать от части. Выдавали сухой паёк на неделю, и семь дней солдаты несли караульную службу.
    Жизнь в карауле скучна и однообразна. А к концу недели ещё и сухой паёк в глотку не лезет. Но и в безвыходном положении есть выход. Приловчились солдаты часть пайка менять у гражданского населения на картошку.
    Так было и в этот раз.
    Идти вызвался Запалко, взяв с собой солдата помоложе. Чтоб не нести вещмешок, понятно. Нагрузил его консервами и концентратами, и они пошли в село.
    Если двигать по дороге — это пять километров, а если напрямик, через овраг, то три. Разница есть. И большая. Тем более, зимой.
    А зима в этот год выдалась снежная.
    Навалило — не меряно.
    —  Пойдём через овраг, — срезюмировал Запалко, — лишних два километра мотать, только валенки снашивать.
    Солдат Семёнов моложе и решающего голоса не имеет. Предложение старослужащего — почти неоспоримый закон.
    Запалко командиром шёл впереди.
    Он всегда о чём-то думает. Порой, даже видно, как от этих дум под его шапкой, туго завязанной под челюстью (чтобы не простыть), шевелятся волосы.
    Сгорбившись, след в след, за ним молча ступал Семёнов.
    До оврага дошли без приключений.
    Овраг полностью занесен снегом, но наст твёрдый. Должен выдержать. Осталось только перемахнуть его — и до деревни рукой подать.
    Запалко, продолжая что-то бормотать, ускорил шаг, и вдруг, метров через семь, под ним хрустнул лед, и солдат с головой скрылся под снегом. Вслед за ним тут же провалился и Семёнов.
    —  Вот, ёб твою мать! Дёрнуло меня пойти за этой грёбаной картошкой, — разгребая руками снег и выплёвывая его изо рта, ворчал Дружбаня. — Ишачишь за них, ишачишь, а они в тепле сидят. Эй! Как тебя? Семёнов! Ты живой? — голос был глух и проникал как сквозь вату.
    —  Жив, товарищ ефрейтор.
    —  Давай уже рой! Не сдыхать же здесь! Ты знаешь, куда нам идти?
    —  Знаю, за картошкой.
    —  Вот долбоёб! Всё! Пусть теперь другие за картошкой ходят. Я своё уже отходил! Давай рой. В караулку пойдём. Я мёрзнуть начинаю. Блядь! На погибель нас послали!
    Руками, мешком, телом, ногами Семёнов пробивал дорогу к жизни, к свету. От него валил пар. Сзади, матерясь, съёжившись и засунув руки в рукава, брёл Запалко. Он проклинал всё и всех.
    Через час они поднялись на склон оврага. Запалко от холода был синим. Семёнов, напротив, — мокрым, красным, и улыбался.
    —  Что смеёшься? Пошли быстрее в караулку. Я уже простыл из-за этих педерастов. Они в тепле сидят, а я чуть не погиб.
    А ещё через час страдальцы вернулись обратно.
    —  Принесли картошку? — спросил старший лейтенант.
    —  Я чуть не погиб из-за этой картошки. Теперь пусть другие ходят. Умники все! А я болеть буду, — буркнул Запалко, не раздеваясь, лёг на топчан.
    Каждая инициатива, каждый душевный порыв Запалко заканчивался трагически. Он был пиратской копией рыцаря печального образа. При его жуткой исполнительности командиры всегда ждали от него ЧП. Это было ходячее ворчащее несчастье. Таким он и остался в жизни, выходя из трудностей с помощью чужих рук, сгорбившись и засунув руки в рукава.
   
   
   
    ПЛАЧЕВНАЯ ИНИЦИАТИВА
    Город Козельск Калужской области в далёкие шестидесятые годы был перенасыщен ракетчиками.
    ПВО страны — это те, благодаря кому светит солнце на голубом небе, это спокойно идущие на работу люди и весело смеющиеся дети. Это всё то, что зовётся таким ярким и звучным словом — «МИР».
    Военный городок ракетчиков являлся государством в государстве. Здесь имелось всё, начиная от почты и заканчивая детским садиком. Даже гостиница офицерская тоже была.
    Витя Запалко, солдат третьего года службы (а в те годы солдаты служили три, а моряки — четыре года), был себе на уме.
    Исполнительный и дисциплинированный, он никогда не перечил начальству, отличался хитростью и изворотливостью. Он никогда не делал чужую работу, а свою, наоборот, старался переложить на чужие плечи. Но если Запалко вдруг проявлял инициативу, с ним обязательно что-либо случалось. Это было законом.
    Больше всего Дружбаня любил заступать дежурным по офицерскому общежитию. Это не в караул идти по охране ракетных шахт. Здесь тепло, сытно, можно поспать в любое время, и, самое главное, всегда будешь в прибыли.
    Офицеры, как сейчас, так и тогда пили много. И пустых бутылок после их посиделок оставалось больше, чем предостаточно. А то, что пустая бутылка — это деньги, Витя знал твёрдо. За время службы он перетаскал их столько, что на вырученные деньги даже купил себе на гражданку добротную шапку, ботинки и рубашку.
    В этот раз наряд заступил из старослужащих. Тары собрали много. Решили отметить это дело. В вещмешок поместилось ровно на бутылку водки и чекушку (для современного читателя, в то далёкое время бутылка водки стоила 2 рубля 87 копеек, а пустую принимали по 12 копеек).
    Идти, как всегда, вызвался Дружбаня. Для него сам процесс пройтись — это уже счастье. Можно поразмыслить, себя показать, да и на других посмотреть не грех.
    В магазине Запалко прорезало. А что брать полторы бутылки?
    Можно ж сделать ещё ходку и взять две полные и закуску прикупить.
    Это решение ему показалось гениальным. Дружбаня вернулся обратно в гостиницу, вновь набил вещмешок стеклотарой и опять побрёл в город (дежурным по гостинице разрешалось выходить за пределы части без увольнительной записки).
    Взяв две бутылки, накупив закуски, а часть денег положив в карман, Дружбаня, жутко гордясь своей сообразительностью, отправился обратно в часть. Настроение было приподнятым.
    Но вдруг из-за угла появился майор — комендант города с тремя патрульными.
    У Запалко сжалось очко.
    —  Вот блядь, дёрнул меня чёрт брать вторую бутылку. Принёс бы полторы и не влип бы.
    Майор приближался.
    —  Товарищ ефрейтор! Вашу увольнительную!
    —  Я дежурный по гостинице.
    —  Что у вас в вещмешке?
    «Может сказать, что атомная бомба, а он скажет: «Не шутите так! Идите», — от работы мыслей у Дружбани шевелились волосы.
    —  Водка, товарищ майор, — наконец, родил Запалко.
    —  Покажите.
    «Пиздец! Влип!» — мысли ещё работали.
    Витёк развязал мешок и высыпал содержимое на асфальт. Бутылки, консервы покатились в разные стороны.
    Приказав патрульным разбить бутылки, майор спросил:
    —  Ваша фамилия?
    —  Ефрейтор Запалко.
    —  Вы из какой роты?
    —  Из третьей.
    —  Кто командир?
    —  Старший лейтенант Лазарев.
    —  Передайте ему, что вы арестованы на трое суток.
    —  Есть.
    Подняв закуску, Дружбаня, сгорбатившись, поминая на чём свет стоит сослуживцев и их родственников, самым добрым словом из которых было «суки», угрюмо брёл в расположение.
    Положенные трое суток он отсидел. Но и дальше все его инициативы неизменно заканчивались плачевно и количество их не уменьшилось.
   
   
   
   
    ЗАПРЕЩЁННЫЙ ПРИЁМ
    Витя Запалко любил выступать на спортивных соревнованиях. И это у него, надо сказать, получалось здорово — он всегда был в победителях и по шахматам, и особенно по борьбе.
    А ведь спорт — это ж не служба.
    Здесь и дополнительное питание, и, что самое главное, освобождение от нарядов. Борись — не хочу.
    И Дружбаня боролся.
    И всё бы было и дальше светло и безоблачно на Витином небосклоне, если бы для дальнейшего прохождения службы в их часть не прибыл Янис Плотка — огромный двухметровый латыш, являющийся не кем иным, а мастером спорта! И, как назло, именно по борьбе. Для тщеславного Запалко это стало ударом под дых. Борцовская карьера явно пошатнулась! Что ни схватка — то проигрыш. Что ни спарринг — то поражение. Ну, никак не мог побороть этого жилистого латыша Дружбаня.
    Вот уже и сослуживцы стали посмеиваться.
    И тут как назло командование решило провести соревнования по борьбе на первенство части. Победитель должен был ехал выступать на первенстве округа.
    Ну, кто не хочет поехать в округ? Да ещё на две недели? Отдохнуть, развеяться и себя показать?
    А Витя хотел.
    Как и предполагалось, за первое место на ковре сошлись Плотка и Запалко.
    Чуть-чуть отступив от изложенного, или в продолжение сказанного, кому как угодно, надо отметить, что пищевой рацион солдат никогда не отличается особым разнообразием. Каша, масло, да компот.
    А тут, за день до соревнований на ужин на Витин стол вывалили целую миску квашеной капусты.
    Дружбаня был не прихотлив к еде и с удовольствием навернул сам то, что с трудом бы съели четверо, отчего его крупный нос покрылся благодушной испариной.
    К ночи Витин кишечник приступил к своей активной деятельности, что тоже радовало философски настроенного Витю. И только один вопрос не давал ему покоя, чтобы полностью предаться размышлениям о сущности мироздания: «Как победить этого проклятого Яниса и уехать на две недели из этой долбаной части?».
    Судья скомандовал, и схватка началась.
    Борьба была тягучей, упорной. Никто не хотел рисковать. Но вот Плотка сделал подсечку, и оба оказались на ковре. Витя распластался лицом вниз, медленно ползя к краю, а Янис начал проводить болевой приём. Его лицо в ужасной гримасе покоилось на заднице Запалко, а руки уже заворачивали ногу соперника. Ещё секунда, и судьи отдадут латышу чистую победу. Тело Дружищи изнывало от напряжения. Нос посинел, глаза вылезли из орбит. И вдруг, когда рука его уже была готова застучать по ковру, мощный сероводородный залп подобно паровозному свистку вылетел из заднего прохода Витяни прямо в лицо Плотке. От неожиданности Янис на секунду замер, ослабил хватку и отшатнулся. Газ был настолько ядовит, что даже судья выскочил за пределы ковра, вынужденно задержав дыхание.
    Воспользовавшись замешательством, Запалко вывернулся и, как лев, бросился на соперника. Угоревший Плотка лежал на лопатках и не думал сопротивляться. Витя вскочил, победно вскинув руки.
    НАКОНЕЦ-ТО!!!
    В округе Витя занял только седьмое место.
    Там их кормили перловкой и макаронами.
    Но всё же свои две недели он выиграл.
   
   
   
    КАРАУЛ
    Все базы хранения оружия, как правило, располагаются в лесу. Ну, чтобы не привлекать лишнего внимания. И охрана их соответствующая: караулы у складов и по периметру всей территории.
    Оружие всегда к себе притягивает. Одних — с целью его захвата, других — с целью диверсии.
    Тут уж ухо надо держать востро.
    Вдруг среди ночи от часового внешнего поста поступил сигнал:
    —  В лесу слышен плач ребенка.
    Часть подняли «В ружье», стали цепью прочесывать лес. Ведь может быть всё, что угодно, вплоть до провокации.
    Плач слышался всё ближе и ближе. А ночь — выколи глаза. Когда подошли вплотную, то в свете фонарей увидели попавшего в браконьерский капкан лисёнка. Он действительно плакал. Плакал от боли и страха. Его освободили, перевязали лапку и отпустили.
    Человек иногда может быть человеком и иметь сострадание к братьям своим меньшим. Гораздо реже такое чувство у него возникает к себе подобным.
    Человек тоже зверь, но зверь очень и очень жестокий.
   
   
   
    ЖИВОТНОЕ
    Водки никогда не бывает много. Сколько ни пей, её всегда не хватает.
    Рабочий день закончился как всегда опорожнением бутылки самогона. Толпа захмелевших офицеров и прапорщиков вышла за КПП. Душа требовала продолжения банкета.
    —  А пошли ко мне домой, — прапорщик Сергейчук был сегодня не по годам добр.
    Возражающих не нашлось. В жизни всегда следует ставить перед собой реальные задачи. А эта задача была для всех ещё и желанной.
    Частный сектор встретил воинов незлой перебранкой соседей и лаем собак. Во двор ввалились шумной толпой. Маленькая собачка срывала голос.
    —  Пошла отсюда, — майор Холяка пнул её ногой.
    Защитник Отечества должен быть безжалостен не только к себе подобному, но и ко всей окружающей среде!
    Шавке это явно не понравилось — она с остервенением бросилась на обидчика и укусила того за ногу.
    —  Ах ты, сука! — вне себя заорал побагровевший майор.
    Осознав свою ошибку, шавка забилась в дальний конец будки, но это не остановило пьяного офицера, — он встал на четвереньки, просунул голову внутрь и со всей злости стал в ответ кусать бедное животное за лапу.
    —  Кусаться? Кусаться? — хрипел майор, — я тоже умею!
    Собака неистово визжала.
    Пьяная братия дружно смеялась.
    —  Больно тебе, тварь? И мне было больно! — красный и потный, Холяка вылез наружу, встал и, слегка покачиваясь, пробормотал, — в следующий раз глотку тебе перегрызу. Поняла?
    Собака послушно молчала, поняв, что разговор с двуногим монстром для неё может закончиться плачевно.
   
   
   
    СЛУЖАКА
    На воинских базах, складах и в военкоматах служат, как правило, либо списанные, либо суперблатные офицеры и прапорщики.
    Майор Холяка, командир группы хранения технической ракетной базы, был из числа списанных. Службу, должности, здоровье и семью он пропил. А пил он жутко. И ждал пенсии. Ждал и пил. Пил и ждал.
    После очередного выговора, напившись до полной невменяемости, он, шатаясь, брёл по плацу. Его мутному взору предстала, отражающая солнце и лазурь неба, лужа.
    —  О, родничок! — майор со слезящимися от умиления глазами, встал на колени, положил фуражку к ногам, наклонился и стал пить.
    Напившись, он крякнул: «Хороша водичка!», лёг и прямо тут же со спокойной совестью уснул.
    На следующий день ему объявили новый строгий выговор. Служба продолжалась.
    До пенсии оставалось два месяца.
   
