Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 4856 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2011-04-17
редактор: Ведаслава


Осенний донжуан | Наталия Гуревич | Классика | Проза |
версия для печати


Осенний донжуан
Наталия Гуревич

Из дневника Полины ***
    О доне Жуане писали многие. Все, кому не лень. Мне как раз лень. Но очень хочется. Противоречия здесь никакого нет. Хочется иметь написанную книгу, чтобы пошуршать пахучими страницами, почувствовать на руке ее тяжесть, погладить пальцем корешок. А писать — лень. Где же здесь противоречие?
    Удивительно другое: как умудрились все эти люди столько всего написать об одном персонаже? За пятьсот лет его существования создано такое количество пьес, романов, повестей, стихов и поэм, что впору говорить о самостоятельном жанре.
    Или даже о метажанре. Потому что дон Жуан давно гуляет, где ему вздумается под какими хочет именами. Разве Вронский — не дон Жуан? Так что следует к сотням произведений о доне Жуане прибавить тысячи о нем же, только под другими именами.
    Секрет популярности дона Жуана прост. Главный интерес человека после него самого — отношения полов. Дон Жуан — это воплощение темы. Веками он вбирал опыт человечества и превратился в многогранный эталон, который каждой гранью — эксперт и совершенство. Любой, кого занимают вопросы пола, неминуемо обратится к дону Жуану, хотя бы и не назовет его так. Любое произведение, посвященное отношению полов, может называться — донжуан.
    «Анна Каренина» — донжуан. И «Темные аллеи» — донжуан. А вот Достоевский донжуанов не писал, несмотря на бесконечные всполохи любовного огня в его романах... Впрочем, выяснить и научно обосновать границы метажанра донжуан еще только предстоит, сейчас одни лишь догадки.
    Когда-нибудь потом, когда моя диссертация триумфально пройдет по миру, под заголовками книг будет значится: «донжуан в стихах», «донжуан-эпопея», «драматический донжуан»... Красиво...
   
    Вряд ли это всерьез, вряд ли увенчается словом «конец», вожделенным мною и миллионом-другим прочих графоманов, но... Посетуем же на нездоровье нации и, утопив чайную ложку в сгущенном молоке, начнем безо всякой помощи.
   
    Глава 1.
    Добропорядочное общество
   
    Сентябрь радовал. Так бывает — только началось и уже радует. С сентябрем это вообще бывает постоянно. Духота отступила. Листья, немного пожелтевшие от жары в августе, умиротворенно зашуршали в кронах, принимая свет остывающего солнца. Как и люди, они знали точно, что зима не за горами, но, ободренные теплой и сухой погодой, надеялись на лучшее, предполагая, что, может быть, хоть в этом году им удастся избежать красивого падения и разлуки. Как и листья, люди очнулись от душного морока и стали наверстывать то, чему обычно мешает отпускное бытие лета, — люди начали искать встреч со старыми друзьями.
    И вот, в первую субботу осени Кате и Володе (Варягу) Задонским удалось собрать в своем ухоженном саду сразу шестерых давних знакомцев, самую что ни на есть родню по юности. Пришли:
    Полина, ведущая бумажный дневник с незапамятных времен.
    Даша, она же Чуча, негласная первая леди.
    Алена, финансовый директор и несчастная баба.
    Левушка, главный теоретик.
    Доктор Глеб, осчастлививший всех тем, что стал хирургом.
    Нелюбов, человек, которому всегда все прощалось.
    Сначала все долго удивлялись, как это они все-таки сподобились наконец встретиться таким развернутым составом. Немало тостов было произнесено в знак признательности хозяевам дома — Варягам, как их называли с незапамятных времен. Но потом общие темы увяли, и люди разбрелись по группкам. Даша (но здесь — Чуча, и никак иначе) шушукалась с Аленой. Они сидели за столом голова к голове, и слышны были междометные вскрикивания Чучи время от времени. У мангала Варяг, хозяин дома, сдвинув брови спорил о чем-то с Нелюбовым. Варяг говорил, плавно размахивая пластиковой бутылкой с водой, а Нелюбов улыбался, держал у груди стакан и бросал в Варяга реплики, как сухие сучья в разгорающийся костер. Подле них стоял Доктор Глеб — он следил, чтобы спорщики не забывали о шашлыке. Полина только что закончила гуманитарно-приятную беседу с Левушкой и нежилась в собственном благодушии, прислонив голову к плечу Кати. Тянуло дымком от шашлычка, и каждый испытывал хмельное блаженство, состояние, гораздо более редкое, нежели просто хмельное.
    — Други мои! — сказал Левушка, поднимая стопку и таким образом привлекая внимание общественности. — Нашей Полине в голову пришла, как ни странно… мня…мня… мысль: написать диссертацию про дона Жуана. Все мы отлично помним, что размашистые мысли приходили к Полине и раньше. Кто не читал неоконченной трагедии для Мандарина, Гамадрила и Архимандрита...
    — Да-да! — воскликнул Нелюбов. — Я обрыдался в том месте, где про любовь!
    — А кто не помнит замечательной, но опять-таки незаконченной, повести о перманентном сотворении мира?
    Перманентном? — переспросила Чуча. — Эту я что-то не припомню...
    — Ну ка-ак же! — придирчиво осматривая свои ногти, протянула Алена. — Левушка имеет в виду повесть про того сумасшедшего писателя, больного агорафобией и мечтающего о ските в степи.
    — Ах, эту! Левушка всегда этак вывернет все… Но мне больше понравился незаконченный ужастик про борца со сновидцами.
    — Еще бы, — усмехнулся Варяг, — там столько брутального люда.
    — Брутальность, безусловно, притягательна, однако я уже тогда была не в том возрасте, чтобы оценивать литературное произведение с позиции «а достаточно ли сексуален главный герой?».
    — Не скажи, вполне человечья позиция, чистая, без примеси зашоренного интеллекта, — заметил Доктор Глеб.
    Чуча выпрямила спину и подалась вперед.
    — С твоими неофрейдистскими выкладками мы уже ознакомились, когда Полина зачитывала нам зарисовки про картины Дрезденской галереи, и я тебе тогда же все ответила.
    — Брэк, господа, брэк! — сказал Левушка. — Сейчас не об этом. У нас еще будет возможность поломать копья о различные теории. Я предлагаю взять над Полиной шефство и обеспечить счастливое завершение хотя бы одному ее проекту, а именно — диссертации. Сама она, как мы все могли убедиться, не в состоянии справиться с собственными безалаберностью и пофигизмом…
    — … которыми мы все страдаем в равной степени… — заметил Нелюбов.
    — Нет, все-таки в разных степенях, — отмежевалась Алена.
    — Вы аналитик, вам виднее, — угодливо согласился Нелюбов.
    — Так что там с Полининой безалаберностью? — встрепенулась Чуча, вынырнув из задумчивости, в которую было погрузилась из-за несостоявшейся перепалки с Глебом.
     — С Полининой безалаберностью все в порядке, — ответил Варяг, — поэтому Левушка предлагает взять ее под крыло коллективного разума и заставить написать диссер. Но что конкретно ты предлагаешь?
    — Я предлагаю собираться у Полины, скажем, раз в две недели… ну, или в три… заслушивать ее тезисные отчеты о проделанной работе, обсуждать вместе различные аспекты темы, а аспектов, насколько я понимаю, тут до фига. Тем самым мы убиваем множество зайцев: контролируем и стимулируем процесс написания диссертации, не даем сохнуть собственным мозгам… наконец, чаще встречаемся.
    — О. Я хочу встречаться чаще! — сказал Нелюбов.
    — А диссертацию писать не хочешь? — мгновенно вцепилась Чуча. — Лично мне идея Левушки нравится. Но только в том случае, если Доктор тоже поддержит — очень хочется сделать из этого фрейдиста решето.
    — Я не фрейдист, — ответил Глеб, — но я поддерживаю. Ты собираешься делать из меня решето в буквальном смысле?
    — В фигуральном! Я собираюсь дискуссивно развенчать и уничтожить тебя как носителя чуждых идей.
    — Я диссертацию писать тоже не хочу, — сказал Варяг. — Но потрындеть со всеми вместе — это завсегда удовольствие. Тем более, что Чуча обещает такой интеллектуальный движняк. Только небольшая поправочка. Давай-ка встречаться у нас, здесь. Катюша будет рада организовывать антураж для заседаний.
    — Словом, — резюмировала Алена, — хочет этого Полина или нет, бригада Интел-тимуровцев собирается у варягов раз в три недели и, нравится это Полине или нет, помогает в меру сил. Явка строго обязательна. Левушка, ты молодец.
    Все (и Полина) согласились, что он, действительно, молодец.
   
    Левушку вообще ценили весьма высоко — за годы существования общества он неоднократно демонстрировал ум, честь и совесть. Более того, с годами уважение к нему лишь росло, ибо поступки, ранее не вызывавшие понимания и одобрения, по прошествии лет переосмыслялись, переоценивались и также зачислялись в актив.
    Например, Левушка прежде других оставил попытки доказать всему миру свою неподражаемость, переосмысливая чужую гениальность. Он встал с заваленного книгами дивана и отправился избавлять людей от проблем с электричеством, сменив должность нештатного гуманиста и мыслителя на должность штатного электрика при ЖЭКе.
    Общество, состоявшее тогда из студентов, озабоченных чем угодно, кроме заработков, было шокировано подобной социальной добропорядочностью. Не успело оно справиться с первым шоком, как Левушка преподнес второй.
    На его диване не всегда валялись одни только книги. У Левушки светлые — от слова «свет» — глаза, пушистые темные ресницы, русые кудри до плеч и сложение древнегреческого атлета. Он охотно отзывался на призывные взгляды, — таких взглядов бросалось ему множество. Однажды, пару месяцев спустя после того, как он обзавелся трудовой книжкой, ветер страсти занес к нему в постель темноволосую Галю. Когда первый порыв этого ветра утих, на несвежих простынях появились недвусмысленные красные пятна. Галя не захотела отнестись к потере девственности с легкостью, как тогда в обществе было принято. Она поклялась Левушке в вечной любви, убедила его, что он также любит ее, и пообещала прекрасную семейную жизнь. Левушка не стал ломаться, все признал и через месяц женился. А Галя стала с высокомерием поглядывать на прочих дам, не сумевших превратить своих первых мужчин в первых мужей. В том, что все этого хотят, Галя никогда не сомневалась.
    В обществе же добропорядочным тогда считалось стремление к абсолютной свободе, поэтому поступок Левушки восприняли с горечью.
    — Вчера вечером заходил к Левушке, — повествовал Варяг. — Он в трениках ковырял старый радиоприемник, Галка в халате жарила котлеты. Она ему: «Лёв, там в туалете бачок что-то течет, ты б посмотрел». Он ей: «Обязательно, солнышко… Ты, кстати, не видела пассатижей? Куда-то я их задевал». А она: «Ах, посмотри, в тумбочке для обуви… Ах нет, я сама посмотрю!». И тапочками — шварк-шварк-шварк — в прихожую. Там чего-то шурш-шурш и — шварк-шварк-шварк обратно. Самодовольно: «Вот твои пассатижи, милый! Ой, чуть котлеты не подгорели!..». Выдержал я этого диалога пятнадцать минут и ушел.
    — Ужас! — сказали все.
    Кое-кто пытался его спасти, и добропорядочность Левушки как мужа неоднократно подвергалась испытаниям — чаще всего со стороны Чучи.
    Потрясающая собственница, Чуча имела строгую уверенность: если мужчина однажды ночевал в ее постели, значит, он до конца жизни сохранит к ней, Чуче, трогательную привязанность. Поэтому ко всем мужчинам она обращалась слегка снисходительно — к одним, потому что они уже ночевали у нее, к другим, потому что они потенциально были способны на это.
    Левушку она не то чтобы сильно выделяла из массы остальных, но он был первым, кто ночевал в ее постели, всегда был с ней ласков и безотказен, — стало быть, сам отчасти виноват в том, что Чуча подсознательно оформила его себе в пожизненную аренду. Когда на арендованной территории поселился кто-то другой, Чуча, понятно, как человек нежадный восприняла это субарендой, которая никоем образом не лишает арендатора права пользоваться время от времени (а точнее, когда заблагорассудится) этой площадью тоже. И для нее стало большим (чрезвычайно неприятным) сюрпризом открытие, что площадь — это, оказывается, никакая не площадь, а самый что ни на есть настоящий хозяин жилья. И никакой аренды он ей, Чуче, не давал. И тот другой (другая), а вовсе не Чуча, им теперь воспринимается как равноправный совладелец дома.
    Она просто взбесилась, и если когда-либо выражение «не давать прохода» имело зримое жизненное воплощение, то это был тот самый случай. Нет, грубого домогательства и вульгарного обольщения Чуча допустить не могла. После первого же раза, когда Левушка не откликнулся на ее призывный взгляд, Чуча выказала себя истинной леди. Она, характерно-снисходительно улыбаясь, потрепала Левушку по затылку, рассказала ему какие невозможные они друзья, как много их объединяет и как замечательно интересна последняя Левушкина мысль относительно духовного дворянства. Левушка и поверил. Отчего же было ему не поверить, если однажды Чуча тащила его на себе, а была зима, и Левушке только что разбили голову после некоего двустороннего диалога; и Чуча промывала, бинтовала, подавала лекарства, приносила поесть? Как же было не поверить, если не однажды, прислонившись к завешенной потертым ковром стене, выставив в свет рыжего абажура свои прекрасные голые груди, пуская в потолок дым и рассеянно поглаживая Левушку по коленке, Чуча слушала очередную его теорию свободного духа, согласно кивала и вставляла порой очень дельные дополнения?
    Левушка поверил и без всякого внутреннего смущения приходил к Чуче на вечеринки, которые она стала устраивать с пугающей регулярностью. Иногда Галя приходила с ним, иногда Чуче удавалось залучить Левушку одного. Но даже и в первом случае он уделял больше внимания Чуче, чем своей жене. И даже во втором случае он никак не демонстрировал готовность и желание нарушить супружескую верность.
    Галя смотрела на все это королевой, — и у нее великолепно получалось: восемь лет балетной школы крайне эффективно влияют на осанку. Сначала поза королевского безразличия была продиктована вполне законным беспокойством: у Чучи только нэйм смешной и нелепый, а изгибы тела — соблазнительные, формы — рельефные, очи с поволокой, волосы по плечам волнами и так далее, и так далее, полный комплект прелестей. По прошествии времени и пришествии понимания, что Левушка на все эти прелести не ведется, королевская поза приняла иной смысл: дескать, дура ты, дура, куда ж со свиным рылом да в калашный-то ряд…
    И Чуча, уловив этот оскорбительный для себя смысл, а главное, признав бесплодность своих усилий, отступилась, отползла в нору, свернулась калачиком, задепрессовала. Утешать ее приходили знакомые и незнакомые, в основном мужчины. Через пару месяцев она вернулась в мир, в восемь раз активнее, чем прежде. Организовала один за другим два фестиваля («Зарок нашего рока» и «Картинки акварелью вниз головой»). Устроилась работать в частную лавочку с имперским заголовком «Правовая помощь населению России» (помощником-консультантом), в журнал «Новая женщина» (новой женщиной-автором) и еще в вечерний клуб «Ура физкультуре!» (бодрым ура-администратором). Пять раз за месяц она вывезла все общество в леса, заставив всех, включая Левушку, играть в футбол — это в январе-то… Словом, проявляла чудеса активности. Месяцев через семь после выхода из подполья Чуча родила хорошенького мальчика. Назвала Левушкой — всем назло. Потому что за время беременности не стихающие пересуды: «кто да что, да не может быть!» достали ее чрезвычайно. Дамы пожимали плечами. Но Чуча оказалась удивительно добропорядочна в отношении детей. Никто даже и не ожидал от нее…
    Особенно не ожидала Алена, которую Чуча лично четыре раза сопровождала на аборт.
    Алена и Чуча были ближайшими подругами. Алена единственная из общества знала, от кого забеременела Чуча, и именно поэтому она была уверена, что ей тоже выпадет сопровождать Чучу в известное заведение по известной надобности.
    — Чего ты, собственно, ожидаешь? — спросила Алена, когда у Чучи минула восьмая неделя.
    — Родов, — ответила Чуча.
    Тогда-то совершенно для Лены неожиданно и выяснилось, что, оказывается, Чуча — горячая противница абортов вообще, и абортов от любимого мужчины — в частности. Алена, которая беременела исключительно от любимых мужчин, неделю с Чучей не разговаривала. Но потом как-то Нелюбов зашел к ней одолжить денег, узнал про конфликт и единым мановением руки все уладил.
    Кстати, одалживались у Алены многие, постоянно, на протяжении всей истории существования общества. В вопросе денег Алена всегда была исключительно добропорядочна: она их имела. Сначала это радовало: когда начинался сбор средств в пользу недопивающих детей среднерусской полосы, и выяснялось, что мероприятие под угрозой срыва из-за элементарной нехватки у этих недопивающих детей денег, Алена всякий раз извлекала из заветного кармашка недостающую сумму со словами: «Вот у меня тут осталось немного…». Когда через несколько часов история повторялась, — она повторялась в точности, кармашек, правда, мог быть другой, но слова звучали определенно те же самые.
    Потом вечное денежное милосердие Алены стало раздражать общественность. С новой силой зазвучали разговоры об абсолютной свободе и главной ее составляющей — свободе от всего материального. Алену стали избегать, а однажды даже выставили из компании, — это случилось в новогоднюю ночь, а поэтому было особенно обидно.
    Со временем максимализм неприятия материальных благ сменился пониманием, что материальные блага сами по себе — не зло. Наоборот, это тепло, приятно и удобно. Хотеть, чтобы было тепло, приятно и удобно, — естественно. Стало быть, тот, кто этого хочет, — никакое не чудовище, а просто homo natura. А если этот homo сумел реализовать свое желание, то он не только natura, но и sapiens, достойный уважения. Этот нехитрый силлогизм применили к Алене, которая на тот момент уже начала делать свою стремительную карьеру финансового аналитика, — применили и простили. Тут опять пригодился Нелюбов, который денежным милосердием Алены не только никогда не раздражался, но продолжал пользоваться и во времена остракизма. Даже когда у Алены появился Павел — и тогда продолжал. Хотя спать с ней перестал и намеков никаких не делал. Но если бы он и дальше состоял в алениных любовниках, вряд ли Павел мог ненавидеть его больше.
    Павел, видите ли, был еврей в восемьдесят восьмом поколении — и еврей презанятный. Еврейство было его религией и смыслом жизни, именно еврейство, не иудаизм, ни что другое.
    Анекдотам о еврейской бережливости он соответствовал как будто нарочно. Он отчаянно настаивал на том, чтобы стебельки петрушки тоже обязательно использовались бы в еду (если для салата общипали листья, то стебельки вполне сгодятся в суп), — и пучок стебельков трогательно лежал в уголке холодильника, пока Алена украдкой не использовала его как мусор для мусорного ведра.
    А как Павел извлекал купюры из кошелька — эта драматическая миниатюра способна была украсить сцену любого столичного театра. Казалось бы, ничего особенного не происходило, но в каждом движении сквозили ленца, снисходительность и откровенное нежелание расстаться со своим. Он размеренно доставал потертый кожаный бумажник, распахивал его — затем делал паузу с зависшей в воздухе, над бумажником, рукой. Шевелил и потирал пальцами, будто разогревая перед тяжкой работой, запускал их в бумажник и некоторое время держал там без движения, лишь помедлив достаточно, так, чтобы все прочувствовали ответственность момента, он с какой-то пружинистой оттяжкой, вынимал денежку. Надо отдать ему должное — такого серьезного отношения удостаивались не только свои деньги (которых, кстати, Павел в какой-то невразумительной конторе по продажам чего-то невразумительного зарабатывал мало), но и чужие. Одним словом, чаще всего в его бумажнике обретались аленины деньги. И каково-то ему было слышать:
    — Солнышко, отдай Нелюбову тысячи полторы, он потом вернет.
    Тем более, что Павел знал: не вернет, не было еще такого случая, чтобы Нелюбов долги деньгами отдавал. А потом Нелюбов занялся народной дипломатией, восстанавливая разорванные связи, в результате чего на квартире Алены стало время от времени людно, и число заемщиков увеличилось. Тогда Павел окончательно записал Нелюбова в палестинские арабы. Едва тот появлялся, Павел занимал доминирующее в комнате кресло и оттуда вел боевые действия, снабжая ехидными комментариями почти любую Нелюбовскую реплику.
    — За меня сейчас две компании дерутся, — говорил Нелюбов. — Вот не знаю, идти арт-директором в ночной клуб или коммерческим в торговое представительство…
    — Нууу, это мелко. Соглашайся только на позицию генерального. Я слышал, на складе вторсырья освободилась вакансия генерального приемщика стеклотары. Думаю, ты справишься — с твоим-то опытом.
    При том, что Нелюбов вышел на тропу, ведущую к финансовой независимости, чуть ли не последним, опыт у него за несколько лет и в самом деле накопился богатый — от уличного торговца картошкой до руководителя филиала столичного модельного агентства. Дольше полугода он нигде не задерживался — уже в первый месяц приходило понимание, что кругом одни идиоты, второй месяц неопровержимо это доказывал, а последующие (два, три, четыре) формировали сознание о невозможности работать в таком окружении. Иногда все три этапа успевали обернуться и в две недели.
    К моменту очередного трудо-разочарования, как правило, появлялся новый знакомый-фаворит, о котором Нелюбов был самого высокого мнения (вот он — не то, что они!) и который считал Нелюбова единственным человеком, способным поднять его бизнес на небывалую высоту. Причем всеми, кроме Нелюбова, было замечено, что лишь бизнесы, особенно нуждающиеся в подъеме, раскрывали Нелюбову свои объятия. Стабильные предприятия относились к нему как-то прохладнее. Только однажды он прибился к брегу действительно солидной фирмы (очень даже международной), но уже через месяц они расстались, и кто кого бросил — осталось загадкой. Равно как осталась загадкой для общества и сумма казенных денег, нечаянно позаимствованная там Нелюбовым. Сумму солидной фирме вернул его новый наниматель, который, конечно же, не преминул появиться.
    Все похождения Нелюбова быстро становились известны — во-первых, потому что он сам был нежаден и охотно о них рассказывал любому, кто подвернулся, а во-вторых, те, кому он о них рассказывал, тоже не жадничали и удовлетворенно делились с другими.
    Для Павла эти истории служили доказательством несовместимости Нелюбова с добропорядочным обществом, и он, когда только мог, намекал на необходимость избавить круг избранных от подобного персонажа.
    К счастью для Нелюбова, Павел не был тем человеком, к которому хоть сколько-нибудь прислушивались — в обществе его дружно не любили. Даже Алена относилась к возлюбленному без особого почитания: она не считала его умным или же наделенным вообще каким-либо ценным достоинством, кроме одного — его чувства к ней.
    За годы неудачных попыток обрести любящего мужчину в Алене развилась тоскливая уверенность в том, что такого мужчину природа для нее почему-то не создала. При том, что каждого любовника она окружала неподражаемой нежной заботой, и ее чувство постоянно находилось в состоянии прибоя, окатывая объект волнами любви, не только ответной реакции не возникало, — объект вообще оставался брегом для ее волн чаще всего самое непродолжительное время.
    И вот, когда Алена уже повесила над кроватью собственноручно нарисованный тушью плакат с цитатой из Жана Ростана, то ли биолога, то ли писателя: «Быть взрослым — значит быть одиноким», — на нее неожиданно свалился Павел. То есть как свалился — она подцепила его на вечеринке, где напилась, не будучи в силах трезво созерцать незамутненное счастье одного своего бывшего мужчины с другой.
    Опрокинув последнюю, смертельную, стопку, Алена смелым взором обвела присутствующих мужчин и ей первый раз в жизни повезло. Обычно тот, к кому она обращалась сначала, более-менее грубо отправлял ее искать приключений в другом месте. А тут — Павел. Он не только не возразил против общества домогающейся пьяной женщины, он проводил эту женщину домой, дал ей секса, сколько она хотела (даже чуть больше), утром приготовил завтрак, смешно рассказал два-три анекдота, до вечера был нежен и легко возбудим… Ну и пусть это очередной секс-эпизод, пусть будет просто приятно, решила Алена и расслабилась. Расслабилась до такой степени, что когда Павел начал собираться уходить, она даже не приподнялась на кровати, пробормотав лишь: «Ты же сам выход найдешь, да?». На что он ответил, что перед тем, как начать искать выход, он хотел бы записать номер ее телефона — чтобы позвонить завтра же… И вообще, он бы даже не подумал искать выход, если бы не пара срочных дел дома. Алена мысленно пожала плечами (и даже хмыкнула про себя: знаем мы, как вы позвоните завтра, ну и черт бы с вами), назвала цифры и, радуясь своему спокойствию, приготовилась забыть об этом безмятежном дне.
    Первый шок она испытала, когда на следующий день Павел действительно позвонил и рассказал, как ему хочется ее видеть, слышать и осязать. А дальше последовали удар за ударом. На третий день Павел заявил, что у него такого никогда не было, и он по этому поводу чувствует себя всемогущим (Алена отмечала, что по крайней мере в постели это еще как заметно). На пятый день он признался в любви и сделал предложение. На седьмой день повел знакомиться с мамой — с мамой Алену еще никогда не знакомили (с еврейской мамой подавно), и она во время знакомства находилась в предобморочном состоянии. Но обошлось, мама, хотя и поджала губы, но в общем одобрила — особенно после того, как выяснила место алениной работы и ее карьерные планы.
    В лучах влюбленного взгляда, который постоянно был обращен на нее, Алена постепенно отогрелась и справилась с шоком. Она перестала экспериментировать с диетами, сложила всю декоративную косметику в самую паршивую косметичку и экстремально сократила количество визитов в салон красоты. На замечания подруг отвечала: «А мне теперь не надо себя любить, меня Паша за троих любит».
    А Павел вился вокруг нее весенним колибри, возбуждая в окружающих недоверие: невозможно, в самом деле, чтобы взрослый мужик (все-таки тридцать годиков) до такой степени был влюбленным зайцем — если не рядом, каждые полчаса звонки («лапа, солнышко, котенок!»), если рядом, ручку не отпускаем, глаз не сводим и вот эти вот «чмок-чмок-чмок» постоянные… Но время все лечит и любое недоверие притупляет: через полгода отношения Алены и Павла уложились в умах общественности аксиоматической моделью. Уложились — но и только. Ни у общества к Павлу, ни у Павла к обществу теплых чувств нисколько не возникло.
    — Аленчик, я тебя исключительно люблю, но какой же зануда твой Павел, — торопливо говорила Чуча. — Сделай одолжение, не приводи его с собой в субботу, довольно того, что он портит твои вечеринки…
    — Алена! Где ты так специально подбирала всех этих уродцев?! — заламывал руки Павел. — Это же собрание наглых шлюх, грязных выпивох и безответственных раздолбаев! Вот, смотри, твой замечательный Левушка прожег занавеску… А что устроили в ванной Нелюбов с Чучей — ты видела??? Нет, ты сходи, сходи посмотри!
    Единственный (помимо Алены), к кому Павел испытывал нечто похожее на уважение и теплые чувства, и кто в свою очередь воспринимал Павла без активного раздражения, был Варяг.
    Варяг — гениально добропорядочный человек в отношении чужих денег. Может быть, он и брал когда-то у кого-то в долг, но никому в обществе не было об этом известно. Зато все очень хорошо знали, что если Варяг не мог внести свою лепту в общий сбор, то ни пить, ни есть он не станет, — ну, разве что возьмет по рассеянности, увлеченный беседой, рюмку или кусочек чего-нибудь. Но и тогда он чаще всего спохватывался и возвращал все на место. В плане долгов Варяг был фанатично добропорядочен. Свою позицию он объяснял в вопросительной форме:
    Если у меня сейчас нечем отдавать, где гарантия, что будет потом? А если есть — зачем одалживаться?
    Такой максимализм вызывал священный трепет у Нелюбова, и Варяг мог бы из него веревки вить. Однако Варяг не допускал ровным счетом никаких одолжений. Не испытывая к человеку большого расположения, он не принимал его услуг, в чем бы они не заключались. Однажды Нелюбов помог сильно нетрезвому Варягу надеть пальто и проводил до дома, так оживший по дороге Варяг завел Нелюбова в квартиру под предлогом «чайку попить», быстренько влил в него стакан чая, в прихожей подал пальто, сам застегнул пуговицы и отвел совершенно ошалевшего Нелюбова домой.
    А больше всего Варяг любил секс.
    — Это идеальный процесс, — говорил он, — когда заем и отдача происходит одновременно.
    К побочным явлениям вроде любовной привязанности он относился сложнее:
    — Только выпусти женщину из постели, и она моментально настрочит километровый счет, не считаясь с твоей кредитоспособностью.
    Поэтому на призывные взгляды Варяг отзывался легко, а вот сам никогда ни на кого таким образом не смотрел. К себе женщин не водил, и в чужих постелях дольше одной ночи не задерживался. Приоритеты разъяснял дамам заранее, и ежели кто из них впоследствии пытался претендовать на что-то большее, терпеливо повторял свои тезисы до тех пор, пока его не оставляли в покое.
    — С таким подходом он не женится никогда! — радовался Нелюбов и расценивал образ мыслей Варяга как квинтэссенцию философии свободы. Сам он не имел столь стройной теории оправдания вольной жизни. Его собственные принципы «никто никому ничего не должен» и «бери от жизни все» частенько вступали в противоречие, он прекрасно понимал это, и тем сильнее было у него уважение к строгим и логичным мировоззрениям, вроде варяжьих. Таким же по силе стало для него потрясение от женитьбы Варяга. Это, собственно, и для всех было потрясением — потому что Варяг во все время добрачных отношений скрывал Катю от общества, и приглашения на свадьбу явились полной неожиданностью. Нелюбов особенно долго не мог оправиться от удара. Он прекратил общаться с Варягом и по первому времени даже покидал компанию, стоило тому появиться. Потом, конечно, подуспокоился, но домой к «варягам» долго не приходил. Катю, надо сказать, это сильно печалило.
    Катя, плавная пухлая женщина, состоявшая из одних округлостей — круглые щеки, круглые локти, круглые коленки, круглая попа и так далее, — органически не выносила острых углов, особенно в отношениях. Все полудикое общество было очаровано ее способностью наводить уют в любом месте буквально несколькими штрихами. Кто-то высказал соображение, что ей и делать-то ничего не надо, достаточно сесть на опушке, и опушка эта станет для кого угодно домом родным. К Варягу стали наперебой ходить в гости. Причем ходить «в варяги» старались по одиночке, чтоб уж в полной мере насладиться Катиной способностью ухаживать за гостями. А потом обменивались впечатлениями:
    — Она сварила потрясающий глинтвейн, а потом сидела в кресле у окна и вышивала на пяльцах! Это ж антиквариат, такое последний раз в девятнадцатом веке было!..
    — А вишневая наливка в графине? А варенье из райских яблочек?..
    — А я ночевал у варягов. Под ее лоскутным пледом чувствовал себя точно как на бабушкиной печке в детстве. Ей-богу, даже сверчок слышался…
    — Вчера вечером во всем районе отключили свет. Она расставила по комнате свечи и играла Грига. Пир духа! Откуда только берутся такие…
    — Как же я там отдохнула! Варяга не было, я валялась на диване, Катя периодически приносила мне разные вкусности. Мой мелкий обормот вообще забыл про меня, не отходил от Кати, гремел ей на кухне кастрюлями, а по пути домой сообщил, что женится на ней. Да я бы сама на ней женилась!..
    И только Доктор Глеб к Катиному таланту относился без особого восторга. На поверку он один оказался действительно равнодушен к быту, ему в самом деле было все равно, на чем спать и из каких тарелок есть. И курицу с черносливом под прованским соусом, и овсянку на воде без соли и масла он потреблял примерно с одинаковым аппетитом. Кате вместо комплиментов он посоветовал как можно скорее начать избавляться от лишнего веса.
    — Дурак ты, Доктор, — добродушно рыкнул на него Варяг. — Зачем мне мешок костей вместо жены?
    — Сам ты дурак, — спокойно ответил Глеб. — Зачем тебе через несколько лет жена с проблемными сосудами? Или ты к тому времени планируешь другую завести?
    Если Доктор Глеб и считался чудовищем, то лишь потому, что другие трактовали его слова по собственному разумению. Сам же он был совершенно беззлобен. Советуя Кате похудеть, он искренне заботился о ее здоровье. В словах о смене жены он не видел ничего крамольного, а уж тем более, невозможного: строка «ничто не вечно под луной» в полной мере выражала его кредо. Он считал, что единственный способ жить счастливо — спокойно воспринимать конечность всего происходящего. Может быть, на подобное мировоззрение повлияла избранная профессия, и в особенности то, что понимание своего назначения пришло к Доктору Глебу на зависть всем очень рано: в детстве он, играя в больницу, вполне осмысленно репетировал будущую специальность. Словом, Доктор Глеб принадлежал к той счастливой немногочисленной части человечества, которая чуть не с рождения знает, почему и зачем пришла в этот мир. Предназначение Доктора Глеба было ремонтировать физиологические поломки, — и в своей профессии он был так же добропорядочен, как вместе взятые: Варяг относительно долгов, Катя в своем понимании домоводства, Алена в плане наличия денег, Павел в его восприятии Алены, Чуча в вопросе абортов, Левушка в понимании чести, и Галя в отношении к девственности.
    В высокие сферы Доктор Глеб не вдавался. В обсуждениях вопросов о душе и тем более ее бессмертии он выступал нигилистом, причем никогда им не руководило желание кого-то обидеть, хотя он и не боялся этого.
    Всегда спокойный, немногословный, умеющий и знающий нечто такое востребованное, чего не умеют и не знают многие другие, Доктор Глеб был вожделенным объектом для женщин. Настолько вожделенным, что не каждая осмеливалась бросить в его сторону призывный взгляд, — ведь в ту пору, когда в обществе бытовал обычай разбрасываться призывными взглядами, в том же обществе существовало и понятие, что скромность в оценке собственных возможностей — это хорошо. И многие дамы спрашивали себя: «Кто я такая, чтобы Доктор Глеб обращал на меня внимание?» — и отводили взгляд. Чуча, понятно, не отводила.
    Когда Доктор Глеб впервые появился в обществе (привел его Нелюбов, который, кстати, тоже учился в мединституте), Чуча произвела знаковый поворот головы — отвернувшись в сторону вошедших от своего расслюнявившегося собеседника (чуть ранее она послала ему призывный взгляд). Выглянувший в этот момент из кухни Левушка заметил ее движение и мысленно посочувствовал — тому, от которого отвернулись, но еще больше тому, на кого Чуча смотрела. Догадка Левушки оправдалась молниеносно, ибо Чуча встала и подошла к Доктору Глебу. То есть подошла она, конечно, чтобы облобызать Нелюбова, а с его приятелем ведь она не знакома… Она сразу почувствовала, что ни язвительная стерва, ни покорная шлюха, ни свой в доску парень не заинтересуют нового персонажа. Она продемонстрировала такой блестящий Версаль, что Нелюбов раскрыл глаза и весь вечер смотрел только на нее. Но и на Глеба это произвело впечатление — он ушел за Чучей. Ходил целую неделю. Или даже две. А потом версальский запал у Чучи кончился, она превратилась в капризную рюшечку, которая затребовала демонстраций всего мелодраматического спектра мужских глупостей из серии «Люби меня, как я тебя». Глеб пожал плечами и свернул с дорожки. Там на обочине как раз стояла, с тоской на него глядючи, печальная Алена — маленькая, курносенькая, трогательная, нежная и нетребовательная. А к Чуче зачастил Нелюбов, чей восторг от ее спектакля в вечер знакомства с Глебом за две недели не только не утих, но, обогащенный придуманными самим Нелюбовым деталями, вовсе заиграл всеми красками.