   
    СМЕКАЛКА
    Золотой фонд Советских вооружённых сил, опора и правая рука офицеров — будущие прапорщики (а пока ещё сержанты) Стоценко, Лобко и Василенко находились в увольнении.
    Предкурортный Симферополь встречал их зноем раскалённого асфальта, лёгким шелестом девичьих платьев и застывшими в полудрёме, серыми от пыли и жары платанами.
    Свобода пьянила. Она туманила сдавленные фуражкой мозги. Катившийся пот щипал глаза, а грязная солдатская речь придавала этой тройке неповторимый колорит и мужество.
    Они только повернули на улицу Пирогова, как вдруг строгий окрик вернул их к реалиям жизни.
    —  Товарищи курсанты! Вы почему честь не отдаёте? Ваши документы.
    Всё произошло так неожиданно и так прозаично, что сержанты, как под гипнозом, отдали капитану I ранга свои военные билеты. Конечно, можно было убежать, но что-то не сработало. Видно, мозги действительно расплавились и растеклись по асфальту.
    Ни слёзные «простите нас», ни «мы больше никогда не будем» не действовали на старого моряка. Они шли в сторону комендатуры.
    Помощник коменданта, капитан Фридман, встретил их весело:
    —  О! Землячки! Проходите! Милости просим! Что, фонд золотой, честь разучились отдавать, оборзели в конец, погоны стали жать, руки поотсыхали, суки лагерные?
    —  Никак нет. Мы не заметили, — лепетали солдаты.
    —  Ах, вы, бляди! Вы уже капитана І ранга не замечаете? Может мне вас к окулисту отвести, чтобы он вам глаза с жопы на место поставил? Где ваши очки, суки?
    Сержанты, все разом, захотели в туалет по большой нужде. Страх был велик. Ведь за это могли отчислить из школы прапорщиков. А капитан покрывал их всё новыми и новыми солдатскими офонаризмами.
    Натешившись вволю, он дружелюбно сказал:
    —  Я сегодня добрый, землячки. Если вы мне за десять минут натаскаете вон в ту бочку воды, — он указал на железную, ржавую бочку, стоящую в углу комендантского двора, — то я вас отпущу и даже записывать не буду. Договорились? Вёдра рядом, кран тоже.
    Фридман взглянул на часы:
    —  Время пошло, — и скрылся в помещёнии комендатуры.
    Сержанты бросились к бочке. Та оказалась просто огромна. А дно у вёдер представляло собой решето, и вода в них не держалась. Солдаты носились от крана к бочке, как скаженные. Через пять минут вода только прикрыла дно. И только плац мокро блестел на солнце.
    И тут Василенко прорезало:
    — Давайте её, на хуй, перевернём.
    Сказано — сделано. Бочку быстро перевернули и еле-еле успели налить на перевёрнутое дно воды, как вышел капитан.
    —  Ну что, жертвы Херасимской трагедии? Наполнили?
    —  Так точно, — тяжело дыша, ответил за всех Василенко.
    Вода в бочке отражала лазурь бездонного неба.
    А на сержантов было больно смотреть. Форма стала чёрной от пота и издавала кислый, зловонный запах.
    —  Молодцы, земляки! Славно поработали! — сказал Фридман, отступая от них на два шага, — ещё одно нарушение и арестую на пятнадцать суток. Поняли, защитники?
    —  Так точно!
    —  Пойдите, заберите свои документы у дежурного. Скажите, чтобы не записывал.
    Сержанты вышли на улицу. От них, как от котельной валил пар. И вдруг, со двора комендатуры раздался рёв помощника коменданта:
    —  Суки! Хохлы ебучие! Наебали! Поймаю — сгною!
    Что ещё кричалось в их адрес, они не слышали. Опережая собственный визг, сержанты пулей неслись в сторону учебного отряда.
    С тех пор, от греха подальше, они в увольнение не ходили, а, закончив школу прапорщиков, разъехались каждый по своим частям.
    Поистине, прав народ, говоря, что когда хохол родился, еврей заплакал. Трудно с этим не согласиться.
   
   
   
    ТОРЖЕСТВО
    Одним из достижений Советского военного строительства было введение высокого воинского звания — прапорщик. На солдатском жаргоне это звучало несколько более прозаично: «кусок» или «сундук», что отражало сущность или, если угодно, внутреннее содержание тех, кто носил маленькие звёздочки на погонах.
    Говорят, что первоначально планировалось дать им один погон на левое плечо, чтобы на правом было удобнее носить мешки из части с краденым добром.
    Скорее всего, к созданию данного промежуточного звена меж солдатом и офицером приложились политработники. Ну, кто же ещё мог придумать такой грандиозный лозунг, как «Прапорщик — правая рука офицера» или «Прапорщик — это новая, более высокая формация в Вооружённых силах, способная поднять боевую готовность на недосягаемую высоту».
    Но идеологи, как всегда, ошиблись. И строевым офицерам пришлось лицом к лицу столкнуться с этим монстром, победить которого оказалось невозможно.
    В медицине есть такое понятие как «пьяные дети», то есть это те, кто родился от пьяного зачатия. Они же, эти дети, слегка повзрослев, подхватывали от отцов эстафетную палочку, и несли её дальше, производя на свет себе подобных.
    Тут, конечно, недоработка врачей. Уёбков надо видеть издалека. Их же не пускают в офицеры, а вот в прапорщики они годны. И таких в войсках 87 процентов. Ибо в гражданской жизни они были бы говном, а в армии это люди, человеки, которым Родина доверила командовать людьми.
    Парадокс!
    Прапорщик Коля Вердин являлся и «сундуком», и «куском» в одном лице.
    Биографы Вердина, наверное, смогли бы найти какие-нибудь светлые пятна в его биографии, но таковых, поверьте, на самом деле было не много.
    Больше всего Вердин любил, нет, ни службу, ни Родину-мать, ни подчинённых, ни жену, ни таких же, как он, детей. Он любил выпить. И крепко выпить. А ещё лучше на шару.
    Так было и в этот раз.
    В назначенное место Коля пришёл с тушёнкой и двумя банками рыбных консервов, благо, продовольственный склад находился в его подчинении. Солдат служит два года, для него пойдёт и постная перловка, а прапорщик, как мыслящее существо, должен и даже обязан есть человеческую пищу. Кстати, и его семья тоже.
    День рождения сослуживца начался традиционно — с чествования именинника. Но вскоре о нём забыли, и день рождения перерос в рядовую пьянку.
    Несмотря на своё хилое телосложение, Коля пил много. Даже очень.
    После своих законных трёхсот грамм он, он, по обыкновению, отключился и упал без памяти. Товарищи ногами отодвинули Вердина к стенке и продолжили пировать дальше.
    Вскоре Николай захрапел. Минут через десять, пробив завесу уплотнённого табачного дыма, компанию насторожил другой, более тяжёлый запах.
    —  Чем это воняет?
    —  Откуда говном прёт?
    —  Да вон, Вердин, сука, обосрался.
    Все вскочили. Водка отошла на второй план — в углу, мокрый по пояс, блаженно храпя, спал защитник Отечества.
    —  А давайте его помоем, — предложил Гена Руденко.
    Идея понравилась, и пьяная компания бросилась исполнять задуманное. Двое, схватив прапорщика за шиворот, поволокли его тело к автомойке, а другие стали водружать пожарный шланг. Когда всё было готово, рожок шланга вставили Вердину в брюки. Мощная струя воды мыла, остужала и приводила в чувство защитника Родины.
    Через сорок минут чистый, дрожащий от холода и преждевременного похмелья Вердин вливал в себя новую порцию самогона за здоровье именинника. Прерванное торжество было продолжено.
   
   
   
    ПРАПОРЩИК
    Пьют все и везде. В барах и ресторанах, в подворотнях и на природе, в банях и туалетах. Но так, как это делают в армии, не пьют нигде.
    Служба солдатская далеко не мёд. Стресс (это слово для ратников ничего не значит, но они в этом состоянии пребывают всегда) подкарауливает здесь на каждом шагу. А кабинеты психо-эмоциональной разгрузки не предусмотрены Уставом.
    Поэтому и пьют.
    Чтобы снять …, чтобы как-то…, чтобы выжить.
    Повода как всегда не было. Просто было то, что пьют — самогон. И было его очень много. Была закуска — хлеб, вода, соль и сигареты. Причём сигарет больше, чем хлеба. То есть, всё как всегда.
    Разместившись на артиллерийском складе, прапорщики приступили к трапезе. Самогон лился рекой. Напрочь забыв о противопожарной безопасности, все курили, как скаженные. Табачный дым и сивушное облако благодушно окутывали присутствующих. Голоса становились громче. Уже никто никого не слушал, и говорили все сразу. А разговор у прапорщика один: какие начальники козлы и как заебала их служба.
    Заканчивалась вторая бутыль, когда в склад влетел командир группы хранения. Клубы дыма и сивушного перегара вырвались наружу. Две пары глаз осоловело глядели на майора, поначалу явно не узнавая его. Третье тело, откатив нижнюю губу до ширинки, сидя спало. Его брюки и китель были облёваны, а изо рта стекала ручьём слюна. Лицо олицетворяло ненависть к врагам социализма.
    —  Мать вашу! Жрёте, суки! Комиссия в части, — офицер захлёбывался слюной, — быстро всё убрать и проветрить. А эту свинью, — он ткнул ногой в прапорщика Вердина, — спрячьте куда-нибудь.
    Времени на раздумья не было. Вердина сгребли в кучу, как опавшие осенью листья, и, недолго думая, сунули в платяной шкаф, закрыв его на замок.
    Лишь утром на построении про него, наконец, вспомнили. Открыли шкаф. Вердин, изогнувшись в три погибели, всё ещё спал. Его достали и разбудили.
    В позе эмбриона он находился ещё двое суток. И только усилиями врачей его удалось выпрямить.
    Прапорщик — он и в воде не тонет, и в огне не горит, и через медные трубы не лезет. Он их как цветной металл сдаёт.
    Учёные! Ау! Вы спускаетесь на дно океана, ищете вненеземную цивилизацию, заняты поиском снежного человека. Оглянитесь!!! Вы на пороге грандиозного открытия!
    Прапорщик абсолютно не изучен. Он ждёт вас! Спешите! Хотя …, в принципе, можно не спешить.
    Прапорщик жил, прапорщик жив, прапорщик будет жить. Он живее всех живых.
   
   
   
    ГИБРИД
    —  Рядовой Симанюк!
    —  Я!
    —  Выйти из строя!
    —  Есть!
    Два скучных шага и вялый поворот свидетельствовали о том, что добрых, ласковых слов он сейчас не услышит.
    —  Посмотрите все внимательно на эту блядь! На этого сироту в седьмом поколении! Что ты на меня вылупился, гнида, в глаза товарищам смотри, в глаза. Вчера это тело, гибрид тушканчика и осьминога, мозги которого не больше яиц морской свинки, было найдено комиссией пьяным и спящим в дизельэлектростанции. Оно сидело, свесив яйца, а из разинутой пасти слюна стекала до третьей пуговицы! И из-за этого, троюродного брата гориллы, дивизия получила неудовлетворительную оценку. Так ты сидеть у нас любишь, голубь сизоносый?
    Командира было не остановить. Солдатская философия из него так и пёрла.
    —  Я тебе в этом помогу! Будешь сидеть, пока из твоих вонючих яиц птенцы не вылупятся.
    —  Дивизия, смирно! За злостное нарушение воинской дисциплины и пьянство, объявляю рядовому Симанюк десять суток ареста с отбыванием на гарнизонной гауптвахте! Вольно! Встать в строй!
   
   
   
    ЛЕСНИК
    Летом строительная часть базировалась в лесу.
    Романтики — выше дуба.
    И всё там было, как в сказке: вековые деревья чесали бока бегущих по небу облаков, таинственный шелест листвы сладко убаюкивал старослужащих, утренний многоголосый хор птиц будил их по утрам, а родниковая вода несла им бодрость и силу.
    Между двумя огромными палатками, на семиметровой доске висело множество рукомойников, перед которыми стояла тумбочка дневального. В обязанность оного, а это дело, само собой разумеется, только молодых, входило, помимо охраны покоя части, следить за тем, чтобы в рукомойниках всегда была холодная вода, а дорожка перед ними посыпана сухим песком. Ну, и, естественно, чтобы запас дров для походной кухни был выше нормы, а то она жрала эти дрова, как скаженная.
    В принципе, на заготовку дров уходила большая часть времени — дерево надо было срубить, и не просто так, а именно то, на которое укажет лесник. Затем распилить, наколоть, насушить и перетащить в палаточный городок. И всё это вручную. И всё это молодым.
    В общем, лучше было работать где-то на стройке, чем стоять у тумбочки.
    Поэтому, чтобы далеко не ходить, рубили всё подряд, из-за чего у командования иногда возникали серьезные стычки с лесником, который, как больной зуб, постоянно досаждал не привыкшему к подчинению личному составу.
    В этот прекрасный летний день дневальным стоял молодой солдат Исымбаев, выловленный где-то в песках Средней Азии.
    Русским языком он владел из рук вон плохо, да и сообразительностью не блистал. Второй день его службы ничем не отличался от первого — раз за разом его снова назначали дневальным.
    Командование разъехалось по объектам, личный состав по работам. В части остались дембеля. Отвесив пару добрых подзатыльников стражу порядка и проинструктировав кулаками “понятливого” солдата, что если придёт мужик в фуражке с дубом, то это лесник (лесник для сына степей, что кокос для свиньи: любопытно и непонятно), которого надо послать “на хер” и гнать взашей, то есть, подальше. Можно и кулаками. А то опять выпишет штраф за поруб леса, а деньги, как всегда, вычтут с личного состава.
    —  Понял? — наконец, строго спросили дембеля.
    —  Поняль, — ответил ничего не понявший Исымбаев.
    О том, что фуражка — это тюбетейка с козырьком, Исымбаев уже догадывался, но вот что такое «дубы», он слышал впервые.
    Прошёл час.
    Дембеля, лёжа на койках, блаженно курили в палатке, как вдруг туда ворвался Исымбаев.
    —  Старослужащие, — испуганно лепетал он, — моя штрафбат переводят.
    —  В какой штрафбат, дух вонючий? Кто?
    —  Сюда лесника приехала. Я его не пускала, на хуй посылала. А он орала “Смирно!” и сказала, что я штрафбата служить буду.
    —  Где этот лесник?
    —  Тама стоит, — Исымбаев указал на улицу.
    Дембеля выскочили из палатки. У походной кухни их ждал генерал — командующий округом. Из его рта бурным потоком неслись слова, от которых в округе вяли цветы, дохли птицы, и всплывала рыба, а с лица валил пар.
    Вечером было построение части.
    —  Где этот лесник? Выйти из строя! — скомандовал генерал.
    Исымбаев сгорбившись, еле-еле отрывая ноги от земли, выполнил приказание.
    —  Вот это чмо, незаконнорождённый сын сайгака и бурундука, меня, старого генерала, командующего, мать твою, округом, депутата Верховного Совета не пускал в часть и на хуй посылал. За тридцать лет службы меня никто ни разу на хуй не послал. Хотел его в штрафбат отправить. Ну, да ладно. Пусть здесь служит. Молодость спасла тебя, потомка Чингисхана. Объявляю пять суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте. Встать в строй, лесник хренов, — и довольный генерал молодцевато приложил руку к виску.
    —  Есть, — чуть слышно ответил Исымбаев.
    С тех пор и до конца службы Исымбаев навсегда остался «лесником». И теперь в округе уже было два лесника. Один штрафовал часть за порубку леса, а другой тупо посыпал дорожку песком, носил воду и рубил дрова.
   