    Пока Чуча рассказывала Нелюбову, какой Доктор Глеб подлец-подлец, Алена, не дыша, сидела подле означенного подонка, не вспоминая, что где-то у нее есть подруга, которая, возможно, не будет очень довольна Лениным поведением.
    Прошло месяца три, и Алена поняла, что Чуча, оказывается, не просто недовольна, а смертно на нее обиделась. Алена открыла это для себя в тот момент, когда впервые ощутила потребность пожаловаться кому-то на невнимание Доктора Глеба, проявлявшееся в последнее время все чаще и чаще.
    — Ну ты хорошааа! — протянула Чуча в ответ на Аленину речь с предложением о примирении. — Давай, говорит, помиримся, чтобы я могла тебе пожаловаться на мужика, которого я у тебя увела!
    — Чученька! Я не уводила! Разве ж таких, как Глеб, уводят? Такие сами идут куда хотят и когда хотят…
    — Пусть так! Но когда он пришел к тебе — зачем было принимать?
    Алена опустила плечи.
    — А разве можно было не принять его?
    Вид у Алены был обреченный на потерянность, а сердце у Чучи не каменное.
    — Ну ладно, тоже мне Лариса Дмитриевна… Не такое уж оно сокровище, твой Глеб. Чего он там еще натворил?
    Но ни разу доселе, да и после того никогда не случалось, чтобы советы одной женщины помогли другой удержать мужчину. Кто знает, в чем дело, может, точность исполнения хромает, может, советы не те, а может, мужчина просто не желает, чтобы его удерживали… Так или иначе, но только Глеб в скором времени покинул Алену, перед этим с ней объяснившись.
    — Ты славная баба. Дело не в тебе. И не во мне. Виноватых нет. Мне так же, как и тебе, досадно понять, что это ошибка…
    — Досадно? — тихо переспросила Алена.
    — Конечно.
    — Ты с самого начала знал, что так будет?
    — Ничего я не знал. Спрашивать меня об этом — значит, подозревать в просчитанной подлости. Я не подлец. Все по-честному. Нам было хорошо, правда? Но наше хорошо закончилось, и продолжать не получится.
    — Это твое «хорошо» закончилось, не мое…
    — Не обманывай себя. Ты не можешь чувствовать себя хорошо, рядом с мужчиной, который хочет уйти. А я не могу делать вид, что не хочу уйти.
    — Не могу, не хочу… Это ужасно. Это просто ужасно, Глеб.
    — Ничего ужасного, поверь. Не надо делать драмы из чернового эпизода глупой юности. У нас все еще впереди…
    Услышав про «черновой эпизод», Алена зарыдала в голос. Доктор Глеб приготовил ей успокоительный отвар из трав, и если бы она не прогнала его сама, наверное, предпринял бы все меры по ее реабилитации (посещения психологов, трудотерапия под наблюдением врача, расслаблющие массажи, душеспасительные беседы и тому подобные вещи).
    — Если бы я захотела, он организовал бы ночные дежурства у моего изголовья, — говорила потом Алена, и Чуча не могла понять, с грустью это было сказано или с гордостью. Очевидно было, что Алена еще долго надеялась вернуть Доктора Глеба в свою жизнь, а он, долгое время оставаясь «ничьим», согревал этим ее надежды. Надежды рухнули в тот момент, когда Алена увидела, как Глеб укутывает в свой свитер Полину. Это случилось на одной из майских вылазок, и в темных оврагах, окружавших палаточный лагерь, стояла вода. «Боже, какими мы были наивными!» — подумала Алена, наблюдая заботливый взгляд, направленный не на нее, и едва обозначенную улыбку, предназначенную не ей, и точные мягкие движения рук, которые желали согреть другую женщину… Алена пошла искать Чучу, а Полина с удивлением подумала, что, кажется, скоро ей опять будет о чем писать в своем дневнике.
    Полина на Доктора Глеба заглядывалась давно. Одно время она опасалась, что не справится с собой и упадет в неразделенную любовь. Однако давние тренировки по непозволению себе влюбляться в харизматичных актеров не прошли даром: Полина смогла вновь убедить себя, что допускать чувства к популярному мужчине — глупо, потому что безнадежно, а безнадежно, потому что ненадежно. Ну в самом деле, никаких же гарантий.
    — Интересно, каких гарантий ты ожидаешь? — спросила Чуча, когда они разговаривали как раз о возможности не позволить себе влюбиться без уверенности во взаимности.
    — Ну как же… Это можно назвать гарантией приближения. Чем свободнее подступы к мужчине, тем выше гарантия.
    — Иными словами, — рассмеялась Чуча, — если мужик вообще никому не нужен, то гарантия становится стопроцентной!
    — Вроде того, — пришлось согласиться Полине.
    — А тебе он в таком случае зачем?
    — А ты считаешь, что в этом вопросе хор не может петь фальшиво, и если человек пользуется большим спросом у противоположного пола, так он, значит, обладает какими-то особо ценными характеристиками? А если полк вокруг не толпится, стало быть, никакой пользительностью он не обладает?
    — Боже мой, да конечно! Решать головой половые вопросы так же бессмысленно, как играть в шахматы, основываясь исключительно на интуиции. Тебе нравится Глеб — это факт. Но ты от факта открещиваешься, потому что Глеб не представляется тебе доступным. Зато ты подбираешь какого-нибудь Чердачника, нянчишься с этой пьяной образиной и убеждаешь себя, что он вполне тебя устраивает. Где же тут логика: отказываться от здорового, сильного, умного мужика в пользу спивающегося неврастеника? А и нет тут логики, потому что устраивает тебя как раз Глеб — к нему склоняет тебя инстинкт, а инстинк не дурак, он плохого не посоветует… А Чердачник тебя не устраивает, да и не может устраивать не одну здоровую на голову бабу — просто потому что он бесперспективен как самец, ни добыть, ни защитить. И сколько раз ты не повторишь, что Чердак — гениальный поэт, он все равно не станет для тебя желанным отцом твоих детей, тогда как Глеб — уже стал.
    — Это какие-то рассуждения течной самки, чесслово. Хорошо. Пусть с точки зрения продолжателя рода Глеб более привлекателен. Пусть. Но что мне в том, если подступы к нему перекрыты толпами прочих алчучих продолжить с ним свой род?
    — Боишься не выдержать конкуренции?
    — Терпеть не могу конкурировать. Ждать и догонять — самые паршивые занятия, а конкурирование сплошь из них состоит.
    — Это все комплексы, — Чуча делано-сладко потянулась. — Конкуренция ничем не хуже любого другого занятия. И вообще это двигатель прогресса.
    — Двигатель — да. Но посмотри на этот прогресс и одумайся.
    — Короче. Мой тебе совет: брось думать и иди очаровывать Глеба. Может, он только того и дожидается? В конце концов, они с Аленкой уже месяцев пять как не вместе… И хотя ты верно говоришь — желающих на вакантное место завались, однако же наш блистательный доктор все еще одинок. Одинок, Полинька!
    Однако Полина настояниям Чучи не вняла и продолжала довольствоваться куда как скромной участью дамы, откликающейся время от времени на призывные взгляды, и вместо того, чтобы раскинуть руки на пути Глеба, лишь искоса следила, не выбрал ли он еще кого-нибудь из хороводящихся вокруг девиц.
    Она настолько не верила в успех предприятия, что даже заговаривала с Глебом очень изредка, лишь в тех случаях, когда могла сказать ему что-то язвительное, нарочно делая сближение еще более невозможным.
    — Чего ты ершишься? — удивлялась наставница Чуча.
    — Хочу отрезать себе последние пути к наступлению, — улыбалась Полина.
    Но вопреки женским расчетам, однажды хмурой мартовской ночью Доктор Глеб постучал в хлипкую дверь съемного домика. Полина открыла ему и не прогнала. Не прогнала бы, даже будь он в десять раз пьянее, — а пьян он был и так порядочно.
    — Ты чего тут? — спросила она, подразумевая, что к ней Глеб может прийти только по делу.
    Он встал к ней почти вплотную, расстегнул ремень, и пуговицу, и молнию, и брюки упали к его — и ее — ногам вопяще-пошлым ответом.
    Полина укротила мгновенно встрепенувшееся в ней возмущение. Чем эта откровенность, показавшаяся ей вульгарной, хуже любого из тех призывных взглядов, на которые она уже откликалась? И разве податель откровенного ответа не был ей желаннее, чем любой из бросавших взгляды? Полина вынула шпильку из волос и приглашающим жестом указала в комнату — на ту ее часть, где под бабушкиными перинами грелся давно обеспружиневший диван.
    Синее небо наступившего апреля пришлось как раз кстати. В его свете великой природной гармонией выглядело безмысленное довольство, которое Полина испытывала на следующий день после свидания, ощущая счастье низом живота — там при воспоминании о прикосновениях Глеба родились сериями короткие спазмы, и волны мурашек доходили до самой макушки. Апрельская синь ярче высвечивала и горечь, что покрывала Полину, как короста, когда Глеб не звонил день, два, четыре.
    Под апрельским небом одинаково романтичны и встречи, и расставания. Особенно если про них никому неизвестно. Полина по-прежнему не верила в будущее — уж слишком Глеб прагматичен, слишком сдержан в словах-обещаниях, не кажет даже половинки, даже четверти той необузданной страсти, которая одна залог вечного блаженства. Кто когда измерял силу страсти, в амперах ли она измеряется или в джоулях, а может быть, в лИстах и бетховенах — этими вопросами Полина не задавалась, однако не сомневалась, что твердо знает ту меру мужской страсти, которая будет отмашкой к полному раскрытию и последующему великому слиянию. Доктор Глеб никак не демонстрировал ничего похожего. Ночуя у нее, он ни разу не забыл завести будильник, и ни разу не пропустил первую лекционную пару, вдохновленный ее утренней соблазнительностью.
    Она в свою очередь воздавала оком за око — принимала ленивую позу сытой львицы, глядела с прищуром, лишних движений не делала. Ни упреков — но и поощрений тоже ни. Так они и кружили настороженно до половины апреля, по негласной договоренности никого не посвящая в свою игру. Поэтому Алена, наблюдая, как Глеб укутывает Полину свитером, не знала, что наблюдает начало второго тайма.
    Второй тайм затянулся — то ли лето способствовало, то ли судья как-то уж чересчур зазевался и забыл про свисток. Отношения Полины и Глеба вышли за границы татами ее съемного домика, про них все узнали — в этом смысле отношения изменились. Во всех же прочих — нет.
    Однажды, когда Луна надежно закрепилась в созвездии Девы, и Левушка обзавелся женой, Полина, давно уже ощущавшая то ли скуку, то ли тоску, приятным безветренным вечером поставила на стол большое блюдо с белыми яблоками и села долго-долго на них смотреть.
    Смотреть пришлось действительно долго, — Глеб никак не хотел принимать молчаливо ему навязываемый диалог. Полина сдалась — первый раз.
    — Глеб, — сказала она.
    — Ммм? — спросил он.
    — Ну, Глеб, — настаивала она.
    — Ну, что? — уступил он.
    — Осень скоро. Хорошо.
    — М-угу.
    — Я хочу, чтобы нам было хорошо — долго, всегда.
    — Нам хорошо.
    — Да?
    — Нет?
    Молчание.
    — Глеб.
    — Ммм?
    — Мне иногда кажется, что нам не так хорошо, как могло бы быть…
    — Разве?
    — Да. Мне кажется, что ты просто так со мной… Я не знаю, почему ты со мной. Почему?
    Молчание.
    — Ты меня не любишь, Глеб. Я тебя люблю, а ты меня — нет. В этом все дело.
    Молчание.
    — Глеб, мы совсем взрослые, такие, что пора уже и стать взрослыми. Как ты думаешь, у нас есть будущее?
    — Конечно.
    — А какое оно?
    — Я не знаю.
    Молчание.
    — А я знаю. Нет у нас никакого будущего. У тебя есть, у меня есть, а у нас нету. Ты уходи, Глеб. Сейчас уходи. Не надо ничего. Не могу больше.
    Глеб подумал и ушел. Порознь они депрессовали на тему «никто меня не любит» — Глеб потаясь, Полина — напоказ. Глеб сублимировал в своей ординатуре, Полина — над дипломной работой.
    В ту пору депрессии на тему «никто меня не любит» были весьма популярны. Потому что все головы были набиты любовью — и самымы причудливыми представлениями о ней. Из-за этих представлений моделировались занятные ситуации, порождавшие массу трагических недоразумений. Проповедуя свободу любовных отношений, члены общества желали быть последовательными, а их последовательность выражалась в неограниченности половых порывов во все стороны. И вот, боясь нарушить свободу любимой личности, юный любовник со спокойствием, вполне похожим на равнодушие, наблюдал, как его подруга обвивается вкруг другого, а она в свою очередь делала вид, будто не замечает, где в этот момент находится рука ее возлюбленного, хотя очевидно было, что рука эта ведет себя слишком фривольно по отношению к совершенно незнакомой девушке, случайно (или же нет?) оказавшейся рядом. Потом они оба с удивлением ощущали недовольство собой и друг другом. Источник недовольства он определял для себя тем, что «она» слишком приземленная, она же полагала, что «он» чересчур оторван от земли — на этом и строились взаимные претензии, заканчивающиеся тяжелой депрессией на вышеупомянутую тему.
    Другим поставщиком депрессующих был поиск смысла жизни. Его все искали вдумчиво и напряженно посредством уединенных или групповых размышлений, а также творя стихи, песни, драмы и романы, что чаще всего заводило в дебри творческого кризиса. Так вот, искали однозначный (обязательно однозначный!) ответ на Самый Главный Вопрос, не находили его и по очереди от этого болели. А к очередной жертве неуловимого ответа стайкой летела бригада скорой психиатрической помощи с бутылками портвейна в карманах и запазухой. Посреди захламленной комнаты накрывали газетой тяжелый дедовский табурет, устанавливали на него стаканы и буханку хлеба, усаживались на полу вокруг него и, ломая хлеб и звякая стаканами, проводили беседу.
    — Как же мне все осточертело, — говорила жертва ненайденного ответа, бледная и демонически мрачная.
    — Ты плюнь! — начинал уговаривать Нелюбов. — Хочешь, я тебя с клевой бабой познакомлю?
    — Отстань, Нелюбов, — вяло отмахивалась жертва. — Как только можно быть таким незадумчивым? Ну, ты же посмотри, что на свете делается — какие бабы, окстись!
    — А ее, кстати, Света зовут, — задумчиво отвечал Нелюбов, и все смеялись (жертва — невесело).
    — Вы, дураки, ржете, а он, между прочим, дело говорит, — заступался кто-нибудь за Нелюбова. — Шотландские ученые доказали, что регулярный секс лечит депрессию…
    — Не у всех, — уныло качала головой жертва. — У некоторых регулярный секс депрессию провоцирует…
    — Ну хочешь, вылазку организуем? — не унимался Нелюбов. — Я тут с клевым чЕлом познакомился, лесник, и живет в лесу, прям рядом с озером. У него и баня есть. Приглашал. Соберем девчонок и — на выходные! А?
    — Избушка в лесу — это концептуально, — мечтательно говорила жертва. — Только чтоб без лесника, девчонок и Нелюбова. Морита-терапия.
    — Морита? Это что-то, связанное с суицидом? — пугался Нелюбов.
    — Не-ет. Это что-то, связанное с личностью шинкейшицу. Данному типу личности свойственен максимализм во всех жизненных проявлениях. А поскольку такая личность, как правило, обладает большой внутренней силой, то она способна самостоятельно избавляться от внутренних проблем путем самосозерцания. Морита-терапия предполагает изоляцию от общества.
    В беседу вступали остальные участники бригады.
    — Вот-вот. Нас всех, кроме Нелюбова, следует изолировать от общества. От того, что мы рядом, всем плохо — и нам, и обществу.
    — А может, следует интегрироваться, а не просто находиться рядом?
    — Куда интегрироваться? В это общество? Может, ты и в армию хочешь сходить?
    — Между прочим, когда я закончу свой кузнечный факультет, двадцати семи мне еще не исполнится. Тебе, кстати, тоже… Но я не об этом. Я о том, что иногда единственный способ избавиться от чего-то — это принять его. В данном случае, если общество мешает нам жить, надо стать частью общества.
    — А я не хочу частью. Я хочу целым. И самобытным. Но ведь это требует смелости, а кто сегодня способен быть дерзким? Как там у Бердяева? Говорить надо что-то, а не о чем-то.
    — Все бы вам говорить, — снова влезал Нелюбов. — Дело делать надо. Поехали на вылазку, а?
    Нелюбов в плане депрессий был очень добропорядочным — сам ими не страдал, а к пострадавшему мчался первым. Да что там депрессия, никто никогда не видел Нелюбова даже просто в печали, хотя качественных поводов он имел предостаточно.У него, к примеру, вечно параллельно существовали две-три любовницы, одна из которых была более любима (и относилась к Нелюбову гораздо прохладнее, чем ему хотелось), а другая сильно ревнива (и доставала Нелюбова гораздо глубже, чем он мог спокойно вынести). У него вообще постоянно были проблемы со всем, что его кружало. Однажды он сломал любимую бейсбольную биту Варяга (и у него, конечно, были проблемы с Варягом, но много вы знаете людей, которые сломали бы бейсбольную биту?). В его руках ломались ножи, крошились камни, плавилось стекло. Его отчисляли из мединститута, выгоняли с работы, случалось, били… Но на вопрос «как дела?» он всегда отвечал «отлично!». Не потому что хотел скрыть истинное положение дел или отделаться от спрашивающего, а потому что искренне считал — все отлично. Однако вряд ли бы Лейбниц им гордился: Нелюбов вовсе не думал, что в этом лучшем из миров все к лучшему, напротив, он был чрезвычайно недоволен существующим мироустройством, в особенности тем, как мир относится к окружающим Нелюбова людям. Ведь безусловно, его друзья (все) заслуживают лучшей участи!.. И только свою действительность он воспринимал через призму патологически оптимистического сознания, часто граничащего с полной неадекватностью.
    Так, он рассказывал, как профессор такой-то пролил слезы умиления над его гениальной головой и предложил возглавить подразделение большого проекта, который начинается по особому заказу Организации объединенных наций, и наверное, придется ехать в командировку… куда там… в Брюссель, что ли… ну, это должно решиться на следующей неделе. На следующей неделе, если кто-нибудь спрашивал, решение откладывалось до следующего месяца, потом (если приставала все еще не забывал) еще на месяц, пока наконец неугомонному любопыту не сообщалось, что все уже было на мази, но в последний момент Президент не велел российскому люду участвовать в этом проекте совсем. И вся эта история на самом деле могла вырасти из одной мимоходом брошенной кем-то фразы о том, что профессор такой-то (который сейчас занимается таким-то проектом) осведомлялся, собирается ли, в конце концов, студент Нелюбов (у которого задолженность по зачету) зайти к нему на кафедру.
    Своей непоколебимой уверенностью, что у замечательного Нелюбова все, как и дОлжно, идет замечательно, он шокировал и притягивал. Поэтому знакомых у него было множество. Всех их он называл друзьями. Достаточно раз пересечься с Нелюбовым — и можно рассчитывать на его всемерное участие. Он ходил среди ночи пешком на другой конец города, чтобы утешить кем-то внезапно брошенную женщину (имя этой женщины вспоминалось под утро, а то и вовсе не вспоминалось, но зато точно было известно, что она — человек хороший, раз угощала Нелюбова пивом на бардовском фестивале, случившемся прошлым летом). Он поднимал всех, кого мог, чтобы найти ночлег для заплутавшего автостопщика (который полтора года назад оказал аналогичную услугу Нелюбову, бывшему таким же проездом в одном из украинских поселений). Он безвозмездно замещал всех знакомых ночных сторожей (не тушуясь ни моргов, ни кладбищ, — тот кладбищенский jam session надолго остался в народной памяти).
    Он считал, что невозможного для человека мало, а преграды существуют лишь для того, кто их замечает. Поэтому его не смущали ни триппер, подцепленный от утешенной женщины, ни скандал в семействе того, кого он уговорил вписать неизвестного автостопщика, оказавшегося законченным шизофреником, ни увольнение кладбищенского сторожа. И уж конечно, он не смущался отсутствием у себя практического опыта в депрессиях, когда ехал осуществлять терапию к захандрившему ненаходителю Великого Ответа на Вопрос о Смысле Жизни или к жертве сплоховавшего Купидона.
    К случаю Полины и Глеба отнеслись серьезно. Не ограничиваясь спасительными беседами, делали попытки примирить их. В частности, старалась Чуча, которая только начала переживать потерю Левушки, и которой вдруг приглянулась роль щедрой барыни. Она раз за разом сводила Глеба с Полиной — то в компании многих, то в компании себя одной, — лавировала в беседе меж опасными темами, то и дело взглядывая на Полину со значением: «Чего ж ты сидишь? Видишь, я ведь могу мужика себе забрать, а я тем не менее, для тебя стараюсь!». И вот когда Полина была готова сдаться обстоятельствам, использовать поддержку общества, снова шагнуть навстречу Глебу, — сдалась, не выдержала Чуча. И Полина, забежавшая к ней просить еще раз организовать встречу с Глебом, обнаружила, что просить уже не надо: Глеб здесь. Он вышел вслед за Чучей в коридор, эротично-растрепанный и в пуловере на голое тело. Чуча, которой было сильно неловко перед подругой, но которая все-таки не считала себя в чем-либо виноватой, посмотрела на Полину расширенными (чтобы очевиднее была невиноватость) глазами.
    — Войдешь? — без особого энтузиазма спросила она.
    — Почему бы нет?
    Пропуская Полину, Чуча отступила и спиной коснулась Глеба. Глеб обнял ее, уткнулся подбородком в плечо. Но Полина сделала вид, будто не замечает закрытого переезда, будто не для нее опустили ярко раскрашенный шлагбаум. Она прошла в кухню, сама поставила чайник на плиту, достала хлеб из хлебницы и масло из холодильника, приготовила чай и бутерброды. Когда стол был почти накрыт, вошла Чуча, остановилась в дверях. Полина ждала, что Чуча начнет оправдываться, Чуча ждала, что Полина станет упрекать. Не дождались. Пришел Глеб. Молча сели за стол. Полина уронила бутерброд, Чуча расплескала чай, Глеб руками препарировал случившийся поблизости кусок вчерашней кулебяки.
    — Ну, я пойду, — сказала Полина.
    — Ну, давай, — сказала Чуча.
    — Вот так значит, да?
    — А что такое?
    — Сама знаешь, подруга. Все ты сама прекрасно знаешь.
    С этими словами Полина ушла. Она рассказала Алене, какая Чуча сука. Алена вспомнила, как Чуча всегда неуважительно относилась к чужим связям, и согласилась с Полиной. Еще Алене вспомнилось, как ее третировали, и, кстати, Чуча за нее не вступалась, а единственным человеком, не оставившим ее в одиночестве, был Нелюбов.
    — Да он же пользовал тебя, как хотел! — кричала Полина.
    — Ничего подобного! Это все остальные всегда пользовали! И, кстати, продолжают! — кричала Алена.
    И надо же было Левушке именно в этот день зайти к ней перезанять небольшую сумму рублей. Это было очень несвоевременно, — зашедший получил от ворот поворот, с лекцией впридачу (о необходимости активнее трудиться, жить по средствам и еще — о том, что мужчине у женщины занимать неприлично). Левушка посетовал на Алену Нелюбову, который округлил глаза и возопил:
    — Так вот, значит, что она на самом деле обо мне думает!
    Левушка неуклюже отшутился, сказав, что так о Нелюбове думают многие, да чего там — все.
    — Неужели? — прищурился Нелюбов. — Полагаешь, о тебе все думают лучше? Ладно все — спроси, что о тебе думает твоя жена. Спроси, что она думает о твоем постельном темпераменте… точнее, о его отсутствии!
    Нелюбова Левушка выгнал, а жену спросил, с какой стати она говорит про их семейную постель с каким-то там ничтожеством Нелюбовым.
    — Ничтожество — это ты, — выдала темноволосая Галя. — А Нелюбов — единственный человек, с которым я чувствую себя женщиной!
    Левушка взял поллитра и пошел к Варягу. Катя проворно собрала на стол и деликатно покинула кухню, изредка, впрочем, забегая — поменять на столе посуду, подложить огурчиков, дорезать колбаски.
    — Да потаскуха твоя Галя! — И хмельной Варяг, приобняв Левушку, похлопал его по плечу. — Все они потаскухи. Но знаешь, при каком условии? Если их дома не трахают с достаточной регулярностью. Так что ты, брат, на нее не обижайся, — сам виноват.
    Катя, как раз домывавшая очередные тарелки, подзависла у мойки, потом направилась было на выход, но в дверях остановилась — будь Варяг потрезвее, он уже при взгляде на Катину спину заподозрил бы неладное. Но Варяг продолжал увлеченно объяснять Левушке природу женского блядства.
    Катя обернулась.
    — Слушай, ты, самец-чемпион. Мне твой шовинизм этот несчастный — вот уже где. Ты-то чего выступаешь, жалость жалкая? Тебе, что ли, есть чем гордиться?
    — Кать, ты чего? — одновременно удивились Варяг и Левушка.
    — А ничего! Надоела эта прямота гусарская! Портим воздух грязненькими, гнусненькими мыслишками — и прямо лопаемся от гордости: о как мы правду-матку режем! Во какие мы проницательные, постигли суть вещей и вам, дуракам, сейчас рассказываем! Правдолюбы хрЕновы, тьфу. Что же ты, великий правдознатель, не расскажешь своему другу, что со всем твоим удовольствием и ничем не стесняючись имел его жену тоже? А? По-честному так по-честному!
    — Обана, — сказал Левушка. Встал, похлопал Варяга по плечу и ушел. Вернулся домой. Зашел в комнату, где темноволосая Галя, натянув одеяло до подбородка, притворялась спящей, и долго-долго сидел на подоконнике, смотрел на полно-круглую, подернутую туманами, голову луны. Так долго, что Галя устала притворяться и в самом деле заснула, а когда проснулась — уже за полдень — не было в доме ни Левушки, ни его большого походного рюкзака.
    Галя выдерживала характер несколько дней. Кстати, в эти несколько дней все выдерживали характеры: Полина не разговаривала с Чучей, Варяг — с Катей (Катя — с Варягом), Нелюбов — с Аленой, Алена — со всеми, но главным образом, с Чучей, а Чуча — тоже со всеми, но главным образом, с Глебом, с которым она разругалась смертельно в тот же злосчастный вечер, причем почти сразу после ухода Полины.
    — Она никогда не умела принимать данность как должное, — заметила Чуча.
    — Ты говоришь об этом с излишним самодовольством, — заметил Глеб.
    — Мое самодовольство излишне только в том случае, если ты жалеешь об ее уходе. Ты жалеешь?
    — Пожалуй.
    Желал ли Глеб уязвить женское естество Чучи или он принес себя в жертву божеству правдолюбия — неизвестно. Но только Чуча таких вещей не прощала никому, и вскоре девятый вал ее гнева вынес Глеба из квартиры.
    Чуча привычно набрала номер Алены — поделиться. Однако вместо привычного сочувствия получила обвинения в эгоцентризме, после чего и решила обидеться на весь свет.
    Так, обижаючись, все и прожили несколько дней, пока у Варяжьего порога не появилась заплаканная Галя с известием, что Левушка пропал и возвращаться не собирается, и что же делать… Катя увела ее в кухню отпаивать ледяной водкой, а Варяг позвонил Нелюбову. Через полтора часа общество в полном составе заседало на квартире Варяга, имело вид генерального штаба и разрабатывало план по нахождению Левушки. План, может быть, получился хорошим, только не пригодился — когда Галя посреди ночи вернулась домой, то обнаружила там свою пропажу, прихрюкивающую в кухне над банкой консервированного салата из овощей с родительского огорода.
    Левушка вернулся покорным судьбе и ласковым. Галя пала ему в ноги, он явил ей милость. В обществе прокатилась волна примирений. И лишь между Чучей и Глебом сохранилось противостояние как остаточное явление…
   