   
    ГОРЬКОЕ ПОХМЕЛЬЕ
    Полевые ученья на полигоне отпуском назвать трудно. Условия адские. Весь световой день на жаре, в пыли и грохоте. Там танки ползут. Здесь стрелять надо. Солдатам марш-бросок с полной выкладкой, двадцать километров с форсированием реки и взятием высотки.
    Постоянно хочется пить и жрать. И ещё спать.
    Офицерам тоже тошно. Попробуй-ка всю эту массу научить правильно окапываться или подавлять огневую точку. И надо делать всё хорошо с первого раза. Иначе будешь до красных кругов перед глазами, сотни раз рыть этот долбаный окоп или подбивать танк.
    Первая половина ученья завершена. Завтра банно-прачечный день. Можно слегка и расслабиться.
    Офицеры к этому дню подготовились основательно. Дождавшись отбоя и уложив в койки весь личный состав, они сели отдохнуть в поле.
    Горит костёр, на углях печётся картошка. Бутыль самогона серебрится в отблесках огня. Банки с мясным паштетом открыты. Хлеб и лук аккуратно порезаны. Тяготы и лишения воинской службы уходят на задний план. Всех окутывает блаженство, душевное спокойствие, а по телу разливается горячее самогонное тепло. Бутерброды с паштетом и горячая печёная картошка создают иллюзию семейного очага.
    —  Жизнь-то, оказывается, бывает прекрасна! Хорошо-то как, Господи!
    Далеко за полночь офицеры расходятся по своим палаткам, оставив всё, что принесли с собой, до утра.
    Утром, со слегка больной головой, решают навести на месте вчерашнего пиршества порядок и забрать оставленные вещи.
    —  А что мы вчера ели? — капитан поднял с земли банку.
    —  Паштет.
    —  Какой паштет? Мы вчера смазку машинную жрали!
    —  Не может быть!
    Все сгрудились у костра. Там валялось пять пустых банок из-под смазки.
    Как потом выяснилось, солдаты выкрали этот паштет и заменили его смазкой, тем более что банки по размеру были одинаковы.
    Виновных, как всегда, не нашли. Да и животы не болели.
   
   
   
    СЛУЖБА — НЕ МЁД ИЛИ ИНИЦИАТИВА НАКАЗУЕМА
    Рядовой Воробьёв был из категории: «Вырванные офицерские годы». Всё негативное, что было создано человечеством за период его эволюции, сидело в нём. Всё, что он творил, сколько выпил офицерской крови и отобрал у них лет жизни, перечислить не представлялось невозможно, ибо, в противном случае, этот рассказ походил бы на статистический отчёт.
    А служил он, надо сказать, в Киеве, в подразделении, охранявшем иностранные посольства и консульства.
    Время подходило к демобилизации, когда к ним пришёл служить молодой лейтенант, служба из которого так и пёрла.
    По молодости, особенно в армии, надо службу рвать, чтобы обеспечить себе спокойную безбедную старость.
    Лейтенант вошёл в казарму. На койке лежал Воробьёв. Не сидеть же ему, вот-вот уходящему домой.
    —  Товарищ рядовой! Подойдите ко мне, — в голосе лейтенанта звучал металл.
    —  Рядовой Воробьёв по вашему приказанию прибыл.
    —  Вы видели, что творится в вашем туалете?
    —  Нет.
    А туалет был забит, и вчерашние супы, каши и компоты, источая не самый приятный запах, растекались по всему помещению.
    —  Сейчас пойдёте туда, прочистите и всё там уберёте, — язык лейтенанта был сух и лаконичен.
    —  Я не буду убирать. Пусть духи в говне ковыряются. Я своё уже отмантулил. Мне домой скоро идти.
    —  Нет, пойдёте вы! И уберёте!
    —  Почему?
    —  Потому, что ваш фейс мне не нравится. Шагом марш.
    Воробьёв зашёл в туалет. Картина действительно не радовала глаз. Плавающее говно и текущая из унитазов вода не веселили душу.
    Помещение казармы было типовое. На первом этаже располагался штаб, а на втором и третьем — солдатские спальные помещения.
    Решение пришло мгновенно. Он надел резиновые сапоги, достал припрятанные на гражданку пиропатроны, поджёг их и бросил в унитазы. Взрывы не заставили себя долго ждать — фонтан нечистот окрасил потолок, оконные стёкла разлетелись на мелкие кусочки. Но всего этого никто бы даже не заметил, если бы не лопнули трубы и солдатские испражнения не хлынули в штаб.
    Визг стоял жуткий.
    —  Кто этого уёбка послал убирать туалет? — визжал командир.
    —  Я, товарищ майор, — лейтенант стоял по стойке смирно без кровинки на лице.
    —  Не с того начинаете службу, лейтенант. Вы у меня не выйдете из части, пока лично не сделаете ремонт. Лично!!! — командир был близок к гипертоническому кризу. — Вам всё ясно?
    —  Так точно!
    —  Уйдите с моих глаз!
    Для лейтенанта наступили чёрные дни, отодвигающие спокойную старость.
    Воробьёва же демобилизовали в канун Нового года, 31 декабря.
   
   
   
    ЖИЗНЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
    Воинские части всегда охвачены постоянным психозом строительства чего-то нового, не такого, как у соседей. И каждый год миллионы солдатских рук месят, кладут, таскают, красят, а затем обдирают, выносят, разбивают и разбирают.
    И этот цикл бесконечен, потому как, будет война или нет, никто не знает, а уж инспекторская проверка нагрянет обязательно. А звёзд и должностей никто терять не хочет.
    Когда в актах, в их итогах отражено: «Думающий и инициативный командир», — это, значит, заметили, через год можно менять кабинет. Ну а если, не дай Бог, «… безынициативен, хозяйственной деятельностью не занимается, не вникает в нужды личного состава», — тут труба! Застыл ты на месте, брат. И надолго.
    Учебные отряды или в простонародье «учебки» — это дармовая рабочая сила.
    Житомирская учебка по подготовке механиков-водителей танков ничем не отличалась от остальных. Здесь все было как везде. Учёба сочеталась со строевой подготовкой, зубрёжкой уставов, марш-бросками и, естественно, хозяйственными и строительными работами.
    После усиленного учебного процесса давался пятнадцатиминутный перекур. Курили все, кроме двух курсантов: Гоймана и Воробьёва.
    Ну, не курили люди, не хотели.
    В это время, как правило, к ним подходил офицер или прапорщик:
    —  Кто не курит?
    Вставали двое. Честно вставали.
    —  За мной, шагом марш.
    Остальные продолжали курить, а Гойман и Воробьёв таскали мусор, складывали кирпичи, рыли фундамент. Закончив это, они вместе с товарищами продолжали выполнять то, что им наметили отцы-командиры.
    И эти двое затосковали. Отдыха-то нет.
    Что делать?
    —  Вася! Давай тоже начнём курить, — предложил Гойман.
    —  Давай.
    И вот подходит в очередной раз начальник.
    —  Кто не курит?
    А таких-то уже и нет. Все курят. Но строительство от этого в Вооружённых силах не уменьшилось. Начальство быстро решило проблему дефицита ценных работников, и теперь, когда все курили, продолжали ишачить залётчики и нарушители военной дисциплины. Всё просто.
    Жизнь, если захочет, заставит и говно жрать.
   
   
   
    ЧЛЕНОВРЕДИТЕЛИ
    Как недоумки попадают в армию? Куда смотрит призывная комиссия? Не известно.
    В одной из танковых частей солдаты додумались ломать себе руки. И не страшно же!
    Как они это делали?
    Затягивали туго жгут на плече на тридцать-сорок минут. Рука отекала. Затем, обмотав предплечье полотенцем, резко били ею о край стола — перелом гарантирован. За подобное надо бы в дисбат года на три камни резать, а не в госпиталь. А после дослуживать то, что не дослужил. Вот тогда бы, может, никто и не позволил себе заниматься членовредительством. А один уникум пошёл ещё дальше и, можно сказать, достиг полнейшего «совершенства». Видно, пьяная призывная медкомиссия действительно закрыла глаза на его скрытую форму дебилизма. Так вот, эта жертва аборта затянула себе жгут на полдня. Ну, чтоб уж точнее. Чтоб уж наверняка. Чтоб уж вообще не больно. Потом подошла и ударила рукой о гусеницу танка. Результат был просто феноменален — кисть отлетела в сторону, как сухая ветка от дерева. Уж как этому уроду «повезло»! Комиссовали! Ведь без кисти в армии нельзя служить, а без мозгов, получается, можно.
    Искренне жаль тех офицеров, мичманов и прапорщиков, которым достаются подобные коросты общества, зачатые в пьяном или наркотическом угаре. Ведь им этих недоделанных ублюдков надо в «очко» целовать, воспитывать и лелеять.
    Хотя заслуживают они совершенно другого.
   
   
   
    КОЛОРИТ
    Замполит роты охраны старший лейтенант Семенюк был из студентов. Студентами в армии зовут тех, кто пришёл служить после института. Уже утраченная человечность, но присутствие чувства юмора, напрочь отсутствующее у кадровых политработников, ещё сохраняли в нём что-то людское, хотя юмор и приобрёл, как и солдатская форма, мышиный оттенок.
    Упражнялся он им, как правило, на дежурстве. Выпив с зеркальным отражением грамм триста, его прорывало. Апогей апофеоза наступал, в два часа ночи.
    Тогда он шёл в казарму.
    —  Дневальный! Дежурного ко мне!
    —  Есть! — хрипел сонный дневальный и бежал, грохоча сапогами, будить дежурного по роте.
    —  Товарищ младший сержант! — ласково тряс дневальный дежурного. — Вас вызывает дежурный по части, старший лейтенант Семенюк.
    —  Что ему нужно? Какой ещё сегодня праздник? — ворчал, не в силах проснуться, сержант.
    —  Я не знаю.
    —  Он пьяный?
    —  Так точно.
    —  Иди, пошли его на хуй, — и сержант переворачивался на другой бок.
    Солдат устало брёл назад.
    —  Никак не могу разбудить его, товарищ старший лейтенант!
    —  А! Он крепко спит? Устал сынок. Сейчас я его разбужу. Рота, подъём! — зычно орал он. — Стройся! Время пошло!
    Солдаты кубарем соскакивали с кроватей, быстро обували сапоги и выбегали строиться. Офицер, скучая, наблюдал эту картину.
    —  Равняйсь! Смирно! — чётко командовал он и, приложив руку к козырьку, торжественно объявлял. — Товарищи солдаты! Поздравляю вас с… Международным женским днём 8 марта! Вольно! Разойдись! Отбой!
    Солдаты, тихо матерясь, плелись к койкам, а он, умывшись, возвращался спать к себе в кабинет.
    И такое повторялось каждое его дежурство, то есть один раз в неделю — разбуженный мозг солдат впитывал в себя дни рождения неслыханных ими доселе имён: Эммануила Канта, Шопена, Григория Сковороды, Родиона Щедрина и многих других. Их поздравляли со всеми государственными, религиозными и профессиональными праздниками.
    Дни ползли, а праздников, равно как и деятелей науки и искусства, было не меряно.
    И постепенно из обычной, пьяной шутки это превратилось в целый ритуал — ритуал прерванной ночи и неуместных поздравления.
   
   
   
    ЗАПЯТНАННАЯ РЕПУТАЦИЯ
    На учении под руководством командующего округом часть обосралась. Причём, обосралась конкретно. И в полном, и в переносном смысле этого слова.
    Сначала, естественно, в полном.
    В разгар масштабного наступления на вероятного противника выяснилось, что наступающих-то и нет — у всех разболелись животы, и начался понос.
    Несмотря на строгие запреты, для известных целей солдаты задействовали всё: и окопы, и кусты, и углы палаток. Отовсюду слышались душераздирающие стоны. Полигон был, что называется, засран полностью.
    Ученья прекратили. Части поставили двойку. И начался изощрённый гомосексуализм.
    Сначала все пороли докторов. Они переходили от командующего к командиру, от него — к заместителю по тыловому обеспечению, после него их поимели все политработники, а уже потом доктора безжалостно перепороли друг друга. Затем командующий, спустив пар на докторах, поимел всех командиров по очереди, после чего командиры поимели друг друга и снова накинулись на докторов. Отчего докторам больными и заниматься было некогда.
    В каждом человеке, и в военном тоже (военные — тоже люди), живёт педагог и доктор. И каждый знает, как нужно воспитывать и как надо лечить. И у каждого на этот счёт своё мнение.
    Командующий, хлопнув дверцей автомобиля, уехал, а в инфекционный очаг выдвинулся медсанбат и развернул инфекционный госпиталь.
    Тут солдаты почувствовали к себе внимание и заботу людей в белых халатах. Им давали таблетки, поили, кормили, подкладывали под них «утки», а весь полигон залили хлоркой, отчего три дня в радиусе пяти километров невозможно было дышать. Ведь для строевого командира запах хлора, что валерьянка для кота. Он от этого «тащится».
    Старый, точнее просто древний, инфекционист, майор Слива, по прозвищу Пердило, потому что из него постоянно шумно вылетали газы, после чего он сразу же кряхтел и говорил: «О, сукин кот!», взял весь удар на себя. Он носился по палаткам, выпуская для ускорения струю сероводорода, чем веселил окружающую среду, во всё вникал, был в курсе всех дел. Перед выпиской Слива лично проводил больному ректороманоскопию — вгонял тому в задницу спецтрубу и, приставив к её противоположной стороне свой подслеповатый глаз, осматривал слизистую. Процедура сама по себе мало приятная. Причём для всех сразу.
    Очередь двигалась.
    И вот на стол взобрался рядовой Зинкевич — первый разгильдяй части. Раздвинув ягодицы и приняв в себя двенадцать сантиметров трубы, он прохрипел:
    —  Москву видно? — чем вызвал бешенство у обычно флегматичного инфекциониста. Тот стал сучить ногами, изрыгать проклятия и брызгать слюной в атмосферу.
    Приём был сорван.
    О поведении Зинкевича майор Слива написал рапорт на имя командира части, и уже через день юморист продолжил своё «лечение» на гарнизонной гауптвахте.
    Спустя месяц ученья повторили. Вероятный противник был разбит в пух и прах. Славное имя части восстановили. Но горечь осталась.
   
   
   
    ГЕРОИ ОТЧИЗНЫ
    Строительный батальон в СССР напоминал сборище бывших и потенциальных уголовников, парней с тёмным прошлым и представителей многонациональной Средней Азии, слабо или вообще не владеющих русским языком.
    Офицеры здесь были несчастными людьми. Но некуда деваться, если Родина приказала!
    Вместо Устава в стройбате всегда господствовала сила. Тот, кто плыл против течения, часто получал тяжелейшие «производственные травмы», порой даже со смертельным исходом.
    Один раз было и такое, что замполит слишком круто стал проводить в жизнь великое наследие марксизма-ленинизма, и тут же «случайно» сгорел клуб части. После этого бессмертные идеи умерли, вновь вернув пальму первенства первобытным законам.
    Суровые нравы. Адская служба (она же работа). Строительство жилых домов, дорог, производственных помещений шло круглые сутки. Отчего и пили солдаты жутко, причём всё, что горит. И женщин любили таких же — себе под стать. Раз группа узбеков, человек семь, напоили сорокалетнюю бабу, раздели её, под задницу положили совковую лопату и хором отодрали. Пока один совершал половой акт, второй дёргал черенок лопаты, изображая страсть в «жопу» пьяной женщины.
    Ну, а про драки и поножовщину я вообще молчу — тут подобное считалось в порядке вещей.
    Словом, того, кто прошёл через этот ад, можно смело называть Героем, Героем Отчизны.
   