    Впрочем, все эти истории быльем поросли к тому времени, когда Полине пришла мысль писать диссертацию, а Левушке — всем обществом ей в этом помогать.
    Все члены общества уже отпраздновали десятилетие окончания различных высших учебных заведений, но продолжали с ласковой тоской вспоминать о давнишнем совместном раскуривании последней сигареты, доедании последней банки шпротного паштета, пропивании самых последних денег… О, тогда это делалось под музыку, тогда все делалось под музыку, ибо она звучала везде: в актовом зале какой-нибудь школы, позволившей двум-трем-пяти десяткам энтузиастов продемонстрировать друг другу свое амбициозное обращение с электрогитарой; в тесных кухоньках — дополнением к вечному портвейну и беседе о вечном; в майских походах — под дубовыми кронами у костра или в заливаемых дождем палатках…
    Теперь же… Теперь поездки автостопом на фестиваль музыкальной электро-самодеятельности сменились поездками на дачу, в тишину и благость. Суицидальные попытки трансформировались в более-менее удачные попытки найти мужа или жену. Предвкушение выпивки уже не горячило кровь, а телевизор, компактно заменивший стеллажи с аудиокассетами и виниловыми пластинками, после одиннадцати вечера делали тише — детям и соседям надо спать.
    Безвозмездная работа над решением основного вопроса бытия уступила место просто работе за деньги. Потому что однажды наступил момент, когда Ответ был найден. Звучал он так, как изначально никто и предположить не мог, а именно: «Смысл жизни в том, чтобы просто жить, кто как умеет, а другого смысла нет никакого». Люди один за другим начали выбираться из скорлупы неопределенности, только треск стоял. И постепенно не осталось никого, кто не смог бы справиться с накатившей вдруг тоской, потому что причина ее была понятна и проста, и что с этим делать — тоже ясно и просто. Затосковалось осенью? Осеннее обострение врожденной неврастении. Делай зарядку и ходи в спортзал хотя бы раз в неделю. Зимой? Зимняя нехватка солнца («что ж, не впервой, а можно и в солярий»). Весенний авитаминоз — причина всех предлетних депрессий («вот этот препарат — очень хороший!»), а апатия, спровоцированная летней жарой, лечится рекой, дачей и офисным кондиционером. Постепенно слово «депрессия» почти исчезло из лексикона. А станет взрослый добропорядочный человек поднимать шум, беспокоить друзей среди ночи только из-за того, что у него третий день плохое настроение? Да ни в жизнь!
    Вместе с туманом вопроса «Зачем я живу, для какой цели я родился?» рассеялось, распылилось и само общество. От большого и пышного союза, приукрашенного и отягченного всеми возвышенными недостатками, осталась небольшая группа вполне социализированных граждан, в меру испорченных и в меру желающих от этой испорченности избавиться, — а стало быть, вполне добропорядочных.
    Все как-то, побарахтавшись, справились с трудными временами, адаптировались и даже преуспели местами. Левушка, отец двух детей, продвинулся в деле помощи населению конкретными делами — уже давно он практиковался в починке всякой нужной техники, и теперь являлся владельцем маленькой мастерской. Его Галя, располневшая, но не утратившая балетной осанки, преподавала хореографию в одном из районных домов детского творчества. Чуча научилась создавать имиджи и управлять ими для тех, кто в этом нуждается, спасая таким образом от неминуемой катастрофы мелкие и менее мелкие компании. В свободное от работы время она пыталась решить проблему своего женского одиночества. Алена, решившая эту проблему посредством Павла, рулила финансовыми потоками состоятельной инвестиционной конторы. Павел занимался продажной ерундой (в смысле, продавал то одну ерунду, то другую) и лелеял мечту о превращении Алены в еврейку. Варяг, вовремя сообразивший, что профессиональная возня с компьютерами позволит ему, при хорошем раскладе, навсегда избавиться от страхов перед возможными долгами, приложил массу усилий, и теперь одна международная компания наслаждается осознанием, что он на нее работает, а три другие сидят в засаде, готовые в любой момент Варяга перекупить. Катя, которой Варяг велел «сидеть дома и не рыпаться», по началу сильно переживала постоянное отсутствие погруженного в работу мужа. Но потом распробовала все прелести бытия домашней женушки, несильно ограниченной в средствах, и стала ведущим специалистом по дизайну собственного дома. Нелюбов, по-прежнему практикующий свободную полигамию, обрел профессиональную колею в сфере рекламного бизнеса и обогащал креативными идеями то одно агентство, то другое. Полина попытала счастья в журналистике, не нашла его там и обратилась к менее хлопотным делам, — сперва консультировала посетителей книжного магазина, а затем устроилась выдавать книжки в Областной научной библиотеке. Доктор Глеб успешно работал в одной государственной клинике и еще на дому — люди, склонные к экстремальному образу жизни частенько приносили к нему свои сломанные руки и разбитые головы. Год назад Глеб женился — на медсестре Ларисе. Перед тем, как жениться, он пять лет проверял ее профессиональные качества: Лариса ассистировала ему на операциях.
    Таким образом, все были при деле, и общие собрания без официального повода стали редкостью — как и сами официальные поводы, ибо день независимости Гондураса или годовщина смерти Вольтера таковыми уже не считались. Но люди, связанные воспоминаниями о поделенной на всех последней пригоршне медной мелочи, осознавали (чем дальше, тем отчетливее) потребность чаще предаваться созерцанию друг друга. И Левушка, найдя простой, но весомый и вполне официальный повод для регулярных встреч, заслуженно получил всеобщую благодарность.
    По домам разъезжались воодушевленные. Всем хотелось уже прямо завтра снова собраться у Варягов, чтобы всесторонне помочь Полине с диссертацией. Но — взрослые люди! — все понимали, что завтрашний день придется посвятить борьбе с абстенентным синдромом.
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Стоило чуть понянчиться с очередным великим замыслом, как Дон-Жуаны лавиной обрушились на меня. По всем каналам идут про него фильмы. Если я открываю газету, то первым делом в глаза лезут слоганы типа «Стань Казановой!» — реклама какого-нибудь возбудителя. Неподалеку от дома давно и безнадежно строилось нечто непонятного назначения, но в последние две недели стройка продвинулась настолько, что уже и неоновые буквы прицепили — «Приют Дон-Жуана» называется это кафе... Если так пойдет дальше, то предмет моего исследования, глядишь, предстанет передо мной и вовсе воплоти.
    Когда я допускаю такую возможность, то понимаю: дон Жуан как живой объект мне неинтересен, в какой угодно трактовке. Сексуальный террорист занимателен не более, чем менеджер среднего звена. Потому что каждый такой менеджер — ну, пусть не каждый, пусть через одного, — мнит себя сексуальным террористом. Дон Жуан, возможно, чуть более изобретателен, но что это меняет в итоге? Те же нелепые телодвижения. Оргазм — он и есть оргазм, с менеджером, с доном Жуаном ли... Если дон Жуан — всячески одаренный сверхчеловек, привлекающий женщин тем, что не интересуется ими, пускай тоже не тревожится: на слабо меня уже не взять, и всякая крепость, уверенная в своей неприступности, может спокойно доживать век в этом заблуждении. И тот извращенно-утонченный эстет Кьеркегора, стратег совращения, который годами ведет игру, выращивая в женщине любовь, чтобы потом одну ночку полюбоваться на свое произведение и оставить его по призыву нового вдохновения, — зачем он мне? Любовь как игра не занимает. Занимает любовь как любовь. В знаменателе у нее всегда постоянство. Разумеется, не постоянство Дон-Жуана, который якобы постоянен в чувстве, но не в объекте — что мне, объекту, проку в таком постоянстве? Нет, надо любить меня, а не что-либо во мне, и любить предано, глубоко, надежно — так, чтобы мне не о чем больше было бы беспокоиться. Вот о такой любви я мечтаю с детства.
    Сначала я ее ждала, скрашивая ожидание лакомыми историями. Первой историей был соседский мальчишка с подходящим для романтического героя именем — Эдуард. Мне тогда было одиннадцать, он — на год старше. Приятели называли его какой-то собачьей кличкой (“Эдька опять сопли распустил, нюня!”). Я же сделала его д’Артаньяном, Робин Гудом и капитаном Бладом в одном лице. Каждый вечер я торопилась лечь в постель, чтобы предаться сладким фантазиям. Вот меня, незнатную, но жутко обольстительную, похищают разбойники. Их злобный противный атаман ради меня готов изменить своей кровожадной беспринципности, потому что я пленила его красотой и твердостью. Он распыляется в жемчужную пыль передо мной, но я остаюсь холодна. Я давно знаю, кто мой герой и не отступлюсь от его любви. Ночь. Лес. Луна и тучи. Разбойничий замок. Я в беспокойной дреме. Вдруг шум, лязг, извержение, землетрясение. Я в ужасе и ночной рубашке. Дверь спальни слетает с петель. На пороге мой принц со шпагой и упавшей на глаза прядью. Я бегу к нему, и мы пробираемся по разгромленному коридору. Я спотыкаюсь о труп, да так удачно, что не могу идти дальше. Принц с легкостью несет меня. Но на выходе ему приходится меня отпустить, чтобы сразиться с атаманом. Он загораживает меня собой. Он бьется мастерски, без равных. Он побеждает. Теперь он имеет право на мой поцелуй. Но я так устала от всех этих волнений, что с тихим стоном лишаюсь чувств. Он безумно боится за меня. Он выносит меня на воздух. Там я прихожу в сознание. Мы садимся на коня, и всю дорогу до дома он нежно поддерживает меня, а я, совершенно обессилевшая, кладу голову ему на грудь. Мы едем, едем, и я засыпаю, счастливая, до утра.
    Подобными сюжетами я развлекалась до семнадцати лет. Исполняющие обязанности влюбленных в меня до безумия менялись часто, все дальше уходя от реальных прототипов: соседские мальчишки уступили место кинозвездам, кинозвезды — героям древнегреческих легенд (да, и богам тоже).
    Действительность не ободряла. Никто не выказывал желания сложить к моим ногам и жизнь, и честь, и состояние. Однажды я поняла — почему.
    Это случилось на выпускном вечере, куда я прибыла совершенной Наташей Ростовой — в открытом длинном розовом платье, его пошила соседка, портниха из оперного театра. Половину вечера я блистала под Lambad’у и прочие ласковые месяцы в обществе скромной подруги. Потом, разочарованная полным отсутствием мужского явного внимания, я решила предаться меланхолии на свежем воздухе и пошла бродить вокруг школы. Среди деревьев группа мальчишек восполняла пробелы в официальной программе праздника — слышалось позвякивание бутылок, пахло сигаретным дымом. Говорили о бабах. Обо мне.
    — А шикарные у Зацепиной сиськи!
    — Только она — как тот дядя, очень строгих правил. Помнишь Борьку Паничкина, учился у нас с пятого по восьмой? Два года по ней сох, а подойти так и не осмелился. У нее ж не взгляд, а забор из колючей проволоки под напряжением в триста сорок.
    Я еще как помнила Борьку Паничкина. Он целых два месяца был героем моих предзасыпательных мечтаний в шестом классе. Променяла я его лишь на Алена Делона — после просмотра “Зорро”.
    Тогда до меня дошло, что ожидать от мальчиков (одинаково и мужчин), что они, дабы обозначить свои чувства, на всем скаку подхватят тебя в седло и повлекут по цветущему саду, распевая любовные арии приятным баритоном — ждать всего этого значит не дождаться. Они может, и повлекли бы, если были бы способны преодолеть страх перед моим “нет”.
    Я не обрадовалась, узнав, что мужчины — не герои романов Дюма-отца. Но я сделала из этого определенные выводы. Первый же, кто посмотрел на меня с интересом, получил в ответ взгляд с таким обещанием, что мимо не пройти. Кончилось дурно: я влюбилась, а он нет. За это я прокляла его и принялась, как одержимая, бросаться на каждый потенциальный источник любви. Чем чаще я промахивалась, тем увереннее решалась на следующий прыжок: ведь не может же что-либо длиться вечно, должно же мне повезти! За годы неудачных попыток я все-таки не отказывалась от главного принципа: прежде, чем требовать, — дай. Я была уверена, наступит миг совершенства, когда мне уже не придется притворяться, будто я получаю удовольствие от секса в чистом виде. Поманить мужика калачом, а потом... потом наслаждаться одним лишь его желанием, без боязни, что оно угаснет. Он будет хотеть меня «безмолвно, безнадежно», желая вовсе не секса, потому что ясно ведь, что секс не потушит огонь. А я буду купаться в его алкании и делать, что вздумается. Я превратилась в женщину того типа, который Набоков назвал «постельной попрыгуньей». Но я не поддавалась сомнениям и страхам, пожимала плечами, читая у Хайяма “Лучше будь один, чем вместе с кем попало”, потому что никогда, находясь с кем-то, не переставала чувствовать, что одна. Миг совершенства настал, когда совершенствоваться уже надоело. Мужчины вдруг перестали уходить от меня. Больше того: они начали возвращаться. И тот первый, которому я наивно пообещала взглядом весь мир, тоже вернулся в надежде дополучить недовзятое. Я смотрела на безумную вереницу желаний, и мне не хотелось вливаться в этот хоровод. Они кружили над пепелищем, не понимая, что голубятня сгорела, кормушка опрокинута, и вода в поилке высохла. А я не понимала, кто спалил голубятню, и почему мужское алкание перестало меня радовать. Я предприняла несколько попыток отдаться на волю чужих чувств — у меня не вышло: при виде мужских стараний охватывала жалость пополам с сарказмом. Включиться в процесс никак не удавалось, я все время будто следила за происходящим из угла, и комментарии, одно пошлее другого, роились в мозгу. Тогда я взяла тайм-аут, который длится уже почти год, и сколько еще продлится — неизвестно.
    И если дон Жуан предстанет передо мной во плоти, что же он сможет предложить такой женщине, как я? Женщине, которая секса и игры вокруг любви может найти в любой момент, когда ей этого захочется. А случись чудо — действительно любовь, — так найдется каменный истукан, который появится в самый неподходящий момент и утащит в преисподнюю... Нет-нет, избави нас от дона Жуана как реального субъекта. Довольно с нас и литературного феномена.
   