   
   
    РАСОВЫЕ ПРЕДРАССУДКИ
    Интернациональная дружба многонационального Советского народа была закреплена Конституцией.
    И до того всё было хорошо на съездах и конференциях, в решениях, постановлениях и средствах массовой информации, что от умиления можно было биться в истерии за такое, Богом, точнее, Коммунистической партией, данное счастье.
    Но в жизни порой далеко не так, а в армии и подавно.
    Вообще, жизнь в воинских частях строится по «годковскому» принципу, то есть, чем старше, тем мудрее, чем больше прослужил, тем у тебя больше привилегий. Хотя какие на службе могут быть привилегии? Это все самообман. Но что-то всё-таки есть.
    Подобные взаимоотношения бытуют на флоте и в девяноста процентах сухопутных частей.
    Но есть ещё жизнь, точнее, служба по принципу «землячества». Она распространена, в основном, в строительных частях, где на первом плане находятся не уставные порядки, а уголовные законы. А пресловутый интернационализм проходит только на стендах и бумагах.
    Взаимоотношения тут протекают только между земляками и только внутри них по типу кланов: «москвичи», «ленинградцы», «украинцы», «армяне», «таджики» и так далее.
    И если ты, упаси Бог, вдруг появился в чуждой для себя среде — просто родился в другой местности или оказался иной национальности, считай, что тебе крупно не повезло. Ты до конца своей службы будешь мыть пол в казарме и драить туалет. И солдат, прослуживший два дня, будет заставлять тебя чистить ему сапоги, несмотря на то, что тебе завтра увольняться в запас.
    Вот, в буквальном смысле слова, что такое «землячество».
    Подмосковная строительная часть жила собственно по такому принципу.
    Здесь были два правящих клана: «армянский» и «туркменский». Именно этих представителей было здесь больше, чем остальных.
    Кланы не могут жить мирно. Они находятся в состоянии постоянной войны, которая то затихает, то разгорается с новой силой.
    К одному молодому солдату приехали из Армении родители и родственники. Как водится, привезли гору продуктов, включая и алкоголь. Находясь вдали от родины, встреча с близкими — всегда праздник.
    Вечером родственники пошли в гостиницу, а солдат вернулся в казарму. После отбоя армянская диаспора собралась в каптёрке. Вкусная еда и крепкая чача кипятили и без того горячую кровь.
    Точка кипения достигла апогея.
    И родилась мысль: «А не проучить ли нам туркменов? Что-то они в последнее время стали борзеть».
    Шумная пьяная ватага, с ремнями через ладонь, ввалилась в спальное помещёние казармы.
    Туркмены не спали. Они опасались быть застигнутыми врасплох.
    Завязалась драка. Пол стал скользким от крови.
    И тут один туркмен выхватил из сапога нож и изо всей силы воткнул его в грудь армянина — того самого, к которому-то и приехали родственники. Он упал замертво.
    Все окаменели.
    Наступила горькое прозрение.
    Труп отдали родственникам, а туркмена, раздев до трусов, посадили в одиночную камеру гарнизонной гауптвахты.
    Ночью он порвал трусы, сплел из лоскутков веревку и повесился на решетке.
    Сняли командира, заместителя и начальника штаба. Но этим не вернули две молодые жизни.
    Пацаны! Если кто-то из вас прочтет этот рассказ, задумайтесь. На земле нет чёрных и белых, украинцев и эстонцев. Есть Его Величество Человек! И никто не вправе лишать его жизни! Никто!
    Один Бог властен решать его судьбу. А не кто-то из Пскова, Винницы или Еревана.
    Любите друг друга! И живите сто восемь лет в мире, согласии и счастье!
   
   
   
    НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО
    Курс молодого бойца, наверное, самое тяжёлое в армии время. Парни, оторванные от материнской сиськи, учатся ходить, высоко поднимая ногу, тянуть носок, держать оружие, до изнеможения бегать и зубрить Уставы. Но всё в жизни кончается. И этот курс, пропитанный потом, слезами и кровавыми мозолями, тоже.
    Присяга!
    Чётко печатая шаг, каждый солдат подходит к командиру и дрожащим от волнения голосом клянётся верой и правдой служить Отчизне. В сторонке кучкой стоят родители и гости. У многих на глазах слёзы. Это всё радостно и трогательно. Всё это запомнится на всю жизнь.
    Потом солдатам даётся увольнение, чтобы проводить родителей. Вечером — праздничный ужин и в клубе части танцы. Из города приходят девочки.
    Солдат Саша Юркевич службу любил. Всё ему давалось легко и непринуждённо. А когда служба идёт, то к тебе и относятся по-человечески. Хотя по-первости и дрючат как собаку.
    Тяжело быть молодым! Ой, как тяжело!
    Особенно зверствовал начальник химической службы подполковник Милославский. Он гонял, в полном смысле, до седьмого пота. Из противогазов и химкомплектов, особенно после маршброска, выливали его целое ведро. А чтобы запомнить все эти зарины, фосгены, иприты, хлорцианы, факторы радиационного поражения — чокнуться можно. А ещё защита, а ещё мероприятия по ликвидации очага и, естественно, само- и взаимопомощь.
    Короче — полная тоска.
    Милославского боялись все, буквально все.
    Приближался Новый год. В клубе к празднику готовилось представление. Обещали бал-маскарад до часу ночи. Придут городские девчонки.
    Танцы только начинались, когда к Юркевичу подошла девушка.
    —  Здравствуй, Саша. Ты меня не узнаёшь? Света. Помнишь, мы с тобой танцевали после принятия тобой Присяги?
    —  Света? Конечно, помню.
    Разве можно было забыть эту маленькую белокурую миловидную девушку? Но первые месяцы так изматывают, что голова, коснувшись подушки, мгновенно засыпает. А мысли о Светах, Машах и Танях даже не появляются.
    Её глаза светились радостью. Весь вечер они протанцевали вместе.
    —  Саша, десятого января у меня день рождения. Приходи в гости. Я буду тебя ждать. Придёшь?
    —  Постараюсь. Только б в увольнение пустили.
    Этот день был действительно праздничным.
    Яркое холодное солнце отражалось в рыхлом, выпавшем за ночь, снеге, мороз румянил щёки и щипал нос. Увольнение и предстоящий день рождения наполняли радостью душу и заставляли трепетать сердце. Всё было просто великолепно!
    Купив торт и куклу, Саша пошёл по заученному адресу. Дверь открыла Света.
    —  Сашенька! Вот молодец. Давай, раздевайся и проходи в комнату.
    За столом уже сидели гости. Кто там был, он не обратил внимания. Его взгляд остановился на сидящем в гражданском платье подполковнике Милославском. Вся кровь отлила к ногам. Его затошнило.
    —  Здравия желаю! — онемевшими губами поздоровался Саша.
    Весь вечер Александр ничего не слышал и никого не видел. Он молча сидел и боялся. Китель стал мокрым. Из всего, что ему накладывали в тарелку, в рот ничего не лезло. Два часа тянулись вечностью.
    Наконец, гости стали расходиться.
    —  Саша, что с тобой? — спросила обеспокоенная Света. — Ты весь вечер молчал, ничего не ел. Я вот взяла для тебя пирожков с вишней. На, съешь хоть один.
    Александр откусил кусок. Спазм в горле до сих пор не отпускал. Пирожок никак не глотался.
    —  Саша! Ну, чего ты так боишься отца? Он же хороший.
    Юркевич молчал.
    —  Когда мы с тобой снова встретимся?
    —  Никогда, — хрипло буркнул он и, развернувшись, побрёл в сторону казармы.
    Больше они не виделись. А Саша все два года службы продолжал жутко бояться начальника химической службы.
    Собственно говоря, его боялись все.
   
   
   
    ЭКЗАМЕН
    Служба пролетела как три дня. И вот уже скорый поезд мчит старшего сержанта запаса Александра Юркевича из белорусских лесов в родные украинские степи.
    Всё!
    Прощай, служба!
    Здравствуй, гражданка!
    Как о тебе мечталось там, на казарменной койке! Уже завтра, жёсткие от крестьянского труда, руки отца прижмут тебя до хруста в рёбрах к себе. И мама, пропахшая солнцем и молоком, счастливо заплачет, прижавшись к груди.
    —  Сыночек мой вернулся! Кровинушка моя, — только и прошепчет она.
    Лето подходило к концу. Саша его и не заметил. Днём работа с отцом в поле, ночь — в танцах и радостях. На сон времени не хватало. Он похудел, загорел и как бы вновь возмужал. Глаза ввалились, скулы заострились, губы обветрились.
    —  Саня, ты, вообще-то, чем думаешь заниматься? Или собрался всю жизнь юбки девкам задирать? Надо что-то решать, уже четыре месяца гуляешь, — двоюродный брат Витя учился на третьем курсе педагогического института. — Давай поступай к нам, на факультет физвоспитания.
    —  Туда готовиться надо. Я уже всё позабыл. Не пойду.
    —  Что там готовить? Ты что, физкультуру не сдашь или военное дело, не зря же, наверное, в учебке два года просидел? Сочинение спишешь, а биологию почитаешь. После армии поступать легче. Привилегия есть, возьмут, куда денутся, — сказал Виктор, слегка шепелявя, и улыбнулся, — не ссы, прорвёмся!
    Есть такая категория, которые всем нравятся. К ней как раз и относился и Юркевич. Он умел говорить, открыто и задорно улыбался и, вообще, как-то по-своему притягивал к себе людей. И люди этому не противились. Его карие глаза смотрели доверчиво и проницательно.
    И вот уже три экзамена позади. Физкультура и военка сданы на пятёрку, а сочинение действительно списал и получил три. Последний — биология. Это — полная задница. И знаний нет, точнее, вообще нет, и учебник не читается. И как-то уже обидно становится не поступить — столько сил потрачено.
    —  Витя, может кабана забить? Дать кому-то? Я не сдам.
    Саша в растерянности. Глаза тускнеют, морщины собираются на лбу.
    —  Помоги, ты же всех знаешь. Завтра уже экзамен.
    Виктор, высокий красавец, любимец женщин, тоже морщит лоб.
    Надо помочь брату. Но как?
    —  Стоп! — он оживает. — Был у меня романчик с одной дамочкой с кафедры биологии. Садись в машину, поехали к ней.
    —  Мариночка! — Виктор с девушками, как собственно и со всеми, был лидером, — мы к тебе. Это мой брат, знакомься. Завтра сдаёт биологию. Помоги. Ничего не знает.
    Говорил всё время он. Саша сидел молча, скользя взглядом по открытому вырезу халата.
    —  Короче, Саня, ты езжай, готовься, а мы здесь ещё посидим, порешаем кое-что.
    Экзамен абитуриенты сдавали в аудитории. Принимали три человека: Марина и ещё двое мужчин.
    Юркевич зашёл в числе последних.
    Как и предполагалось, из трёх вопросов он ни одного не знал.
    Вспоминать или пытаться что-то вспомнить было бесполезно. Настроение падало. Он лихорадочно следил за движением сдающих. Надо было обязательно попасть к Марине.
    И вот они сидят друг против друга. Только было Александр собрался открыть рот, как преподаватель, принимавший экзамен за соседним столом, расписавшись в ведомости, встал, потянулся и сел к Марининому столу.
    —  Ну, как тут у тебя?
    Марина слегка растерялась.
    —  Сдают, Павел Николаевич, — сказала она как-то неуверенно. — Давайте третий вопрос.
    Она посмотрела на Юркевича, который явно не ожидал такого поворота событий и даже не заметил, что на первые два он вовсе не отвечал. Он сидел бледный и потный. Его трясло. Дрожащим голосом он плёл что-то невпопад о хромосомах, наследственности и генной инженерии.
    Преподаватель скривился.
    —  Марина Васильевна, как он ответил на первые два вопроса?
    —  На пять, — не моргнув, ответила Марина.
    —  Поставьте ему тройку и пусть идёт.
    —  Может четвёрку, Павел Николаевич?
    —  Четвёрку? За этот бред? Что-то вы щедры сегодня.
    —  Парень после армии. Учиться хочет. И предыдущие экзамены сдал на пятёрки, — она умолчала о сочинении, — пусть учится. Давайте поставим четыре.
    Преподаватель встал, посмотрел на Саню. Его вид вызывал жалость. Глаза округлились. Щёки стали ещё бледнее. Казалось, что он вот-вот заскулит или упадет в обморок.
    —  Ладно. Но пусть это будет на Вашей совести, — сказал он, выходя из аудитории.
    —  Спасибо, — еле слышно пролепетал Юркевич.
    Во дворе его ждал Виктор.
    —  Ну?
    —  Четыре, — голос Александра ещё дрожал.
    —  Молоток! А ты ссал. Поздравляю!
    Через сутки фамилия Юркевича была в списках поступивших. А ещё через день они втроём сидели в ресторане, шумно отмечая Сашкино поступление.
   
   
   
    ЛЫЖНЫЙ КРОСС
    На необъятных просторах Родины в многомиллионном количестве разбросаны войсковые части. Здесь несут свою ратную службу солдаты и матросы, офицеры, мичманы и прапорщики.
    Служба — она нигде не мед. И помимо боевого мастерства от солдата и матроса требуется ещё и его физическая выносливость. А чтобы выяснить, где служат самые физически сильные воины, проводятся спортивные соревнования. Носят они, в основном, тотальный или, по-другому, добровольно-принудительный характер.
    Командир вызвал к себе командиров взводов:
    —  В чьём подразделении есть спортсмены? В округе проводятся соревнования по лыжам. От нас побежит один человек.
    Если ты ответишь: «В моём», то всё летит к чёртовой матери. Надо менять людей в сменах, переделывать графики дежурств и ещё десятки таких перестановок. Поэтому все молчали.
    —  Товарищ капитан, — командир посмотрел на своего заместителя по политической части — пересмотрите служебные карточки личного состава и с вечерним докладом представьте мне кандидатуры.
    Вечером у командира перед глазами лежал список. В нём значилось четыре человека.
    —  Не густо, — почесал затылок майор.
    —  Так, двое по шахматам. Хиляки, — незатейливо рассуждал командир. — Один по стрельбе. Этот тоже не бегун. О! Спортивное ориентирование и туризм. Брагин Анатолий Леонидович. Ты смотри, и у солдата отчество есть, — командир заметно повеселел.
    —  Капитан! Брагин из какой роты?
    —  Из третьей.
    —  Вот его и пошлем, пусть там поориентируется. Проинструктируйте его лично.
    Младший сержант Брагин был слегка ошарашен. Родом он из Мариуполя, с самого юга Украины и в первый раз настоящий снег увидел только здесь, на службе.
    —  Товарищ капитан! Но я никогда не ходил на лыжах.
    —  Младший сержант! На службе, получив приказание, принято отвечать «Есть». А вы мне тут начинаете демагогию разводить. Все документы получите в строевой части. Завтра в 8.30 от штаба части в округ идёт машина. Смотрите, не опоздайте! Идите!
    —  Есть!
    …Соревнования уже давно закончились. Смеркалось. Все начали собираться домой, когда на горизонте показался Брагин. Он шёл, полностью выкладываясь. Но лыжи скользили и не хотели идти вперёд. Бушлат намок. Из-под шапки струился пот.
    Пастор Шлаг из кинофильма «Семнадцать мгновений весны» просто отдыхал по сравнению с тем, как мчался Брагин. Минут через сорок младший сержант буквально «разорвал» ленточку на финише.
    —  Медленнее нельзя было идти? — судья от ожидания и холода был весь синий.
    —  Я и так старался, во всю силу бежал, — пробормотал задыхающийся Брагин.
    —  Плохо! Очень плохо!
    Из пяти стартующих Брагин пришёл последним.
    Вернувшись в расположение части, Брагин зашел с докладом к командиру.
    —  Ну, как пробежали, младший сержант?
    —  Пятый, товарищ майор, — сказал Брагин, опустив в пол глаза.
    —  Молодец! Не подвёл! В округе заняли пятое место! Очень хорошо! Иди!
    На следующий день младшему сержанту Брагину за высокие спортивные достижения приказом по части был объявлен отпуск с выездом на родину.
    Сама по себе цифра ничего не значит. Важно, с какой позиции её следует рассматривать.
   