   
   
    Глава 2
    Поляна, залитая солнцем
   
    Со дня собрания у Варягов прошло две недели, а сентябрь продолжал радовать. Первая стайка листьев, сорвавшись с клена, пролетела над аллеей, имитируя бестолковый полет бабочек, но день ото дня становилось лишь приятнее выходить из-под потолка под небо.
    Полина наблюдала осень, и каждый закат навевал на нее грусть — еще на шаг ближе стала зима. Но мысль об оставшихся днях успокаивала: это не конец, весь октябрь впереди, и есть еще целая горсть чудесных сентябрьских дней.
    Маленькая квартирка, где Полина жила по милости дальних родственников, теснила, особенно по выходным. Не было никакой возможности оставаться в слепленных из праха стенах, когда колокол осеннего неба накрыл собой землю и гудел о вечности. Полина каждый вечер ходила слушать его, впитывая тягучий, прозрачный, чуть влажный, играющий каждой гранью звук.
    Заниматься донжуанами в таких условиях было и невозможно, и некогда. Вот и в третью субботу сентября Полину поманил не рабочий стол, а круглая поляна — та, которую общество давно облюбовало себе под пикники. Там вокруг выложенного кирпичами костровища лежали старые толстые стволы. Меж корнями векового дуба скрывалась ямка-тайничок, летом она служила холодильником для пива, и еще там было принято оставлять что-нибудь для затравки следующего пикника — что-нибудь очень алкогольное в стеклянной бутылке. Над поляной дубы протягивали свои ветви, даря покой и мысли о надежности. Как было бы славно именно сегодня под шелест их листьев неспешно поговорить о множественных несовершенствах мира и об обязательной победе всех гуманистических идеалов…
    И Полина позвонила Левушке.
    — Не могу, — сказал Левушка, и его голос был подобен солнечному дню. — Мы сейчас на даче у Галкиных родителей.
   
    Дача была основательная — кирпичный дом из трех комнат и кухни-столовой, участок в двадцать соток (большая его часть под картошкой), перед домом цветник, за домом беседка (чудо дачной архитектуры, сложена из всего того, что удалось стащить с соседних строек). В конце картофельных грядок — деревянные сарай и сортир. Сарай стилизован под летнюю кухню (окошко и лесенка в две ступеньки), сортир стилизован под городское удобство (внутри унитаз и журналы). Все это родители Гали заботливо создали еще до замужества единственной дочери. Появлению зятя обрадовались. Двадцать соток — не шутка.
    А Левушка любил картошку, но преимущественно жаренную. Поэтому поездки на дачу были ему в радость только в эту пору — когда большую часть всего выкопали, вскопали, сгребли, сожгли, обрезали и порубили. Галка с матерью еще чего-то ковырялись в огороде, но Левушка брал гитару, садился на крыльце и наигрывал детские песенки, а Оленька (ей уже девять) учила Мишку (ему скоро пять) сложным танцевальным па, усвоенным на Галкиных уроках. Тесть устраивался в беседке и раскупоривал первую бутылочку клубничной наливки нового урожая. Теща, распрямляя спину и утирая пот с лица, не вопила “Оглоеды-бездельники!”, а ворчливо спрашивала Левушку: “Ну а ты что же не помогаешь старому?”. И Левушка отставлял гитару, переселялся в беседку, где они с тестем жонглировали сермяжными истинами, пока женщины заканчивали огородные дела.
    Галка прибегала к ним, раскрасневшаяся и сияя глазами, ставила на стол нехитрую закуску и присаживалась ненадолго, чтобы положить Левушке на плечо подбородок, пощекотать носом его шею, вздохнуть полной грудью, тяпнуть вместе с мужиками рюмочку и побежать дальше — готовить обед. Тесть шел в сарай за мангалом, а Левушка отправлялся рубить дрова. Он рубил, а рядом Мишка с Оленькой почтительно наблюдали.
    Для обеда накрывали в беседке, и всегда тарелкам, мискам, чашкам было тесно на столе. Свежий воздух — лучшая приправа. Дети дикими волчатами хватали куски изо всех мисок подряд. Галя снисходительно смотрела на это. Она представлялась Левушке кошкой, самодовольно наблюдающей за отпрысками. Левушка поглядывал на нее — крепкую, прямую, порывистую — и испытывал гордость, представляя, что она может сделать с любым, кто покусился бы сейчас хотя б на один хоть самый мелкий фрагмент счастливой картины.
    Разумные дети, наевшись, убегали достраивать тайный шалаш за сараем и прикармливать окрестных собак. Взрослые оставались за столом до вечера. Галка сидела рядом с Левушкой, время от времени прижимаясь к нему плечом. Она смеялась его шуткам, подливала и подкладывала, называла “чебурашей”, когда хотела попросить о чем-нибудь (сходить за новой бутылочкой; посмотреть, где там дети). Просила, а потом спохватывалась: да ладно, я сама. И убегала, потрепав Левушку по затылку. А возвращаясь, подставляла Левушке щеку для заслуженного поцелуя.
    Тесть рассказывал о трудовых подвигах своей молодости, а теща беззлобно подтрунивала над ним. Дождавшись паузы между рассказами, она лукаво смотрела на Галку с Левушкой и затягивала долгую песню. Галка бегом бежала к крыльцу за гитарой, и они пели неважнецким, но слаженным хором. Дети подтягивались на звук и стояли под аркой входа в беседку, подставив чумазые рожицы под свет электрической лампочки. Потом Мишка взбирался к Галке на колени, а Оленька садилась рядом, обхватывая руку матери. Скоро дети начинали клевать носами; Левушка брал Оленьку, Галка — Мишку и со всеми предосторожностями несли их в спальню, заботясь по пути, чтобы идущему следом было удобнее: там дверь придержать, там отодвинуть стул с прохода. Они укладывали детей, и Галка, присев у них в ногах, поднимала к Левушке лицо:
    — Ты иди, я побуду с ними немного... Еще проснутся...
    — Хочешь, я побуду? — говорил Левушка.
    Галка улыбалась и качала головой.
    Левушка возвращался в беседку, а когда приходила Галка, тесть с тещей отправлялись на боковую. Левушка с женой сидели за полночь, стукались рюмочками, тихонько говорили о прошлом и будущем.
    Это были любимые Левушкины дни. В такие дни он чувствовал счастье наполненности, ясности и свободы. Все было ясно: вот жена, вот дети, вот земля, вот еда, — и всего было достаточно; бытие облегало, как отлично сшитый костюмчик, ни добавить, ни отнять. И всякая необходимость осознавалась такой приятной, что было даже немного неловко за то, что это необходимость.
    Похожее чувство он раньше нередко испытывал на трассе, когда путешествовал автостопом. И с особенной теплотой он вспоминал те случаи, когда дорогу делила с ним Полина.
   
    Автостоп считался обязательной практикой для всех приверженцев истинной свободы, однако Полина не слишком жаловала его — ведь никаких гарантий, что доедешь. Она пользовалась этим способом перемещения всего раз десять и не уезжала от своего города дальше, чем на триста километров. Таким образом, формально приобщаясь, она избегала риска, связанного с длительными переходами вроде тех, что совершали настоящие апологеты — эти проходили и по две, и по три тысяче километров. Но Полина в силу скромности или боязни не претендовала на звание настоящего.
    Чаще всего компанию на трассе ей составлял Левушка. Вообще-то он предпочитал ходить один, но однажды вынужден был взять с собой Полину (ее спутника дорога поманила дальше, и возвращаться обратно в город кроме как с Левушкой было не с кем). Полина оказалась терпеливым попутчиком, в меру разговорчивым, в меру молчаливым, и с тех пор, если пары ей не находилось, а ехать хотелось, Левушка легко соглашался взять ее с собой.
    Только благодаря Левушке у Полины сохранились вполне благоприятные воспоминания об автостопе. А один случай она так и вовсе вспоминала с удовольствием, — тогда они, зацепившись языками об Толстого да Достоевского, проехали полторы сотни верст на одном дыхании, едва замечая смену машин, и водители, подбиравшие их, везли молча, а высаживая у очередной развилки, почтительно желали счастливого пути. В тот день Левушка прояснил Полине ее собственный взгляд на Достоевского, и то, что она раньше лишь обрывочно и смутно ощущала, оформилось в стройную систему представлений, позволив Полине осознанно называть Достоевского любимым писателем.
    Отношение Полины к Левушке с самого начала было проникнуто исключительным уважением: все то, что ей хотелось бы делать самой (непринужденно читать философов, писать песни, учиться живописи, совершенствовать тело регулярными упражнениями, переводить средневековых итальянских поэтов), все это Левушка делал, кажется, нисколько не насилуя себя, а только лишь по природной склонности. Он как-будто бы начисто был лишен способности лениться и вечно был чем-нибудь занят (“Привет, Левушка, что делаешь?” — “Пишу реферат про дифференционные уравнения”), но при этом всегда находил время для желающих повидаться с ним. В какой-то момент он стал для Полины воплощением правильной целеустремленности, и поскольку ей самой такая целеустремленность не давалась, Левушка, при всей его душевности, казался далеким и величественным.
    Когда он первый раз пришел к ней в гости один, по собственной инициативе, Полина была польщена до обморока: ведь таким образом Левушка явил, что относится к ней персонально, а не как к малому составляющему тусовки. Ей хотелось оправдать доверие Левушки, поэтому она почти весь вечер молчала. Они выпили литр глинтвейна, но даже это не сбило Полину с намеченного курса, и она не перестала стараться произвести на Левушку впечатление Очень Умной Женщины. Она так старалась, что и не заметила, как оказалась с Левушкой в постели.
    С тех пор всегда, когда Полина оставалась наедине с Левушкой, дело заканчивалось сексом: видимо, духовное общение требовало физического выражения. Однажды ей подумалось, что Левушка, может быть, любит ее, и она спросила его. Левушка растерялся.
    — Ну, Полииина, — разочарованно протянул он.
    Больше они не возвращались к этому вопросу. Но ощущение некоей двойственности их отношений стало все чаще посещать Полину. Если каждая встреча не была а-приори любовным свиданием, то и Полина каждый раз не имела в виду секс, не готовилась к нему и не ждала его. А он тем не менее случался, каждый раз вызывая у Полины внутреннее удивление, вобщем-то ничем не оправданное.
    Левушка не столь уж редко приходил к ней. Говорил с ней всерьез о важном (Кант и высшая математика, современные нравы и обычаи в контексте Книги Откровений, поэтика последних фильмов Бергмана... Единственное, чего Левушка никогда не выносил на обсуждение — поступки и характеры общих реальных знакомых). Читал стихи (он знал множество на память, читал превосходно). Презентовал свои свежие песни. Приглашал на прогулки. И провоцировал Полину на секс — как-то исподволь, невзначай, чуть не кончив фразы. А потом имел вид, будто секс в данном случай — что-то вроде непременного кусочка сахара к чаю или кофе, и спокойно заканчивал ранее начатую мысль. И Полина считала своим долгом делать точно такой же вид, хотя секс на скорую руку не слишком радовал, а главное — сбивал с толку. Полина никак не могла однозначно определить для себя: друзья они с Левушкой или любовники? Всякий раз до встречи она полагала, что друзья. После — что все-таки любовники... но прежде всего друзья?
    Не имея четкого определения отношений, Полина никому о них не рассказывала и не позволяла себе на людях лишнего — вроде того, что позволяла себе Чуча. Когда у Чучи не случалось поблизости альтернативного мужчины, она прилеплялась к Левушке и вела себя так, словно вчера Левушка попросил ее руки, и она, хоть и не дала определенного ответа, все же склонна принять предложение. Робкие невербальные протесты Левушки она отметала, игнорируя их, и понятно, под ее напором другие претендентки на внимание Левушки (если таковые были на тот момент) отлетали, как щепки из-под топора. Наблюдая Левушку с другими женщинами, Полина чувствовала ревность и ее необоснованность: разве можно ревновать друга и разве можно не ревновать любовника?
    Последний раз Полина ревновала Левушку, когда узнала, что он собирается жениться на Гале. А потом все стало на свои места. После женитьбы Левушка оставил свои отношения с Полиной в сфере только духовной.
    Много времени спустя они мельком коснулись прошлого в разговоре.
    — Я чертовски тебя боялся, — признался Левушка. — С одной стороны, слухи о твоей опытности, с другой — твой строгий и серьезный вид. Все это подстегивало, и мне страшно тебя хотелось, но сначала приходилось преодолевать страх нарваться на отказ, а потом надо было бороться с еще большим страхом — страхом не соответствовать твоему предыдущему опыту.
    — Это очень в твоем духе, — ответила Полина. — Хлебом не корми — дай преодолеть какую-нибудь трудность...
    Про себя она подумала, что, оказывается, причиной ее терзаний было банальное мужское самолюбие. А ведь отношения с Левушкой, хоть и имели искореженный формат, были самыми продолжительными в биографии Полины.
    Второй по продолжительности стояла в списке игра в любовь с Доктором Глебом. Ее можно назвать романом, но по степени искореженности она далеко превосходила отношения с Левушкой. Даже спустя десятилетие Полина, вспоминая свою историю с Доктором, не могла однозначно решить: побеждена или победила. Ее бескопромисная борьба за право быть любимой так, как ей представлялось в детстве, не увенчалась успехом. Глеб ни разу не совершил ничего похожего на романтическое безумство. Но все-таки это она прогнала его, а не он ее бросил. Однако когда Полина думала об этом, она не могла не думать о том, что и прогоняя, втайне надеялась получить, наконец, от Глеба вожделенную серенаду под луной. Она поставила точку, подразумевая следующий абзац, но расчеты сценариста не оправдались: персонаж не пожелал вернуться в расставленные сети. Со стороны все выглядело так, как и хотелось Полине, но она-то знала, что поставленная ею точка — фальшивая, что у нее был соавтор, без ее согласия повернувший сюжет по-своему. Та настоящая точка, которую Полина могла бы поставить, до сих пор занозой сидела в ней, и Полина никак не могла почувствовать сюжетной завершенности в романе с Глебом. Поэтому в ее отношении к Глебу все еще присутствовала настороженность, как будто былое способно было вернуться в любой момент. И поэтому Полина никогда не звонила Глебу сама. Она, может быть, и хотела, чтобы в прогулке по поляне ее сопровождал Доктор Глеб, но и на сей раз звонить ему она не стала.
   
    И правильно сделала, потому что Глеб все равно не откликнулся бы на ее призыв. Он лежал на развернутом диване, читал свежий выпуск “Laparoscopy Today”, а рядом на животе, медленно раскачивая в воздухе ступнями, лежала Лариса, — она рассматривала яркие картинки женского журнала. Время от времени, перелистнув страницу, Глеб не глядя протягивал руку и похлопывал жену по упругой мякоти зада. В ответ Лариса чуть виляла ягодицами и улыбалась, не отрываясь от картинок.
    — Ну все, я дочитал, — сказал Доктор, роняя журнал на грудь.
    Лариса с готовностью захлопнула свои веселые картинки и перевернулась на бок.
    — А там все собрано? — спросила она.
    — Угу.
    — Тогда вставай скорее, а то я скоро проголодаюсь!
    — А я уже!
    От того места, где жили Доктор Глеб с Ларисой, всего за полчаса можно было добраться до реки — с узеньким руслом и заросшими травой берегами. В выходные они иногда устраивали там семейные обеды: жарили на костре хлеб и сардельки, запекали в углях картошку, а под особое настроение даже рыбу или курицу. Сегодня было именно особое настроение, и Глеб уложил в специальную корзину салат в коробке с плотной крышкой, овощи, домашний соус в баночке, несколько кусков яблочного пирога, большой термос с шиповниковым отваром и завернутого в фольгу промаринованного цыпленка. Он не забыл про пластиковую посуду, салфетки, бутыль с водой, плед с резиновой изнанкой (вместо скатерти), надувной матрас и насос, чтобы матрас надувать... Он не забыл бы и про зубочистки, если бы им с Ларисой была в них нужда. Но нужды не было: у них обоих были крепкие, ухоженые зубы, без зазубринки или трещинки.
    Словом, помимо продуктовой корзины надо было тащить солидного размера баул, но зато уж потом у костерка настанет полная благодать. Они поиграют в бадбинтон, пока печется цыпленок, потом славно пообедают, поваляются на матрасе, играя в ассоциации; погуляют по берегу реки и где-нибудь у воды выпьют шиповникового отвара с яблочным пирогом; поговорят, может быть, о работе, и Лариса скажет, как здорово он провел последнюю операцию, а он скажет, что и она была на высоте... Предвкушая все это, Доктор Глеб всю дорогу улыбался.
   