   
   
    РАЗНЫЕ ДОРОГИ ОДНОГО ПУТИ
    Спортивная подготовка в армии является одним из видов боевой подготовки.
    Солдат должен быть сильным, выносливым и ловким. Без этого ему не победить лютого врага.
    Все спортивные мероприятия в армии и на флоте носят массовый характер. Здесь никого не интересует, можешь ты или не можешь. Здесь есть только «надо».
    Витя Федюк попал служить уже после окончания второго курса педагогического института, факультета физической подготовки и спорта.
    Это был молодой человек около двух метров роста, состоящий из груды мышц и связок. Большие, глубоко посаженные серые глаза излучали решимость и твердость.
    Как южный человек, он о лыжах имел поверхностное представление, ну, а впервые встал на них, естественно, в армии.
    Здоровье у Виктора пёрло через край, да и физически он был всесторонне развит, поэтому пробежать лишний кросс, да ещё десять километров, ему казалось пустяком.
    —  Подумаешь, лыжи. Те же кроссовки, только тяжелее. Зато по снегу скользить можно.
    Солдатам выдали номера, и кросс начался.
    Стартовали друг за другом с интервалом в тридцать секунд.
    Километра три Федюк привыкал к лыжам, палкам, трассе. Понял, что бежать на них неудобно. Тяжело. Надо скользить.
    Приловчившись, он стал набирать темп.
    —  Хоп! — и первый солдат уступил лыжню.
    —  Хоп! — и второй остался позади.
    Впереди замаячил пятый лыжник. Он не бежал, а шел на прямых ногах, волоча длинные палки за собой.
    —  Хоп! — заорал Федюк.
    Впереди никак не отреагировали.
    —  Хоп! — выдохнул клубы пара Виктор.
    Полуметровое тело, в котором он узнал солдата из четвертой роты, молдаванина Сопеску, продолжало двигаться вперед.
    Разъяренный Федюк, поймавший кайф от бега, схватил бедного солдата за шиворот, поднял его над собой, бросил далеко в сугроб и помчался дальше.
    По итогам соревнований он занял четвертое место. И это впервые надев лыжи!
    Но на этом история не закончилась.
    Спустя час, вдоль трассы на машине проезжал заместитель командира части по тыловому обеспечению подполковник Войтенко, человек, прошедший войну во Вьетнаме, а потому нервный и не выдержанный.
    Он подбирал отставших солдат для работы на скотный двор.
    —  А ну, стой! — скомандовал он шоферу. — Пойди посмотри, что это за бурый медведь гнездо вьёт в сугробе? И принеси мне его. Желательно живого.
    Штабные шофёры считают себя полубогами в этой жизни, ну, по крайней мере, на службе. И всякие такие приказания, которые унижают и оскорбляют их собственное достоинство, больно отражаются на их психике.
    —  Эй, тело, быстро сюда давай! — прокричал шофер.
    В сугробе шевельнулись и затихли.
    —  Он не идёт, товарищ подполковник.
    Войтенко побагровел. Это ничего хорошего не предвещало.
    —  Разрешите мне его принести?! А ну пошёл! — заорал подполковник и со всего размаху отвесил подзатыльник «интеллигентному» шоферу.
    Набирая в сапоги снег, шофер обиженно полез в сугроб.
    —  Иди, бля, сюда, бля! — он схватил за воротник Сопеску и поволок его к машине.
    —  Вот…, — шофер обиженно отвернулся.
    —  Ты кто такой? Как оказался в сугробе? — заместитель командира был по-отечески добр.
    —  Рядовой Сопеску из четвертой роты. Меня бросил туда большой солдат.
    —  Кто? — голос был ещё добр, но уже слегка дрожал. — Кто обидел тебя, сына Иона и недобродившего молодого вина?
    —  Мой папа Гица, а не Ион.
    —  Все вы там Ионы и хаотично двигаетесь. Так как ты туда попал? Может у нас служит Илья Муромец или Добрыня Никитич?
    —  Я не знаю таких. Он поднял меня и бросил. А выбраться оттуда я никак не мог.
    —  Так ты, сученыш, решил в сугробе службу просачковать? Так ты в Присяге перед «Клянусь» говорил: «Не»? Ты в живых захотел остаться? Хер тебе по всей морде! Ты сгинешь в свинарнике! Вот там ты будешь завидовать мертвым. Марш в кузов! — заорал он так, что с деревьев посыпался снег.
    Трое суток Сопеску и ещё семь таких же солдат, без сна и отдыха, как конголезские негры на плантации, лопатили на хоздворе.
    Когда он вернулся в казарму, то двое суток его не могли поднять с койки. Он спал мертвым сном.
    Вот так и служат. И каждый идёт своим путём.
    Один стремится побить рекорды, второй ищет разгильдяев, а третьему на роду написано разгребать дерьмо.
    Каждый ищет своё.
    А кто ищет, тот всегда находит.
   
   
   
   
   
     
    * * *
    Окончилась война,
    Отгрохотали залпы…
    Не все вернулися с полей.
    И боль живет, то боль утраты
    И слезы ждущих матерей.
   
    Победа. Ты далась нам кровью.
    Тобою залита земля.
    А над могилами героев
    Листва шумит и трели соловья…
   
    Четыре года в зной и стужу
    Ты шел, солдат, круша врага.
    За мир, за счастье, за свободу
    Ты пол — Европы прошагал.
   
    И пусть в тебя стреляли танки,
    Мириады пуль вонзались в грудь,
    Победы знамя над Рейхстагом,
    Взметнулось ввысь, дав миру путь.
   
    Солдат войны! Тебе спасибо,
    Что от фашизма защитил,
    Что уберег свою Отчизну
    И в рабство путь предотвратил.
   
    Живи сто лет! В веках твой подвиг
    Хранит спасенная земля.
    И пусть звезда — звезда Героя —
    Сияет только для тебя!
   
   
   
   
    ПОТОМУ ЧТО СОЛДАТ!
    Кто за Родину-мать
    Со словами: «Вперед!»
    Шел на пули врага,
    Закрывал собой дот?
    Кто взрывался со стоном на минных полях?
    Кто на танки шел смело с винтовкой в руках?
    Кто, себя не щадя, отбивал пядь земли?
    Кто в окопе писал:
    «Дорогая! Ты жди,
    Вот очистим от нечисти нашу страну,
    Я к тебе прилечу, приплыву, прибегу».
    А назавтра опять
    Шел за Родину в бой,
    Потому что — Солдат!
    Потому что — Герой!
    И пусть много от пуль на полях полегли,
    И пусть спят вечным сном на просторах Земли,
    Будет помнить их вечно
    История-мать,
    Никому эту память
    У нее не отнять.
    Ведь Солдат ты. Защитник.
    Ты мира оплот!
    Дав Присягу стране,
    За народ шел вперед.
    А в тылу твои мама, сестра и жена
    Дни и ночи ковали победу без сна.
    Чтоб не мерз ты,
    Был сыт,
    И одет, и обут,
    Чтобы пуль не жалел,
    Метко бил по врагу.
    Чтобы счастье и мир
    Окружали твой дом.
    Чтоб любовь, детский смех
    Вечно жили бы в нем.
    Где б ты ни был, солдат,
    Где бы ни воевал,
    Своей жизнью рискуя,
    Ты мир защищал.
    Ты и знамя воздвиг на немецком Рейхстаге,
    Ты глотал знойный воздух в далёком Афгане,
    Ты москитов кормил во вьетнамских лесах,
    Мерз от холода где-то в чеченских горах,
    Ты в Лаосе, Анголе, Ираке, Бахрейне
    Воевал и себя не жалел ты.
    В Эфиопии, Сирии, Йемене, Гане,
    Алжире, Габоне, Нигере, Судане
    Изнывал от жары,
    Проклиная судьбу,
    Веря в жизнь,
    Ненавидя всем сердцем войну.
    А потом со слезами
    Шел с победой домой,
    Потому что — Солдат!
    Потому что — Герой!
   
   
   
   
   
     
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
    … И
    Д Р У Г О Е
   
   
   
   
   
     
    КАК Я СТАЛ ПИОНЕРОМ
    Когда наш класс принимали в пионеры, я болел.
    Болезнь прошла, а я месяц хожу без галстука, и никто меня не принимает, и никому-то я не нужен.
    Обидно.
    Наконец, меня находит пионервожатая и говорит, что завтра на линейке меня будут принимать в пионеры.
    —  Готовься!
    А как готовиться, не сказала.
    И вот оно светлое завтра. Школа выстроена в физкультурном зале. Я волнуюсь. Сказали ведь готовиться, а я не готов. Сначала решались какие-то вопросы. Потом прозвучала команда: «Смирно! Равнение на знамя!» Вынесли знамя. Директор строго так говорит:
    —  Сегодня мы принимаем в пионеры ученика третьего класса Финогеева Александра.
    Я стою, жду. Меня толкают в спину.
    —  Иди.
    —  Куда?
    —  К знамени.
    Может не надо, но иду. Подхожу.
    Пионервожатая говорит:
    —  Ребята! Достоин Финогеев быть пионером?
    —  Да!!! — кричат они.
    И только два идиота где-то вдалеке крикнули «нет». Но на это никто не обратил внимания. Шутники везде есть.
    Я прочитал жуткую клятву, где обещал быть образцом и примером.
    Пионервожатая шепчет:
    —  Вставай на колено и целуй знамя.
    Я не понял.
    Она шипит:
    —  Давай быстрее, не задерживай школу.
    С перепугу, да и, не расслышав, падаю не на одно колено, а на два, тыкаюсь лицом в знамя, а оно воняет гнилью какой-то. Ну, и стою же.
    Слышу, вся школа умирает со смеху. А я не пойму, что не так делаю.
    —  Вставай уже, — кричит вожатая и повязывает мне тряпичный галстук. А мама-то покупала шёлковый.
    Я что-то бурчу.
    —  Поздравляю. Будь готов!
    —  Всегда готов! — глухо произношу я.
    —  Встать в строй!
    Иду красный, как галстук и проплесневелое знамя, в строй.
    Гордости не было.
    Всё было как всегда. Через задницу.
   
   
   
    ПРОПУЩЕННОЕ ТОРЖЕСТВО
    —  А ты знаешь, сынок, какая у нас с папой была красивая свадьба? — начала свой рассказ мама. — У меня была белая фата, белое платье. Папа был в чёрном костюме. Всюду очень много цветов, и даже на машине стояла целая корзина с хризантемами. Всё было украшено разноцветными ленточками. Потом мы торжественно расписались во Дворце бракосочетаний, я одела папе кольцо, а он — мне. Вот это. А потом мы поехали кататься по городу. Были и на Дворцовой площади, в Летнем саду, Марсовом поле, проезжали вдоль Невы. А после поездки сели за стол в банкетном зале. Народу было очень много: мои подружки, папины однокурсники, приехали родственники. Было очень весело: мы пели, танцевали, нам с папой кричали: «Горько!», и мы целовались. А на столе чего только не было: колбаса, мясо, икра, фрукты разные. Потом сладкий стол: торты, пирожные, конфеты, напитки…
    Жадно внимавший каждое слово мамы, маленький Петя вдруг не выдержал и расплакался.
    —  Ты чего, Петенька?
    —  Да? А почему меня с собой на свадьбу не взяли?
    Все улыбнулись, а бабушка ласково обняла внука и серьёзно сказала:
    —  Петя. Мы же с тобой в это время в Москву ездили. Неужели не помнишь?
    На том и порешили.
   
   
   
    НЕИСПОВЕДИМЫЕ ПУТИ — ДОРОГИ
    Поезд мчит нас на север. Мерный стук колёс напоминает: мы едем в отпуск. И если на юге уже вовсю тепло, то ближе к северу весна только-только начинается.
    Но, как говорил артиллерист Саша Пушкин: «Отпуск всегда своевременен!»
    Поезд забит дембелями. Служба кончилась. Впереди долгожданная гражданка. Ну а пока можно и «оторваться». Все пьяные. Идёт братание родов войск. Но драк отчего-то нет — видно хмель не достиг ещё своего апогея.
    Маленький сын лежит на верхней полке, жена что-то вяжет, я в полудрёме читаю.
    Стоим. Пропускаем товарный поезд. Но только тронулись… и снова остановка. На этот раз в лесу. Где-то вдалеке виднеется какая-то деревушка. Проходит час. Всё стоим. Объявляют — обогнавший нас товарняк сошёл с рельсов.
    Пока освобождали путь, прошло часов восемь. За это время поезд почти опустел. Народ разбредается по весеннему лесу, впитывая в себя запах распускающихся почек и лучи послеобеденного солнца. Время медленно приближается к вечеру, а мы всё стоим.
    И вот протяжные гудки тепловоза сообщают об отправлении — пассажиры начинают цепочками стекаться. От деревни идут, а точнее, еле идут демобилизованные. Их сопровождает куча девчонок и местный гармонист. Наконец, все рассаживаются по вагонам. Поезд трогается. Опоздание очень большое. Приехать должны ночью.
    И опять только мерный стук колёс.
    Устав от вынужденной дневной прогулки, все спят. Спит и полупьяный проводник, вспомнивший свои былые годы службы и отметивший их с дембелями.
    Сплю и я.
    Вдруг среди ночи меня тормошит жена:
    —  Саша, вставай! Да вставай же!!! — прихожу в себя от взволнованного голоса супруги. — Сколько здесь стоим — не знаю. Проснулась, вышла в тамбур, глядь, а на вокзале наше — «Ртищево»! Проводник дрыхнет вовсю, а ведь просили разбудить. Одевайся!
    —  Поехали дальше, до тётки, — сонно бормочу я, поворачиваясь на другой бок.
    До неё ещё около двух часов. Но во тьме, поди, разбери, где эта нужная станция.
    Едем дальше. Разбуженный женой проводник начинает что-то бухтеть, из чего становится ясно, что мы уже едем без билета. Похмельное состояние не даёт ему больше уснуть. А так как в том, что случилось, мы своей вины не признаём, он на нас окончательно обижается, отказываясь давать хоть какую-нибудь информацию о местонахождении поезда.
    Ладно.
    Одетые, с кучей чемоданов и коробок (а мало мы с собой никогда не возили) выползаем в тамбур.
    Остановка.
    Открываю дверь.
    То? Не то? В темноте хрен его знает.
    Прыгаю вниз, а поскольку поезд стоит не больше минуты, мне вдогонку тут же без предупреждения летят вещи.
    Коробки…
    Теперь чемоданы…
    Теперь сынишка…
    Стоп!!! И тут меня осеняет:
    —  Галя!!! Давай назад!!! Это не наша станция!!!
    И пока Галя думает, как возразить, я со скоростью спортсмена начинаю метать вышеперечисленные предметы обратно. Сынишка… Теперь коробки… («Боже!!! Как их много!!!») Теперь чемоданы… Еле-еле успеваю запрыгнуть и сам в уже набравший солидную скорость вагон.
    Тяжело дыша, закрываю дверь, устало валюсь на разбросанные котомки.
    Мокрый, как после сауны, оглядываю ничего не понимающих членов семейства.
    И тут мы все начинаем смеяться. Мы смеёмся так громко и так долго, что даже обиженный проводник выходит из своего купе посмотреть, что случилось, а когда понимает, тоже во всю прыскает от смеха.
    Да. Дорога была запоминающейся во всех отношениях, отчего и встреча с ничего не подозревающими родными стала ещё более радостной и тёплой. Отпуск, со всеми его перипетиями, продолжался.
   