    Полина не улыбалась, она пыталась дозвониться Алене. Но Алена была недоступна: рабочий, домашний, мобильный — все телефоны последовательно не отвечали. Полина потратила полчаса, по очереди набирая разные номера Алены — безрезультатно. Полина мрачно посмотрела на бьющий светом оконный проем и набрала один из номеров еще раз. Вообще-то ее отношения с Аленой оправдывали подобную настойчивость: слишком редко у Полины возникало настроение повести время с Аленой, примерно как желание отведать суши. Но уж если таковое желание возникло, вынь и положь Полине суши. Или Алену. И как трудно представить себе, что в городе в выходной день не работает ни один японский ресторан, так невозможно вообразить, что ни один телефон Алены не отвечает человеку, вознамеревшемуся вывести ее под гулкое небо, под шелест дубовых крон. Ни разу раньше Полина не попадала в ситуацию, когда ей хочется дозвониться до Алены, а дозвониться не получается. Случаев, когда хотелось, — по пальцам пересчитать, но почти каждый имел какие-то последствия, и Полина поневоле стала смотреть на свои с Аленой отношения сквозь призму замшелого мистицизма.
    Начать с того, что это Алена привела Полину в добропорядочное общество свободолюбивых мыслителей. В начале зимы, когда Полина только принялась вить себе хвосты к сессии, Алена отказалась встретится с ней на троллейбусной остановке у трамвайного депо, а взамен предложила пойти вместе в “одну любопытную компанию, с которой я недавно познакомилась на фестивале местного рока”.
    — Что ты делала на этом фестивале? — удивилась Полина. Домашняя девочка Алена никак не виделась ей в толпе фанатов электрогитар.
    — Расширяла кругозор. Меня Инна пригласила. — Инна была сокурсницей Полины и давней знакомой Алены; через нее они и встретились.
    Домашняя девочка Алена сама себя удивила общительностью. На упомянутом фестивале, где она, убоявшись буйной толпы, спряталась у барной стойки, подошел к ней нетрезвый Левушка и повел беседу. Она не только поддержала разговор, но угостила Левушку пивом, и пошла знакомиться с его “тусовкой”. “Тусовка” обрадовалась ей, как родной. Алена, не привыкшая к такому неофициозу, удивилась, растерялась, но сделала над собой усилие, приняла правила игры и вскоре почувствовала приятную легкость бытия. Она вдохнула дух братства, так и витавший над компанией людей неопрятных, ярких, шумных, таких нарочитых и ненарочных одновременно, — и ей понравилось. Ужасно захотелось приобщиться. И предложение хмельного Левушки приходить запросто на квартирник к Квадрату в следующую пятницу было с потаенной благодарностью принято ею и старательно сложено в тот мозговой отсек, где никогда ничего не терялось. На этот-то квартирник Алена и привела Полину.
    Другой раз, когда Полине неудержимо захотелось пообщаться с Аленой, кончился началом путанного Полины с Глебом романа. Глеб к тому времени уже давно расстался с Аленой, но иногда заходил по-дружески. Зашел — а у Алены Полина в гостях. Позвал обеих в парк гулять. Погуляли, выпили пива, отправились к Левушке. Там тоже было пиво, поехали за Чучей. От Чучи, прихватив по дороге еще пива и еще людей, вернулись в парк. Это была очень веселая прогулка, и дух братства неумолимо витал.
    Затемно такой же шумной толпой общество направилось к двум фигурным столбам, символизировавшим, как вход, так и выход из парка. Покинув парк, общество раскололось. Большая его часть отправилась в университетское общежитие продолжать праздник, а меньшая, в том числе и Полина, почему-то поехала по домам. Через три часа пьяный в ураган Доктор Глеб явился к Полине в поисках тепла и ласки.
    Прочие встречи с Аленой имели более мелкие последствия: нежданно сданный экзамен или негадано проваленный зачет, или обретение облезлого, но очень милого котенка, или нахождение суммы, достаточной, чтобы купить томик Бродского и бутылку крымского “Муската”.
    Пока Полина гадала, отчего Алена не желает на этот раз поменять что-то в ее жизни, Алена, отключив все телефоны, предавалась с Павлом оргии выходного дня.
   
    В этот день Алена предполагала поработать и проснулась по будильнику. Пока она заставляла свои глаза оставаться открытыми, Павел, не открывая глаз, обнял ее и притянул к себе.
    — Давай ты сегодня прогуляешь — сказал он. — Прогуливать работу в выходной день особенно приятно.
    Постельное белье еще пахло свежестью — Алена только вчера вечером постелила чистое; легкое теплое одеяло приятно льнуло к телу, было не жарко и не холодно; сквозь тонкую занавеску пробивались утренние лучи; Павел прижимался к ней, и Алена млела от ощущения их сопричастности друг другу. Ей представился завтрак: кофе в маленьких фарфоровых чашечках и большой кофейник рядом, еще теплые круассаны, сыр, фрукты, сладкий творог, и тосты, и ветчина, и поджаренные с двух сторон яйца, чтобы можно было класть их на поджаренный хлебушек и получать вкуснейший бутерброд... Можно включить какой-нибудь фильм и долго под него завтракать в постели, устать завтракать и немного подремать; а потом томно заняться сексом; а потом поваляться в ванной, наполнив ее ароматами розы и миндаля; а потом вернуться в постель, отдаться любимому-единственному мужчине, с аппетитом доесть то, что осталось от завтрака и опять валяться; и целоваться, как только захочется, и бездумно смотреть в экран телевизора, и под вечер заказать пиццу и пива и наброситься с жадностью на еду, когда ее наконец привезут, запивая прямо из бутылки; а потом еще предаться сексуальному безумству... Весь день от завтрака до ужина мгновенно представился Алене в самом манящем виде.
    — Я прогуляю, если ты сходишь за круассанами, — сказала она Павлу.
    — Я схожу, — ответил он, и все было решено.
    Пока она готовила кофе и яичницу, поджаривала хлеб, нарезала сыр, ветчину и фрукты, Павел успел дойти до маленькой булочной, добыть там круассанов с черничным джемом и вернуться домой.
    Завтрак получился в точности такой, как Алена загадала. Она неспеша ела круассан, отщипывая от него кусочки, заедая их дольками красного яблока и прозрачными ломтиками сыра. По телевизору показывали что-то голливудское, мило слепленное, про любовь. Впереди был еще целый день законного безделья. Рядом находился ее мужчина. Чтобы не лопнуть от счастья, Алена время от времени прижималась щекой к плечу Павла и шептала “Я люблю тебя”, а он целовал ее в висок измазанными джемом губами.
   
    Настроение у Полины порядком испортилось. Но одновременно появилась остервенелая решимость во что бы то ни стало выбраться сегодня на залитую солнцем поляну, и непременно в компании, даже если для этого придется обзвонить полгорода.
    Полина позвонила Кате. Еще несколько месяцев назад она позвонила бы Варягу. Акцент сместился как-то сам собой, вдруг.
    Из всех знакомых Полине мужчин Варяг был самым родным и близким. Только ему Полина могла звонить, не заготавливая заранее фраз, только к нему приходила в гости без предупреждения, только с ним могла безмятежно спать в одной постели. С самого их знакомства Полина открыла, что Варяг как мужчина не волнует ее абсолютно. Однажды они все-таки занялись сексом, и Полина долго не могла избавиться от чувства брезгливой неловкости, хоть случилось это по такой большой пьяни, что и не помнилось почти ничего. Сначала непонятно откуда возникшее физическое отвращение смущало их. “Отчего это она не хочет меня?” — обиженно думал Варяг. “И чего это я не хочу его?” — недоумевала Полина. Но со временем они привыкли и частенько в шутку говорили, что если когда-нибудь от отчаяния поженятся, то брак их будет преисполнен целомудрия. Правда, всякий раз Варяг повторял, что мысли о семейном очаге нисколько не греют его. Полина слушала снисходительно. Она знала женщин, с которыми Варяг имел всегда сложные отношения, и понимала, что с ними ему не будет тепло у семейного очага. Но по ее мнению, это вовсе не означало, что на Варяге как на семьянине нужно поставить крест. При этом Полина сознавала, насколько сложно обрести супругу, соответствующую всем запросам Варяга, или хотя бы большей их части. Так что она прямо с облегчением вздохнула, когда Варяг объявил о скорой женитьбе. Благодаря своей изначальной благосклонности, Полина прежде других распробовала Катино вкусное гостеприимство и стала для Кати чем-то вроде проводника в добропорядочное общество: она приохотила людей ходить в гости к Варягам. И все же долгое время Катя оставалась для Полины приятным обрамлением Варяжьего общества. Чего уж лучше: сидишь с милым другом, болтаешь, или фильм смотришь, или выпиваешь под музыку, а вокруг Катя создает покой и уют. Прошло много месяцев, прежде чем Полина стала слышать Катины реплики, и еще столько же, прежде чем Полина стала замечать, что реплики не лишены смысла. Так постепенно происходило открытие самостоятельной ценности Кати как собеседника. Однажды, позвонив Варягу и узнав от Кати, что он на работе и вернется не скоро, Полина впервые все равно напросилась в гости. Откровенная радость Кати была ей наградой. С тех пор Варяг нередко, возвращаясь с работы, заставал у себя Полину — иногда с книжкой на диване, иногда с чаем у телевизора, иногда с Катей на кухне. Но работы у Варяга становилось все больше и больше. Нашли времена, когда сонная Катя, встречая мужа среди ночи, в отчете за прошедший день рассказывала:
    Полина заходила. Славно посидели с ней. Рассказывала, как недавно на одном банкете Олега Меньшикова видела издали. Уехала буквально пару часов назад. Жалела, что тебя не застала.
    Потом Катя превратилась в посредника между мужем и Полиной. Теперь, если Варяг хотел общения с Полиной, он просил жену позвонить ей. Наступил момент, когда при мысли о Варягах, в голове Полины звучал прежде всего Катин голос. Но по степени дружеской важности Варяг в представлении Полины все равно далеко опережал Катю, хотя с последней встречи и беседы происходили куда как чаще. Заметный сдвиг в сознании Полины случился, когда Катя впервые сама приехала к ней в гости. Более того, она впервые заговорила про свои с Варягом отношения. И Полине открылось, что ее старинный дружище Варяг, с которым ей всегда было так комфортно, является жестким и своевольным хозяином, как будто и не принимал участия в либеральных разговорчиках добропорядочного общества. Вдруг Катя превратилась в самостоятельную человеческую единицу, более того, в женщину, ищущую участия, а Варяг стал мужем, на которого сетуют. С тех пор Катя наведывалась к Полине раз-два в месяц, иногда по приглашению самой Полины. После четвертого или пятого визита и произошло смещение акцентов: главной в чете Варягов для Полины теперь была Катя.
    Ей Полина и позвонила, во-первых, для того, чтобы пожаловаться на Левушку и Алену, которые не захотели идти на поляну, а во-вторых, чтобы позвать на поляну Варягов. Катя послушно сняла трубку после третьего гудка.
    — Нет, моя дорогая, — сказала она после того, как вопросительно посмотрела на мужа и получила от него энергичный отрицательный знак. — Сегодня никак не получится. Володя не в настроении. Нет, ну как же я его оставлю, если он не в настроении. Ну, не обижайся... Да, пока.
   
    — Может быть, следовало пригласить Полину к нам? — сказала Катя, откладывая беспроводную трубку домашнего телефона на садовый столик.
    На столике стоял трехлитровый электрический самовар, на верхушке самовара сидел коренастенький керамический чайничек. Были еще: плетеная корзиночка с пятью видами печений и две большие толстостенные чашки, одного семейства с чайничком. По разные стороны от стола сидели Варяг и Катя.
    Варяг сидел в шезлонге, вытянув ноги и укрывшись до пояса тонким шерстяным пледом. На коленях у него стоял раскрытый ноутбук, но Варяг в кои-то веки не смотрел в монитор. Он курил крепкую сигарету и смотрел на яблоню. Старая дылда-яблоня, единственное дерево на дворе, росла прямо посреди огорода и превращала огороженный участок в подобие классического изображения необитаемого острова: маленький ровный клочок земли, а над ним раскинулась одинокая пальма. Варяг смотрел на яблоню и думал, что он напрасно так много работает. Кажется, он уже может позволить себе работать меньше. В этом случае результаты (должность и деньги) останутся теми же, а вот таких приятных выходных дома станет больше. Понятно, для чего он надрывался спервоначалу. Непонятно, почему он продолжает это делать. Работодатель ему что, отец родной, чтобы Варяг за ним все хвосты подчищал? Все так же глядя на яблоню, он дал себе слово: с понедельника никаких переработок и никаких загруженных выходных. Потом захлопнул ноутбук и повернул лицо к Кате.
    Катя устроилась в плетеном кресле-качалке и слегка покачивалась, опустив руки с вязаньем. Ее взгляд скользил по безупречно прибранным грядкам, где летом выращивался стандартный набор овощей и зелени. Она обернулась к столику, чтобы взять чашку, встретила взгляд мужа, чашку не взяла, смущенно улыбнулась и сказала:
    — Давно мы вот так не сидели, — сказала Катя.
    — Давно, — согласился Варяг. — Я как раз думал, что теперь постараюсь, чтобы это случалось чаще.
    — В самом деле? — сказала Катя и уткнулась в вязание.
    — Не веришь?
    Катя хмыкнула и чуть пожала плечом. Варяг обхватил ладонями затылок, расставил локти и осторожно потянулся.
    — Я думал, главное — чтобы мы с тобой лет через тридцать могли сидеть вот так, как сейчас, и ни о чем не беспокоиться, потому что обо всем побеспокоились заранее, и на это надо направить все усилия. Сегодня мне открылось что-то новое. Может быть, завтра или даже сегодня к вечеру оно опять закроется, но вот только что я подумал... Если сейчас не сидеть в саду, глядя на солнечный свет, не чувствовать, как это хорошо, потом, глядишь, и не захочется. Гармонии, как всему на свете, учиться надо. Вот я сижу и постигаю: мне для гармоничного ощущения мира необходимо, чтобы ноги были в тепле, еда — в пределах досягаемости, чтобы умиротворяющие звуки природы ничем не перебивались. И чтобы ты сидела в кресле, слегка покачиваясь, то поглощенная своим вязанием, то забывающая про него.
    Катя уже после первой фразы Варяга перестала вязать и слушала, опустив голову.
    — То есть ноутбук тебе для гармонии не нужен? — усмехнулась она, дослушав.
    — Глупая женщина, — проворчал Варяг. — Ей муж в любви объясняется, а она шутки шутит.
    Катя отложила вязание, неспеша выбралась из кресла и подошла к Варягу. Одной рукой она взлохматила ему волосы, а другую прижала к его груди; склонившись, тихонько поцеловала в макушку. Потом выпрямилась, и они стали вместе смотреть на старую яблоню. Катя смотрела на верхушку кроны, а Варяг — на изогнутый и толстый сук, протянувшийся метрах в трех над землей. Лица созерцателей не выражали ничего особенного, во всяком случае, сторонний наблюдатель не смог бы по ним определить, что эти люди прямо сейчас ощущают земную гармонию. Просто спокойные и немного рассеянные лица, замечательно подходящие друг другу и всей окружающей обстановке.
   
    Лицо Нелюбова тоже гармонировало с окружающей его обстановкой. Лицо было зеленоватое от недосыпа и перепоя, и зеленым было сукно бильярдного стола, над которым он как раз склонился.
    Вчера он ушел с работы сразу после трех — один из многочисленных приятелей позвал его в баню, по случаю своей помолвки и всеобщей пятницы. Пара было много, тосты звучали часто, и часам к десяти стало совершенно очевидно, что вечер только начинается для четверых чистых и красивых парней. Поехали в клуб и клубились до середины ночи, потом будущий молодожен заявил, что устал, и повез всех интеллектуально отдыхать — в заведение, где недавно заменили неспортивную рулетку спортивным покером. Спорт предполагает удовольствие чистое, без примеси денег, но ребята перемигнулись с знакомым администратором, и Нелюбов остался в крупном выигрыше. Не дрогнув лицом, он сгреб фишки на поднос к подоспевшему администратору и запил выигрыш французским коньяком так будично, даже вроде как скучая. Тот, который был в перспективе молодожен, похлопал Нелюбова по плечу и признался ему в ненависти. "К рассвету ты будешь ненавидеть меня еще сильней", — усмехнулся Нелюбов и велел вызвать лимузин. Катались два часа. Подобрали по дороге двух проституток. Одна из них — Люся — была очень даже ничего, и тот, который, может быть, когда-нибудь станет молодоженом, согрешил с ней, после чего сразу же заснул, не успев надеть штаны. Вся компания высадилась у фешенебельной бильярдной. Молодожена внесли туда а руках, Люся очень помогала. К рассвету, который наступил меньше, чем через час, на ногах оставался лишь Нелюбов да другая проститутка — Зоя, кажется. Остальные вповалку спали на красных кожаных диванах, расставленных вдоль стен по залу. Обслуга бильярдной, публика закаленная и к тому же не понаслышке знакомая с Нелюбовым, в происходящее не вмешивалась, почтительно наблюдала, собравшись у стойки бара. Если Нелюбов делал призывающий жест, официант проворно отчаливал от стойки. В половине десятого Нелюбов изъявил желание отдохнуть, и его вместе с Зоей сопроводили в один из кабинетов второго этажа. Через три часа криками "Просыпайся, скотина! " его разбудил молодожен. В греховном своем падении он винил Нелюбова и поначалу сильно бушевал. Потом плакал. Потом Нелюбов велел подать шампанского и закусок. Выпили, закусили, обнялись и спустились вниз уже вполне довольные судьбой. Разбудили остальных и тоже напоили шампанским. Двоих стошнило, и они, попялившись немного на интерьер, отправились по домам. Спровадили и проституток. Нелюбов заплатил им, не спрашивая о сумме, и увидев, сколько денег он дал, девицы были рады, что не спросил. Еще через час спекся молодожен. Он попрощался с Нелюбовым довольно сдержанно и вопрос "На свадьбу-то пригласишь? " оставил без ответа.
    Наконец, Нелюбов остался один. Его догнало то измененное состояние духа, какое бывает у очень здоровых и правильно похмелившихся людей, — спокойное до полного тормоза, но в то же время с четко работающей мыслью, состояние легкой приподнятости над землей, всепрощенное и всеподавляющее. Нелюбов бил по шарам, а на ум ему сами собой приходили сюжеты, слоганы, механики. Он улыбался и чуть не жмурился от удовольствия. Тихая бильярдная была пуста, по субботам публика собиралась попозже; Нелюбов наслаждался покоем и сознанием, что ему еще достанет денег на какое-то количество этой роскоши. Его телефон, намеренно забытый в кабинете наверху, несколько раз принимался напевать нежную мелодию, призывая хозяина.
   