   
    ПРЕВРАТНОСТИ ОТДЫХА
    В доме отдыха «Дивноморское», что в Геленджике отдыхала семья танкиста. Танкист, море и лето — это что-то ортодоксальное. Но … из песни слова не выбросишь.
    Их было трое: он, его жена и их четырёхлетняя дочь. Его звали Ваня, её Люда. Почти как Тристан и Изольда, а для современного читателя, как Ромео и Джульетта.
    Они были удивительно похожи друг на друга, как Ленин и партия, как близнецы-братья. Оба невысокого роста, крепкого телосложения и слегка кривоноги.
    Дочь уродилась точной копией одного из них, только кого, понять было невозможно. Хотя анатомически она была ближе к матери.
    Их отдых был до безумия однообразен.
    Утро, и лёгкий шум.
    Это они собирались на завтрак. Потом переодевались и шли на море. Их путь за здоровьем нельзя было ни с чем сравнить. Зрелище завораживало. Я с умилением смотрел на эту процессию. Шли они гуськом. Шли, не спеша. Впереди, командиром, голый по пояс и в шортах, с фотоаппаратом на животе, гордо, слегка нахмурившись, шёл Ваня. За ним строго в ногу на расстоянии полутора метров, с торбой в одной руке и подстилкой для загара в другой, шла Люда, а сзади семенила их «сиамская» дочь.
    Так было до обеда. После обеда непродолжительный отдых и снова пляж.
    Что они делали после ужина, сказать трудно.
    Вечером в их комнате было более шумно, чем утром. Это они укладывали дочь спать, которая упорно не хотела этого делать. Затем на минуту всё стихало, и раздавался душераздирающий скрип раздолбанной отдыхающими кровати. Этот скрип напоминал стон треснувшей в бурю корабельной мачты перед её полным переломом. Минут через пятнадцать скрип прекращался, чтобы возобновиться снова через полчаса.
    Наконец, и это стихало.
    А потом снова наступало утро.
    Так было изо дня в день.
    Однажды мой знакомый наловил мне рапанов, чтобы сделать из них сувениры. Я их сварил и вышел на лоджию, чтобы выбить из них внутренности. Занимаясь этим делом, я не заметил, как из-за перегородки вылезла Людина голова и человеческим голосом спросила:
    —  А что это Вы, Саша, делаете?
    —  Рапанов сварил.
    —  Зачем?
    —  Есть буду, — пошутил я.
    Голова исчезла. Спустя двое суток за стенкой наступила какая-то странная тишина. Не наблюдалось движения в сторону моря, не было уже привычного шума и душераздирающего скрипа. Но слабые признаки жизни всё-таки иногда угадывались.
    —  Люда! Куда вы пропали? Что-то вас не видно, — крикнул я через лоджию.
    —  Ваня заболел.
    —  Что случилось?
    —  Он рапанов объелся, не может никуда ходить. У него желудочный грипп.
    Я смеялся до колик в животе. Потом сходил в магазин, принёс бутылку водки и заставил хворого танкиста выпить стакан этого зелья с солью. Да и сам причастился.
    Спустя сутки дружная семья была в строю. Отдых продолжился.
   
   
    ПОЗДНИЙ ЗВОНОК
    Телефонный звонок раздался поздним вечером.
    Как правило, если поздно, это, значит, меня.
    —  Алло, слушаю.
    —  А где Гена?
    Николаевский диалект трудно передать — это голый суржик, помесь украинского, русского и блатного языков.
    —  Гены нет. Он ушёл. — я никогда не лез за словом в карман, особенно за ответным.
    —  Шо? Куда?
    —  На кладбище.
    —  Тю! Зачем?
    —  Не знаю. Надел белые тапочки и ушёл.
    В трубке долго молчали.
    —  Вот блядь…
    И раздались короткие гудки.
   
   
   
    РАЗРЫВ
    Они лежали, пресыщенные лаской.
    Вдруг она повернулась на бок, крепко обняла его и поцеловала.
    —  А ты знаешь, я развелась, — прошептала она, глядя в его глаза и гладя его вьющиеся волосы.
    —  Зачем?
    —  Я же приехала к тебе.
    —  Ну, это не повод для развода.
    Она резко встала с кровати. Её крепкое тело блестело на солнце, вызывая новые желания в мужском организме. Ненавидяще, она взглянула на него.
    —  Так тебе что, безразлична моя судьба и что со мной будет дальше?
    —  Я сказал, что приезд не является поводом для развода.
    Она стала быстро одеваться.
    —  Животное, — шипел её искривлённый судорогой рот. — Между нами всё кончено, — крикнула она, выходя, хлопая дверью.
    —  Ничего нет лучше, когда между мужчиной и женщиной отсутствуют недомолвки. Поздние слёзы горше раннего психоза. Перегорит
    Он повернулся на бок и мирно уснул. Сквозь сон он слышал трель телефонного звонка, но не подошёл.
    —  Умерла, так умерла!
   
   
   
    НЕЗНАКОМКА
    Остывающее осеннее солнце слабо пригревало. Лёгкий южный ветерок качал листву, разнося сладкий дымок от мангала. Запах жарившихся шашлыков будоражил аппетит.
    Михаил бездумно курил, приближаясь к столику, где уже лежали огромные сочные подрумяненные куски мяса.
    Тут его внимание привлекла стоящая в стороне девушка. Она была маленького роста, но приятно сложена. Взгляд её был отрешенным, и выглядела она как-то очень сиротливо. Не прекращая движения, Михаил продолжал наблюдать за ней.
    —  Однако, очень даже ничего, — подумал он.
    Было скучно, и погода шептала.
    Изменив маршрут, Михаил подошёл к ней.
    —  Хочешь шашлык? — сразу спросил он.
    Она взглянула на него снизу вверх. В глазах таилась грусть.
    —  Хочу.
    —  Два шашлыка, и обязательно на шампурах, — скомандовал он, затем снова спросил, — а выпить взять?
    —  Возьмите.
    —  Что?
    —  Всё равно.
    —  Ещё сто и сто пятьдесят коньячку.
    Расплатившись, они сели за стол.
    Девушка стала живее, глаза засветились искорками.
    Приехала она из Белоруссии. Отдыхать. Остановилась на квартире. Дома остались муж и дочка… Разговор шёл ни о чём. На душе теплело, кровь играла, шашлык был сочен и вкусен.
    —  Пойдём, покажу тебе, где я живу.
    Она покорно встала и пошла за ним.
    Всё случилось до прозаичности просто: поцелуи, постель…
    Провожать её он не пошёл. Устал, да и не наблюдалось никакого желания. Уходила она с надеждой на продолжение встречи. Но Михаил молчал. Близость не принесла желаемого восторга, и она была ему уже не интересна.
    —  До свидания.
    Дверь закрылась, и послышался стук удаляющихся каблучков.
    —  Интересно, как хоть её зовут? — подумал Михаил, засыпая…
    Пару раз они ещё случайно встречались в городе, но дальше банального: «Привет» дело уже не шло.
    Жизнь снова повела каждого из них своим путём, всё дальше и дальше отдаляя друг от друга.
   
   
   
    ЭПОХА ПЕРЕМЕН
    У новой власти — новые требования. И хотя вековая история учит: «Прежде чем что-то разрушить, нужно вместо этого разрушенного что-то путёвое и построить», так нет, мы отчего-то оставляем после себя груду камней.
    Жило-было себе одно село, каких тысячи. Крепко жило. Хорошо. И стоял в этом селе аккурат меж елей напротив Дома культуры памятник Ленину, указывающему рукой на забытый путь к созиданию. И хотя давным-давно никто и не думал идти предлагаемым маршрутом, но к памятнику все привыкли. Да и село с Ильичём выглядело как-то солидно, но…
    Областное начальство усмотрело в нём некий символ политической нестабильности. И постановило — памятник снести, а вместо него соорудить фонтан! Ленин, дескать, в современных условиях не актуален!
    Дурная голова никогда не давала рукам покоя. Мысль материализовалась. Сразу же были найдены столь необходимые для нужд села деньги, выделили рабочих, технику, и… процесс вандализма начался.
    И кувалдами памятник били, и тросами тащили — нет! Стоит Ленин, не поддается! Тогда решили: «А давайте его по частям ломать. Отобьём туловище от ног. Легче будет».
    Так и сделали.
    А руководить всем этим мероприятием поставили старого прораба, Радько Владимира Даниловича.
    Он стоял в стороне, задумчиво смотрел на происходящее и ни во что не вмешивался.
    Приказ есть приказ. Его выполнять надо.
    Наконец, через час Ленин с глухим стоном рухнул на землю.
    Веселится молодежь. Новую жизнь строит!
    А Радько подошёл к сверженному вождю мирового пролетариата, снял фуражку.
    —  Вот смотри, Владимир Ильич, каких долбоёбов вырастили.
    Он ещё постоял с минуту, затем нахлобучил головной убор и, ни с кем не прощаясь, побрёл в кабак.
    А вместо Ленина навалили груду камней, из-под которых теперь по праздникам мирно бьёт хилый фонтанчик.
    Жаль, правда, что жизнь от этого краше так и не стала.
   
   
   
    ПЬЯНАЯ РЫБАЛКА
    Зима шла своим ходом. И, как принято на юге, слегка холодная, малоснежная, но ветреная.
    Был уже поздний вечер, когда по какой-то причине я постучал к своим соседям. У них в ванной плавала рыба. Странно как-то, зима, мороз, ночь и живая рыба. Мелкая, не больше пальца, но целая ванна!
    —  Юра, где ты взял рыбу?
    —  Бутылкой наловил.
    —  Ну, бутылкой можно было и большую поймать.
    Юра был навеселе.
    —  Нет, правда. Канал застыл, а подо льдом рыба.
    Это откровение меня не пробрало. В него я не поверил.
    —  Если хочешь выпить, зайдешь, — шепнул я, уходя, чтобы не слышала его жена.
    Вечером он таки зашёл ко мне. Водка, легкая закуска, приватная беседа и сигареты стирали грань между возрастом и ускоряли время.
    Близилась полночь, когда Юру прорвало.
    —  Дядя Саша, а поехали, наловим рыбу.
    —  Ты что, заболел? Какая рыба? А времени сколько?
    —  Мы на мотоцикле, здесь близко. Там правда много рыбы.
    Алкоголь ещё и притупляет здравый смысл, делает человека раскованным и бесшабашным.
    —  Ну, хорошо, только быстро. А то мне завтра на работу.
    Мороз крепчал, ветер пронизывал до костей, мотоцикл постоянно заносило на скользкой дороге. Прижавшись к Юриной спине, я не заметил, что мы уже мчимся по полю.
    —  Юра! Куда мы едем?
    —  Ой! Я, кажется, заснул.
    —  Все! Ну, её на хер, эту рыбу, поехали домой.
    —  Да тут близко.
    Сковавший канал лед был прозрачен, и то, что я увидел, меня поразило — подо льдом было множество рыбы. Мы разбили камнем лёд и вычерпывали её дуршлагом, который я взял по совету соседа.
    Домой вернулись только часа через два. Рыбу, а её наловили целое ведро, высыпали в ванную.
    Не знаю как кто, а кошки были очень довольны таким уловом.
   
   
    РАБОТА ТАКАЯ
    Село Широкий Лан затерялось в бескрайних Николаевских степях.
    Село как село, мало чем отличающееся от других сел, живущее своей придорожной жизнью.
    Здесь все всё обо всех знают, всё видят, всё слышат и обо всём имеют своё, собственное, только им понятное, мнение. Если кому-то пришло письмо — это новость, приехали гости — событие, муж набил морду жене — с кем не бывает, надо меньше рот разевать, так ей, заразе, и надо, не одну тебя бьют.
    Служба в милиции всегда беспокойна. Вечно что-нибудь, где-нибудь. Не появись — будет хуже.
    Участковый Саша Юркевич, молодой, черноволосый парень, лет тридцати, с обезоруживающей улыбкой и хитрыми глазами, заехал домой.
    —  Люда, дай мне что-нибудь перекусить. Через полтора часа надо быть на совещании в райотделе.
    Жена, привыкшая к частым исчезновениям мужа, стала быстро накрывать на стол.
    Не успел участковый поднести ложку ко рту, как на улице что-то бухнуло.
    —  Саша, что-то взорвалось, — жена встревоженно посмотрела в окно, — Смотри, и народ куда-то бежит.
    —  Ну, блин, нет покоя в этом королевстве. Некогда по-человечески и пожрать.
    Отодвинув тарелку с борщом, он быстро встал и вышел. Никого ни о чём не спрашивая, он быстро ехал в направлении бегущих людей.
    Через минуту машина подъехала к дому Писаренко, точнее, к тому, что осталось от дома. А остался сруб и крыша, которая лежала в пяти метрах от него. Из сруба, как бы нехотя, поднимался легкий дымок. Вокруг толпился народ.
    —  Что случилось? — спросил Юркевич.
    —  Писаренко, паразит, налакался водки, и дом взорвал, — сразу завопило несколько бабьих голосов.
    —  Кто-то пострадал?
    —  Нет, все живые. Только этот алкоголик…
    Не слушая бабий визг, участковый направился к крыше, возле которой сидел, опустив голову, перепачканный сажей Сергей Писаренко.
    Юркевич присел перед ним на корточки:
    —  Сережа, что случилось?
    —  А чё, Николаич, случилось? Я со своей поругался. Говорю ей: «Щас дом взорву». А она говорит: «Взрывай». Я открыл газ в баллоне и запалил. Оно и шибануло. Мужик слов на ветер не бросает. Сказал: «Взорву», взорвал. Вот, — он показал рукой на крышу. — Посадишь?
    —  Под стражу возьму. А там разбираться будем.
    —  Ну, пошли тогда. А то вон, сколько уже воронья слетелось, — он ткнул пальцем в толпу. — Цирк им устроил.
    Они сели в машину и поехали в райотдел. Народ стал расходиться. Поесть Юркевичу довелось только поздно ночью. Работа такая…
   
   
   
    УРОЛОГ
    Попал как-то я в больницу. Сердечко прихватило. Поставили мне его доктора на место. А чтобы не показалось, дескать, легко отделался, направили и других специалистов проходить.
    Глаза посмотрели, в рот позаглядывали, живот пощупали — всё в норме.
    И вот, уже слегка расслабленный, захожу к урологу.
    Уролог, Хаустов Александр Иванович, из старой плеяды врачей. Он даже чем-то отдаленно напоминал А.П.Чехова. Но здесь современная жизнь ввела свои коррективы: на его носу очки, в руках дымится сигарета. От чеховского остались только философские рассуждения.
    —  Проходи, — говорит он мне, — Александр Витальевич, в смотровую, спускай штанишки, нагибайся да раздвигай ягодицы.
    Иду. По пути успеваю заметить, как добрейший Александр Иванович тушит сигаретку, натягивает на правую руку резиновую перчатку и смазывает указательный палец каким-то кремом.
    Его палец вошёл в меня, как острие кинжала. Не стану описывать все его манипуляции, но именно в эти секунды я понял: «Нет, однополая любовь — это не моё!»
    —  О, — довольно хрипит Александр Иванович, — так у тебя, голубчик, простатит. Гонореей не болел?
    Я сразу вспомнил хирурга, хирурга с большой буквы, полковника Поремского Юрия Борисовича, заместителя начальника кафедры Военно-морской и госпитальной хирургии, человека, не лишённого чувства юмора и безумно любившего жизнь. Он как-то, читая нам, пятикурсникам, лекцию, чтобы разрядить обстановку и разбудить спящих терапевтов, сказал, слегка шепелявя:
    —  Каждый моряк в своей жизни обязан хоть раз переболеть гонореей.
    И служба показала, что данное заболевание стоит далеко не на последнем месте в ряду всех тех, которыми чаще всего страдают моряки…
    —  Придется тебе, Александр Витальевич, походить ко мне с недельку на массажик простаты. Угу? — сказал Хаустов и улыбнулся
    Два сеанса я как-то ещё вытерпел. Но потом появилась такая боль в промежности, что аж ходить стало больно. На третий день я еле приковылял.
    —  Входи, — говорит, — Александр Витальевич. Опаздываешь.
    А сам аж руки от нетерпения потирает.
    —  Нет. Всё, Александр Иванович, больше не дам. Боль такая, что вытерпеть невозможно, — моя физиономия кривится. — Да и походка меняться стала, ягодицами сильно шевелить начал, отчего отдельные особи мужского пола начинают смотреть на меня с похотью, — добавляю, уже улыбаясь.
    —  Ну, смотри, — с сожаленьем отвечает Хаустов. — Не пропадай. А то может, продолжим?
    —  Не-не-не, — машу руками. — Мне легче бутылку поставить, чем ещё раз отважиться на такое.
    —  Ладно. Тогда завтра приходи после трёх. Посидим, поболтаем.
    Не знаю, кто как, а я остался сторонником разнополой любви.
    Да и тяга к женщинам даже как-то усилилась.
   
   
   
    КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА
    Коля Яременко!
    Он к флоту имеет такое же отношение, как я к теории относительности. Но он мой друг.
    А друзей не выбирают.
    Они приходят сами.
    Это как карма. Это жен выбирают. И как их не выбирай, все равно ошибешься. Поэтому жена не может быть другом. Она может быть только рядом.
    Коля! Личность неординарная.
    Любит только себя и женщин. Он — бывший актер. Но после фраз: «Кушать подано» и «Барин приехал» он понял, что Качалов в нём умер не родившись. И хлопнув по-английски дверью, с головой окунулся в бизнес. Здесь Коля оказался и ко времени, и к месту. Заматерел. Оброс солидностью, жирком и сивой шевелюрой.
    И вот, решили мы с ним как-то отдохнуть в Зеленогорском санатории под Санкт-Петербургом.
    Увидев красоты Северной Пальмиры, Яременко обалдел.
    Он весь проникся историей и на отдых тут же положил хер
    Причем сделал это и за меня.
    После завтрака мы неслись на электричку, и… начиналась культурная программа.
    Учитывая то, что шесть лет, а с разными курсами повышения квалификации, то и все восемь, я прожил и проучился в Питере и многое видел, то отдельные моменты мне были просто не интересны.
    Коля же впитывал в себя всё.
    Купив видеокамеру, он успевал только менять плёнку. За сутки мы проходили десятки километров. К концу дня мои ноги гудели, как электрические столбы, и не хотели передвигаться.
    А утром повторялось то же самое.
    Сегодня я решил показать ему центр.
    Мы прошлись по Марсову полю. Постояли у Вечного огня и, не спеша, побрели в Летний сад.
    Яркая малахитовая весенняя листва дышала свежестью.
    Тысячи птиц выводили свой отточенный веками хор. Свежевыкрашенные скамейки отражали утренние лучи солнца, а античные фигуры дремали в этом сказочном раю.
    Чтобы перевести дух, я присел на скамейку у памятника баснописцу Крылову. Легкая нега разлилась в моем измученном теле.
    —  Хорошо-то как, Господи!
    Яременко метался от скульптуры к скульптуре, запечатляя их на плёнку.
    —  Коля, — позвал я. — Иди, посмотри, какой величественный памятник.
    Коля поравнялся со мной.
    Снова зажужжал мотор. И плёнка увековечила баснописца.
    Надо сказать, что перед поездкой в Питер, Коля купил себе серый в полоску шерстяной костюм. Новая рубашка и галстук подчеркивали его природную интеллигентность. А острый нос роднил с Н.В.Гоголем.
    Жизнь без проблем скучна и однообразна. И эти проблемы надо создавать. Иначе преждевременно увянешь.
    —  Коля! Сядь, посиди. Посмотри, какая красотища! — я похлопал по скамейке.
    В приподнятом настроении Яременко плюхнулся рядом и обнял меня.
    —  Ой! — вскрикиваю я. — Скамейка покрашена!!! — и вскакиваю.
    —  Ёбана в рот! — неистово орет Коля (здесь Станиславский просто отдыхает), пугая малолетних детей и их мам, и взлетает над скамейкой. В полёте, он переворачивает брюки, ища на них зелёные отметины от скамейки.
    Я неистово хохочу.
    Приземлившись, он называет меня мудаком и снова погружается в историю.
    Культурная программа продолжается.
   
   
   
    НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА
    Чтобы жизнь не была однообразна, её нужно разнообразно планировать.
    Поезд дремотно стучит колесами, отдаляя нас от Николаева.
    За окнами бушует весна. Ласковое солнышко будит природу и согревает наши черствые души.
    Мы едем в Санкт-Петербург. Я возвращаюсь в юность, а Коля Яременко впервые увидит творения Петра.
    Мы дремлем.
    Дорога, какой бы она ни была длины, всегда утомительна. Поэтому, чтобы ее хоть как-то разнообразить, беру с собой кучу газет и журналов.
    —  Коля! — он вздрагивает. — Хочешь кроссворд поразгадывать?
    —  Давай.
    И я передаю ему журнал «Огонек». Себе оставляю такой же журнал, но вышедший позже. То есть ответы на Колин кроссворд у меня.
    Когда Яременко уходит в себя, то он что-то шепчет пухлыми губами и его гоголевский нос слегка подрагивает. Мысль пытается вылезти наружу, но черепная коробка ее явно не пускает. Шепот слышен отчетливее.
    Вопросы, действительно, очень сложные (уж я-то их до него прочел), и тут на интеллекте не вылезешь. Нужны знания.
    А ответы у меня на руках.
    Раздаётся кряхтение и рефлекторное почесывание промежности.
    Я жду. Терпеливо жду.
    —  Да ну его на хуй. Здесь такие вопросы. Не хочу отгадывать.
    Он бросает журнал на столик.
    —  Подожди, давай вместе. Читай, может, я что-то знаю.
    Коля с недоверием и явным презрением читает вопрос, глядя на меня.
    —  Ну, скажи мне, умник: «Бог Солнца в синтоизме».
    —  Сколько букв? — спрашиваю я для приличия.
    —  Девять.
    —  Девять, — я пытаюсь изобразить умное лицо. — Попробуй «Аматэрасу», через «э».
    Губы Яременко шевелятся. Он дико смотрит на меня.
    Жду следующего вопроса:
    —  Ну, что там дальше?
    —  Шведский физиолог. Шесть букв, третья «а». Посмотрим, как ты в медицине разбираешься.
    —  Я знаю только одного шведа, — четко парирую я. — Гранит.
    Игра в вопросы и ответы длилась не очень долго. Кроссворд был разгадан полностью. Сомнений в моем уме ни у кого не было, даже у меня.
    Коля лежал и шевелил губами. Значит, что-то его заставило задуматься.
    Я же ликовал всем сердцем. Но сказать правды не мог. Ибо не всегда тайна должна родиться с явью. Интерес потускнеет.
   
   
   
   
   
   
   
     
   
   
   
   
   
   
   
   
    ПАУТИНЫ
    МЫСЛЕЙ
   
   
   
   
   
   
   
   
   
    ***
    Не люблю твердых женских губ. Они должны быть мягкими и слегка влажными.
   
    ***
    Не плюй в колодец дважды, достаточно и одного раза.
   
    ***
    Путь длиною в жизнь не должен быть короток.
   
    ***
    Только с годами понимаешь, что самая лучшая женщина не впереди, а глухонемая.
   
    ***
    —  Откуда берутся умные дети?
    —  Да всё оттуда же, откуда и дураки.
   
    ***
    Весь первоначальный интеллект женщины ведет к постели. После нее она, как все.
   
    ***
    Все женщины дуры. Только одни умные, другие глупые.
   
    ***
    Иногда, чтобы прославиться, нужно всего лишь жить в бочке.
   
    ***
    Нельзя всю жизнь ходить в маске Пьеро. Улыбайтесь! Однообразие гнетет и раздражает.
   
   
    ***
    Лучше быть посредственностью или Диогеном?
   
    ***
    Истину нельзя доказать криком.
   
    ***
    Учитесь отличать бьющую энергию от дури.
   
    ***
    Почему уважение к человеку должно соизмеряться с питием алкоголя?
    Банальное предложение:
    —  Давай выпьем.
    —  Я не хочу.
    —  Ты меня не уважаешь?
    Такое могли придумать только русские!
   
    ***
    Что лучше, работать и быть человеком или, ничего не делая, оставаться обезьяной?
   
    ***
    Стон стону рознь.
   
    ***
    Нельзя превращать себя в компьютерного монстра. Человек обязан читать, а не гонять сутками дурака по экрану. Только книга повышает твое внутреннее содержание и делает тебя интересным для других.
   
    ***
    Слово «нет» надо говорить мягко.
   
    ***
    Лучше быть беспорядочной посредственностью, чем порядочной сволочью.
   
    ***
    Никогда не забывайте делать комплименты! Особенно Женщинам! От них иногда, ой как много зависит! И жизнь, и карьера!
    Тебе ничего не стоит это сказать, а ей приятно.
    —  Вера Ивановна! Вы сегодня потрясающе выглядите!
    —  Марина Николаевна! Вам так идет это платье!
    —  Элла Михайловна! У вас чарующие духи! Мимо пройдешь, и сердце бьется чаще.
    —  Милочка! Эта прическа вас делает сказочно красивой!..
    Таких фраз — миллиард.
    И ты всем приятен, и ты всеми востребован.
   
    ***
    Почему дуракам жить легче?
   
    ***
    Жена — это догма или средство общения?
   
    ***
    Лучше плохо учиться или хорошо работать?
   
    ***
    Генная инженерия без аборта и презерватива не обходится.
   
    ***
    Не попробовав — не суди.
   
    ***
    У каждого возраста свой бег времени. В детстве оно движется со скоростью улитки, зато в старости летит пулей.
   
    ***
    Путь длиною в жизнь тернист и разнообразен. И на его дороге тебя всегда сопровождают попутчики. На каждом отрезке они разные. Кто они тебе, друзья или враги, решать самому. Для них ты тоже попутчик. И задача каждого нести вперёд светлое, чистое и доброе. И очень больно, когда это не так.
   
    ***
    В работе, не приносящей денег, нужно находить удовольствие.
   
    ***
    Без штопора трудно вынуть пробку из бутылки… Но можно.
   
    ***
    В больших порциях все приедается. И шашлык, и женщина. Меню надо постоянно обновлять. Но только не женщину на мужчину. Это противоречит естеству природы.
   
    ***
    «Трудно представить…», — поет Михаил Боярский. А вы не представляйте. Не надо. Если ему трудно, то и вам незачем.
   
    ***
    Зло к добру не пристает.
   
    ***
    Одновременный процесс общения и непонимания друг друга присущ только человеку.
   
    ***
    Голова, что помойка! Чего в нее только не бросают.
   
    ***
    Пытающийся казаться умным всегда смешон и вызывает раздражение у окружающих.
   
    ***
    Каждый волен выбрать то, что волен выбрать.
   
    ***
    Как женщину не гладь, все равно против шерсти будет.
   
    ***
    Каждый получает ровно столько, сколько сам отдает другим.
   
   
    С О Д Е Р Ж А Н И Е
   
    КАК ВСЕ ЭТО НАЧИНАЛОСЬ ………………………. 7
    ПОСТУЛАТЫ СЛУЖБЫ………………………………. 10
    ТАК БЫЛО, ЕСТЬ И БУДЕТ 15
    ПОСВЯЩЕНИЕ МЕДИЦИНСКИМ РАБОТНИКАМ 17
    МОЗГ…………………………………………………….. 18
    ГИСТОЛОГИЯ………………………………………….. 20
    ФИЗИКА ………………………………………………... 21
    СЕРЖАНТ СКОБА …………………………………….. 24
    НАКАЗАНИЕ…………………………………………… 25
    ПЛАВАНИЕ …………………………………………….. 28
    ЛОТЕРЕЯ………………………………………………... 29
    ЦПХ ……………………………………………………... 32
    ЮНОШЕСКИЕ ГРЕЗЫ ………………………………... 32
    ЗАЧЕТ НА ЛЬДУ ………………………………………. 33
    САМОВОЛКА ………………………………………….. 34
    ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ФЛОТОМ ………………. 38
    ТУРИСТЫ ……………………………………………… 41
    ВОДОЛАЗНАЯ ПОДГОТОВКА………………………. 43
    ПЕРВЫЕ ШАГИ………………………………………... 44
    ИЗДЕРЖКИ ЗНАНИЙ…………………………………. 45
    ЯБН………………………………………………………. 47
    КАРАУЛ……………………………………………..…… 48
    КАКОВ ВОПРОС, ТАКОВ ОТВЕТ …………………... 49
    НЕПОКОРЕНЫЙ……………………………………….. 49
    СПОРТ… СПОРТ… СПОРТ… ……………………….. 51
    ВЫШКА………………………………………………….. 53
    СУДЬБА ………………………………………………… 54
    РЕНТГЕН ИЛИ ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ ……………... 56
    АКУШЕРСТВО И ГИНЕКОЛОГИЯ …………………. 58
    ОЧЕВИДНОЕ И НЕВЕРОЯТНОЕ ……………………. 60
    ПЕТР — ПЕРВЫЙ ………………………………………. 61
    РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ……………………………………. 65
    ОХОТА …………………………………………………. 67
    ЛИЦО И ЗАДНИЦА ФОРТУНЫ …………………….. 68
    ХИРУРГ-ГУМАНИСТ ……………………………….. 70
    ВРАЧ-ИДЕОЛОГ ……………………………………… 72
    ИСТОРИЯ ПОМНИТ ВСЕ ……………………………. 73
    ШЛЮПОЧНЫЙ ПОХОД ……………………………… 74
    ИЗДЕРЖКИ ЛЮБВИ ………………………………….. 75
    ПЕДЕРАСТ ……………………………………….......... 76
    ЖЕРТВА СЛУЧАЯ …………………………………….. 78
    РАДОСТИ И ГОРЕСТИ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ ……… 79
    ПЕРВЫЕ УРОКИ НА ФЛОТЕ ………………………... 83
    ПЕРВЫЙ ПРОКОЛ ……………………………………. 90
    КАРЬЕРА ………………………………………………. 91
    ПУТИ К СЧАСТЬЮ ………………………………….. 92
    БЛЕСТКИ ЛЕЙТЕНАНТСКОЙ ЖИЗНИ …………….. 95
    БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЙ ……………………………. 97
    ЧЕРНАЯ ПОЛОСА ЖИЗНИ ………………………….. 99
    ГОД НА ГОД… .……………………………………… 104
    ПЛЕНЕНИЕ …………………………………………….. 106
    ФЛОТСКИЕ БОГАТЫРИ ……………………………... 107
    САНИНСТРУКТОР ……………………………………. 110
    МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ …………………………………. 111
    НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ …………………………….. 113
    РАДОСТИ ОБЩЕНИЯ И ВСТРЕЧИ …………………. 114
    ЗВЁЗДНАЯ ДОЛЖНОСТЬ ……………………………. 117
    ПОМЫВКА …………………………………………….. 118
    НАЧАЛО ………………………………………………... 120
    ЖЕРТВА ЛЮБВИ ……………………………………... 121
    ЧЕЛОВЕК СЛОВА …………………………………….. 123
    ВАСЯНОВИЧ …………………………………………... 125
    ОТВЕТНЫЙ УДАР …………………………………….. 127
    БОРЯ МИШИН ………………………………………… 127
    ПРИРОДНАЯ НАХОДЧИВОСТЬ ……………………. 130
    АТОНИЯ………………………………………………… 131
    ТРУСЫ …………………………………………………. 134
    ЛЖЕГЕРОЙ ……………………………………………. 136
    БОЛЬ УТРАТЫ ………………………………………… 138
    ИНИЦИАТИВА ………………………………………... 141
    ПОЖАР …………………………………………………. 143
    СТАРПОМ ……………………………………………… 144
    ЗЕМНЫЕ ЛЮДИ ………………………………………. 146
    ПОДПОЛКОВНИК ……………………………………. 147
    ЕСТЬ …………………………………………………….. 149
    УМЕЛЕЦ ИЛИ СПАСЁННАЯ КАРЬЕРА …………… 150
    КОСЯК …………………………………………………. 152
    ОБЕСПЕЧИВАЮЩАЯ СМЕНА …………………….. 155
    ЯКОРЬ …………………………………………………. 157
    КОРАБЛЯДСКАЯ ЖИЗНЬ ИЛИ ЧЕРНЫЙ ЗАМПОЛИТ…. 159
    УЛЫБКА ИУДЫ ……………………………………….. 163
    МАНДОВОШКИ ………………………………………. 166
    БОЕВОЙ ЛИСТОК……………………………………... 168
    ШТУРМАН ……………………………………………. 172
    ХВОРОБА ………………………………………………. 174
    ИСКОПАЕМЫЕ ………………………………………... 175
    ПОКЛОННИК БАХУСА ………………………………. 176
    …А ФЛОТ НЕ ОПОЗОРИМ .………………………….. 178
    А ГДЕ ПАПА? ………………………………………….. 179
    ДОБРОТА ХУЖЕ ВОРОВСТВА ……………………... 180
    АЛХИМИКИ ДРУЖБЫ ………………………………. 183
    ОРЕЛ И РЕШКА ……………………………………… 184
    ЖИЗНЬ В ПАРАДОКСАХ И РЕАЛИЯХ ………….. 186
    КРОВАВАЯ КАРЬЕРА ……………………………….. 188
    ТРАГИК ………………………………………………… 190
    РЕЗЬБА ПО ДУБУ …………………………………….. 192
    БОИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ ……………………….. 193
    АЛЕКСАНДР-ВТОРОЙ ……………………………….. 194
    МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ ………………………………. 198
    ВОПРОС НА ЗАСЫПКУ ……………………………... 201
    МНОГОРУКИЙ ИСКУСИТЕЛЬ ……………………… 201
    ЗАКОН НЬЮТОНА ……………………………………. 202
    ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОРЫВ………………….. 203
    НЕДООЦЕНЕННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ ……………… 205
    БИНОКЛЬ ………………………………………………. 206
    БУМАЖНЫЕ ВОИНЫ ………………………………… 209
    «РЫБА» ………………………………………………… 214
    СЕКС И ФЛОТ………………………………………….. 217
    ЧУВСТВА, ВЫРАЖЕННЫЕ ПОТОМ И КРОВЬЮ… 220
    ЭЛЕКТРОТРАВМА ……………………………………. 224
    ПЕРЕВАЛОЧНАЯ СТАНЦИЯ ……………………….. 227
    МАРАТ БЛИНОВ ……………………………………... 228
    «ГОДКИ» ……………………………………………….. 229
    МЕЧТЫ ИДЕОЛОГОВ ……………………………….. 231
    СХОД …………………………………………………… 233
    ОТВЕРТКА …………………………………………….. 236
    РЕЛИКВИЯ …………………………………………….. 237
    УНИКАЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ ………………………… 245
    ЗИГЗАГИ СЛУЖБЫ ………………………………….. 247
    ФИСКАЛ ……………………………………………….. 249
    НЕУДОВЛЕТВОРЁННЫЕ ПОТРЕБНОСТИ ………... 252
    ЛЕВОМИЦЕТИН……………………………………….. 253
    ВРАГ НАРОДА ………………………………………… 255
    ЛЮБИМЕЦ ПРЕССЫ………………………………….. 257
    «ЭТАЛОН» ……………………………………………... 261
    ЗНАЙ И ЛЮБИ СВОЙ КОРАБЛЬ ……………………. 263
    «БРАВЫЙ» ……………………………………………... 264
    СБОР — ПОХОД ………………………………………... 268
    «ПАРФЮМ» ……………………………………………. 270
    КОМБРИГ ШЕПЕЛЕВ ………………………………… 271
    ОФИЦЕРСКИЕ ЖЕНЫ………………………………… 272
    ОПЫТ И МАСТЕРСТВО ……………………………… 274
    СОВЕТЧИК …………………………………………….. 275
    ПАСЫНОК ФОРТУНЫ ……………………………….. 276
    МУКИ ПОЗНАНИЯ …………………………………… 279
    О БОГАХ ФЛОТА ……………………………………... 280
    ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ ………………………………….. 280
    БЛАГОЙ ПОРЫВ ……………………………………… 282
    ВОЕННАЯ СМЕКАЛКА ………………………………. 284
    «ИНДЕЙЦЫ» …………………………………………... 285
    ПЕТРУША ……………………………………………… 287
    ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ КАРЬЕРЫ ………………………. 290
    БЕЗ СЛОВ ………………………………………………. 292
    ЖИЗНЬ, КАК ОНА ЕСТЬ……………………………… 294
    ШТАБНЫЕ ВОЙНЫ …………………..………………. 295
    СТРОЕВАЯ ПОДГОТОВКА ………………………….. 298
    РОСТ ПАРТИЙНЫХ РЯДОВ ………………………… 300
    МАРЬЯНКО ……………………………………………. 303
    УГОРЕВШИЕ…………………………………………… 304
    ТОНЗИЛЭКТОМИЯ……………………………………. 305
    ШУТКА, ИСКУПЛЕННАЯ “ШИЛОМ” ……………... 306
    ШИЗОИД ……………...………………………………... 308
    ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК ...…………………………. 310
    ПОЛЯРНОСТИ СЛУЖБЫ ……………………………. 312
    КОМАНДНО-ШТАБНОЕ УЧЕНЬЕ ИЛИ ВАС ВЫЗЫВАЕТ 43-Й .. 312
    ИНСТРУКТОР ПОЛИТОТДЕЛА …………………….. 314
    НЕТЛЕННЫЙ ЗАКОН БЫТИЯ ………………………. 316
    ОБОЮДНАЯ ЛЮБОВЬ …….…………………………. 317
    САМОУБИВЕЦ………………………………………… 318
    ЗОЛОТЫЕ ЯБЛОКИ …………………………………... 319
    МУСОР …………………………………………………. 321
    БОГАТЫРЬ …………………………………………….. 321
    СЛУЖБА — НЕ ИГРЫ В ВОЙНУ …………………….. 323
    ПРАЗДНИК …………………………………………….. 323
    ЯМА …………………………………………………….. 324
    ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ ЗНАНИЙ ……………………….. 325
    УЧИТЕЛЮ ……………………………………………... 328
    РАССКАЗЫ СТАРОГО МОРЯКА 331
    ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ ……………………………….. 333
    МОЙ ДОМ — МОЙ КОРАБЛЬ ………………………… 334
    ПРИОБРЕТЕНИЕ ОПЫТА ……………………………. 335
    СДЕЛКА………………………………………………… 336
    ТАТАРСКАЯ ЛЮБОВЬ ………………………………. 337
    РАБЫ ГОЛОВКИ ……………………………………… 339
    ОПОВЕЩЁНИЕ ……………………………………….. 340
    БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЙ ……………………………. 341
    ГОРЬКАЯ ПРАВДА …………………………………… 344
    НЕСОСТОЯВШАЯСЯ СВАДЬБА ……………………. 345
    ХЛЕБОПЁК ……………………………………………. 348
    СТАТИСТ-НЕУДАЧНИК……………………………… 349
    ЗЕЛЁНКА ………………………………………………. 350
    НЕОЖИДАННОЕ ПРОЗРЕНИЕ………………………. 351
    ТРАДИЦИЯ …………………………………………….. 353
    РИТУАЛ ………………………………………………... 354
    БАЗАРНОЕ РАДИО …………………………………... 355
    СОЛДАТСКИЙ ТЕРРОР ……………………………… 355
    ЗАТЯЖНОЕ ДМБ ……………………………………… 357
    ОТПУСК В ДИСБАТ ………………………………….. 358
    ЗЛАЯ ШУТКА …………………………………………. 358
    ЗОЛОТОЕ ПЕРО ФОРТУНЫ …………………………. 360
    ПЕРЛЫ СОЛДАТСКОГО БЫТИЯ 361
    СОЛДАТСКОЕ «ТОВАРИЩЕСТВО» ……………….. 363
    ВОДЯНОЙ ……………………………………………… 364
    ХОДЯЧЕЕ ЧП ………………………………………….. 367
    ПЛАЧЕВНАЯ ИНИЦИАТИВА ………………………. 369
    ЗАПРЕЩЁННЫЙ ПРИЁМ ………..………………….. 372
    КАРАУЛ ………………………………………………... 374
    ЖИВОТНОЕ ……………………………………………. 375
    СЛУЖАКА ……………………………………………... 376
    СМЕКАЛКА ……………………………………………. 377
    ТОРЖЕСТВО …………………………………………... 379
    ПРАПОРЩИК ………………………………………….. 382
    ГИБРИД ………………………………………………… 383
    ЛЕСНИК ………………………………………………... 384
    ГОРЬКОЕ ПОХМЕЛЬЕ ………………………………... 387
    СЛУЖБА — НЕ МЁД ИЛИ ИНИЦИАТИВА НАКАЗУЕМА .. 388
    ЖИЗНЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ………………… 390
    ЧЛЕНОВРЕДИТЕЛИ ………………………………….. 392
    КОЛОРИТ ………………………………………………. 393
    ЗАПЯТНАННАЯ РЕПУТАЦИЯ .……………………... 395
    ГЕРОИ ОТЧИЗНЫ …………………………………….. 396
    РАСОВЫЕ ПРЕДРАССУДКИ ………………………. 397
    НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО …………. 400
    ЭКЗАМЕН ……………………………………………… 402
    ЛЫЖНЫЙ КРОСС …………………………………….. 406
    РАЗНЫЕ ДОРОГИ ОДНОГО ПУТИ ……………….. 408
    ОКОНЧИЛАСЬ ВОЙНА …...………………………….. 412
    ПОТОМУ ЧТО СОЛДАТ! …………………………….. 413
    ...И ДРУГОЕ 415
    КАК Я СТАЛ ПИОНЕРОМ……………………………. 417
    ПРОПУЩЕННОЕ ТОРЖЕСТВО ……………………... 418
    НЕИСПОВЕДИМЫЕ ПУТИ-ДОРОГИ ………………. 419
    ПРЕВРАТНОСТИ ОТДЫХА …………………………. 422
    ПОЗДНИЙ ЗВОНОК …………………………………... 424
    РАЗРЫВ ………………………………………………… 424
    НЕЗНАКОМКА ………………………………………… 425
    ЭПОХА ПЕРЕМЕН ……………………………………. 427
    ПЬЯНАЯ РЫБАЛКА …………………………………... 428
    РАБОТА ТАКАЯ ………………………………………. 430
    УРОЛОГ ………………………………………………… 431
    КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА………………………... 433
    НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА ………………………….. 436
    ПАУТИНЫ МЫСЛЕЙ 439
   
     
   
     

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

21.10.2020
Папа Римский выступил за законные однополые браки
Представителей ЛГБТ-сообщества Папа Франциск назвал «детьми Божьими», которые также «имеют право на семью».
21.10.2020
На дне озера в Турции нашли старинную церковь
На дне озера Гага, на глубине 15 метров, обнаружили развалины древней церкви.
18.10.2020
75% всех студентов пострадали от коронавируса
В отчете говорится, что 90% студентов опасаются, что их перспективы трудоустройства сильно ухудшились из-за пандемии.
15.10.2020
Книгу о Гарри Поттере продали за 77 тысяч долларов
Первое издание «Гарри Поттера» продано за 77 тысяч $
13.10.2020
Далай-лама: Пандемия COVID-19 - следствие накопленной кармы
Далай-лама назвал пандемию коронавируса следствием накопленной кармы
13.10.2020
В Иерусалиме найдена древняя гирька периода Первого Храма
Гирька, соответствующая известной единице измерения в два шекалима, была найдена во время просеивания земляных насыпей.