    Полина набрала номер Нелюбова только один раз. По выходным Нелюбов обычно бывал либо занят, либо расслаблен "после вчерашнего" настолько, что никакие движения не представлялись ему возможными. Полина поэтому никогда не звонила Нелюбову больше одного раза: полагаясь на мистику случая, она считала, что если он не взял трубку с первого раза, значит, и не стоит дозваниваться. Она не слишком на него рассчитывала и не удивилась, не получив ответа. Если уж Левушка, Алена и Катя не оправдали надежд, то что ждать от Нелюбова...
    Чего ждать от Нелюбова Полина никак не могла для себя сформулировать, даже через пятнадцать лет знакомства не могла. "Ишь, милый какой мальчик, всем улыбается", — подумала она, встретив Нелюбова впервые. "Забавный балабол", — сказала она о нем некоторое время спустя и придерживалась такого снисходительного мнения, пока однажды с удивлением не обнаружила, что Нелюбов пользуется успехом у женщин. То, понимаешь, одну бросит — она сама не своя ходит, — то другую. Полина вгляделась попристальней. Интересно же, что они там все разглядели, чего она пропустила. Вгляделась — ой, и правда: невысок, но ладен, в плечах широк, руками силен, шея длинная, стройная, волосы волнистые, мягкие, на глаза падают, а у глаза прищур такой опасный, когда он на женщину смотрит... Некоторое время Полина ходила под впечатлением от увиденного, даже поделилась наблюдениями с Аленой и Чучей. Чуча усмехнулась, Алена задумалась. После долгой паузы Чуча призналась, что опробовала Нелюбова уже давно и вынуждена признать: хорош. Алена еще глубже задумалась: рекомендация Чучи тогда имела для нее почти сакраментальное значение. "Ах, так он дамский любимчик", — подумала Полина и ушла в глухую оборону: на Нелюбова стала смотреть насмешливо и не упускала случая снабдить его реплику язвительным комментарием. Нелюбов показал себя благородным доном: над остроумными комментариями смеялся вместе со всеми, неудачные оставлял без ответа. Это сбило Полину с толку, и она сменила тон комментариев с язвительного на мрачный.
    Однаждый ночью в кухне одной квартиры, из которой уехали родители, Полина сидела на подоконнике. Пол и диван гостинной, кровати двух спален были заняты уставшими телами, но тело Полины в ту ночь было пропитано грустью и не хотело покоя. Ее душило одиночество и тяготила безответная влюбленность в Доктора Глеба. Ей хотелось, чтобы он сейчас вошел бы в кухню, увидел бы, как поэтично она сидит на подоконнике, совершенная Маргарита, и понял бы, наконец: неустроенность жизни — оттого, что он не давал себе труда признать собственное чувство, чувство любви к Полине. Эмоции, многократно усиленные алкоголем, а возможно, им и порожденные, выливались из Полины тихой песнею. Это была долгая песня про солдатскую невесту, которая и знает, что не дождется, а перестать ждать не может. На пятом куплете Полина втянулась и стала старательнее выводить звуки. Тут она и услыхала позади короткий шорох. Бросив песню, Полина обернулась: в дверях кухни стоял Нелюбов с початой бутылкой водки в одной руке и двумя стопками в другой.
    — Слышу — поешь, пошел на звук, — сказал он словно оправдываясь. — Допой, пожалуйста.
    Полине пропела оставшиеся куплеты слегка волнуясь. Но волновалась напрасно. Когда она закончила, Нелюбов с удовольствием на лице преподнес ей полную стопку и не ограничиваясь мимикой, сказал:
    — Великолепно.
    Выпив, добавил:
    — Только что-то песня больно грустная. Грустишь, что ли?
    — Да так, — пожала плечом Полина. — Как-то все... — и она сделала неопределенный жест рукой.
    — Вот именно оно все так и есть, — кивнул Нелюбов. Полине сразу стало очевидно, что его согласие происходит от полного понимания предмета.
    — Мне вчера Неофит о тебе все уши прожужжал, — сообщил Нелюбов после паузы.
    — Плевала я на него, — вздохнула Полина и неожиданно для себя выдала: — Я Доктора Глеба люблю.
    — Правда?! — округлил глаза Нелюбов. И Полина поняла, с каким глубоким почтением относится он к подлинным чувствам.
    Через полчаса, выпив восемь полстопок, а между ними успев излить печаль неразделенной любви, Полина рыдала в грудь Нелюбова, подспудно удивляясь, как удачно она пристроила лицо: дыхание не пережималось, а слезы все уходили в нелюбовский свитер. Нелюбов гладил ее по голове и говорил слова-утешения, говорил искренне и убедительно, так что Полина в самом деле поверила: будет и на ее улице Доктор Глеб. По прошествии многих лет Полина узнала, что есть на свете люди, способные утешать всех во всем. Ничего особенного они для этого не делают, всего лишь подставляют плечо или молча слушают, или говорят какую-нибудь ерунду, но в их устах ерунда звучит откровением и действует безотказно. Кто знает, как они это делают, они сами не знают, просто у них есть дар утешения; Нелюбов был первым, кого Полина встретила с таким даром. И с той ночи, остаток которой она целомудренно проспала на плече Нелюбова, Полина потеряла способность однозначно оценивать его. Нелюбов теперь навсегда стал для нее "да, но". Да, пустомеля, но на майской вылазке с утра пораньше пошел в деревню за пятнадцать километров, чтобы добыть коровьего молока для простудившейся Чучи. Да, на деньги бессовестный. Взял у Левушки пять каких-то технических ерундовин, пообещав продать подороже, и видимо продал, потому что ерундовины, по информации из разных источников, были востребованные у разного инженерного люда. Но денег за них Левушка так никогда и не увидел. А к слову сказать, Галка в ту пору только-только Оленьку родила, каждая копейка была на счету. Да, бессовестный на деньги. Но когда Доктор Глеб после окончания института бедовал на зарплату участкового хирурга и жить ему было негде, Нелюбов приютил его у себя, кормил, выгуливал, следил за настроением — и так целый год; кормил бы и дальше, но Глеб к тому времени оперился, сменил работу, оброс благодарными пациентами и смог уже вырулить из порта на большую воду. И с женщинами Нелюбов скотина. Откровенное потребление, какое он порой демонстрировал, шокировало многих сторонников свободной любви, некоторые из них заранее предупреждали залетных дамочек об опасности связей с Нелюбовым. Но не было и лучшего утешителя для женщин, коих постигло любовное разочарование. Они проводили с Нелюбовым ночь или две — и тоска отступала на время. Когда Полина рассталась с Доктором Глебом, Нелюбов заходил к ней. Он деловито спрашивал: «Как дела?», — и получив в ответ тяжелый вздох, разводил руками: что ж такое-то, опять плохо! И сильной рукой привлекал Полину к себе. Потом вел ее гулять, или поил портвейном, или долго играл ей на гитаре, или разговаривал с ней о печалях, обещая в будущем непременные радости. Полине все это приносило весьма относительное успокоение, но ей, конечно, приятна была Нелюбовская забота. Однажды он пришел в минуту совсем черную. Весь день Полине все прохожие казались уродами, и себя она чувствовала жалкой измочаленной шпротиной, зажатой между небом и землей. Бессмысленность бытия задушено хрипела из каждого угла, проникала в мозг и размягчала его, делая существо безразличным до крайней степени. Полине казалось, — она даже была уверена, — что если бы ее сейчас вели нà костер, она шла бы без всякого страха. И вот в этот момент, когда Полина подвергалась аутодафе, со скукой озирая уродливые лица толпы, пришел Нелюбов. Он спокойно вынес пустой взгляд Полины и ее молчание, и отсутствие даже слабой улыбки приветствия. Он приготовил чай и рассказал, что человеческий мозг способен усвоить информацию из всех книг Британской библиотеки и оперировать ею, но почему-то не усваивает.
    — Наверное, у людей для этого недостаточно мотивации, — сказал он, встал из-за стола и лег на диван. — Иди ко мне, поваляемся.
    Полина пошла, почему бы нет. И Нелюбов излечил ее сначала от безразличия, а потом и от тоски. Не в два счета, а ближе к утру. На рассвете Полина заснула и проснувшись через несколько часов почувствовала, что мир опять стал рельефным. Они провели вместе еще полдня, и никогда прежде Полина не чувствовала себя так раскованно с мужчиной. Может быть, оттого, что она ничего не ждала от Нелюбова, не заглядывала за грань той минуты, когда он уйдет, не ожидала заранее его возвращения. Почему-то Нелюбов не будил в ней обычной мысленной суеты на тему «полюбит-не полюбит», и она была отчаянно ему благодарна за то, что он открыл ей возможность такого пребывания рядом с мужчиной. Потом у Полины с Нелюбовым случались и другие ночи, по разным поводам, но ту, первую, она долгие годы вспоминала с теплотой и благодарностью. Эта благодарность не помешала Полине через несколько месяцев после описанного события испытать к Нелюбову глубочайшее презрение: она узнала, что Нелюбов буквально вытолкал Алену на аборт, дескать, иди, и беременная не возвращайся.
    Еще много раз Полина испытывала к Нелюбову то восхищение, то отвращение, и наконец она запретила себе иметь определенное суждение об этом человеке. «Он есть — решила она, — вот и все. Когда он делает гадости, я думаю о нем дурно; когда он поступает хорошо, я думаю о нем соответственно, а ставить штамп — не мое дело, нет у меня нестираемых чернил». Но не ставить оценок — задача непосильная, и Полина продолжала всякий раз говорить себе: «нет, все-таки он замечательный» или «нет, определенно, он сволочь».
   
    Не менее сложное, прямо парадоксальное отношение было у Полины к Чуче. «Я к ней очень хорошо отношусь, — сказала однажды Полина Кате, — но я ее не люблю.»
    Чучу привел Левушка. Он встретил ее на автовокзале и был потрясен: шикарные клеши, расшитый райскими птицами джинсовый пиджак, расписанный шариковой ручкой ксивник, хайратник из широкой тесьмы, развевающиеся кудри и взгляд, устремленный вдаль, — Чуча словно сошла с обложки книги про Вудсток. Левушка не мог не подойти.
    — Зови меня Чуча, — снисходительно сказала она. — Вообще-то мой нэйм звучит по-другому, но все равно всегда сокращается до Чучи.
    Потом она рассказала, что пробирается из Кенигсберга в Благовещенск, где сейчас живет совершенно потрясающий гитарист Зяма, с которым она познакомилась несколько месяцев назад на одном фестивале в Днепропетровске. Они вместе сделают концертную программу (Зяма пишет музыку, Чуча — стихи), покажут ее Армену Григоряну (он уже ждет) и будут концертировать вместе с «Крематорием». А сейчас она, если честно, не прочь поесть и поспать. Левушка обрадовался тому, что Чуча нуждается в его участии и отвел ее в тусовку.
    Чуча не уподобилась прочим новичкам, которые хотя бы по началу сидят скромно в уголке и восторженно поблескивают оттуда глазами на бывалых тусовщиков. Чуча сразу дала понять, что единственный бывалый тусовщик здесь она. Ее истории, следовавшие одна за другой, призваны были подтвердить это. Судя по ним, лет Чуче должно было быть под тридцать, иначе бы ей не успеть проделать все те вещи, о которых она рассказывала. Все решили, что она потрясающе молодо выглядит. Понять, откуда она родом, никто не смог: из речей следовало, что в Питере, Владивостоке и Кривом Роге она жила одинаково долго — всю жизнь. Она со знанием дела рассуждала о поэзии, мировой экономике, способах выживания в условиях вечной мерзлоты, кузнечном деле и составлении узоров для вышивания крестиком. В мгновение ока ее вознесли на пьедестал гуру, и Левушка первый ей поклонился.
    Полина без малейшего скептицизма относилась к историям Чучи и не меньше других восхищалась ее умением метать столовые ножи. Полина признавала, что мужской хоровод вокруг Чучи — это закономерность. Полина не отрицала в Чуче великих душевных качеств. И тем не менее Полина ее сразу не возлюбила. Внешне это выражалось в том, что Полина совершенно не увивалась вокруг Чучи. На фоне остальных это было еще как заметно, и Чуча бросилась обольщать отступницу. Вдруг выяснилось, что ее интересует мнение Полины буквально по каждому поводу, — и что она высоко ценит это мнение. Полина с удивлением узнала, что она ближайшая подруга Чучи, и только с ней Чуча может быть откровенной. Выяснилось также, что Чуча разгадала в Полине такие способности, о коих никто, включая Полину, не подозревал, и если Полина не побоится, Чуча научит ее этими способностями управлять. Полина была ошеломлена натиском. Недоверчивость сменилась недоумением, но потом Полина пожала плечами: если Чуча так к ней расположена, зачем обижать человека холодностью, тем более, что Полина ничего не знала о причинах своей к Чуче неприязни. И тогда был на словах составлен и утвержден договор о любви и дружбе. Чуча продолжала рассыпать перед Полиной жемчуга своего благоволения, чем взростила в последней чувство вины: «Она мне последнюю рубашку отдать готова, — думала Полина, — а я ей улыбаюсь через силу, гадина я и лицемерка». Чувство вины помогало Полине участливо слушать многоречие Чучи и выражать вполне искреннее сочувствие, если вдруг в речах появлялись мотивы грусти и неудовлетворенности. Мало-помалу Полина стала привыкать к мысли, что они с Чучей подруги. И тут вдруг выяснилось, что ничего подобного.
    Но прежде произошло еще несколько существенных разоблачений. Сначала выяснилось, что лет Чуче — не больше, чем остальным. Потом открылось, что местом ее жительства всегда был тот город, где встретился ей Левушка. Самым болезненным стало известие, что Чуча никогда не встречалась с Арменом Григоряном. Общество было обескуражено, но Чуча успела подняться на такую высоту общественного почитания, что сразу постамент не мог рухнуть. Отдельные члены общества шептались, что Чуча и близко не подходила ни к какой вечной мерзлоте, но не было и мысли о том, чтобы предать Чучу публичному позору «за брехню в особо крупных размерах». Общественную растерянность усугубляло поведение Чучи: она жила, как ни в чем ни бывало, разоблачительных известий не отрицала, но и не подтверждала, лишь усмехалась и не снимала с лица выражение таинственности.
    В это время Полина стала замечать, что все чаще Чуча задерживает возле себя Алену; с ней шушукается, ее просит о мелких одолжениях, ей обещает что-то показать и куда-то отвести. Полина почувствовала укол ревности и однажды, придвинувшись к Чуче, решила доверить ей свои душевные терзания и таким образом закрепить подружеские отношения.
    — Знаешь, меня ужасно удручают эти шепотки про тебя, — сказала она Чуче. — Конечно, я понимаю, что не должна бы принимать их всерьез, но я ведь из тех людей, которые в собственном имени сомневаются…
    — Я не имею дела со сплетниками, — холодно перебила Чуча. — И я никоим образом не собираюсь лечить твой комплекс неполноценности. — После чего она затеяла общий разговор о грядущем через месяц местном фестивале акустической музыки.
    Полина выслушала ее с открытым ртом и отползла в сторонку. А Чуча все свое благоволение намотала на Алену, которой было все равно, встречалась или нет Чуча с Арменом Григоряном.
    Полина несколько раз еще пыталась вернуть расположение Чучи. Та подчеркнуто держала дистанцию. И Полина снова приняла навязываемые ей отношения, пообещав себе, что уж впредь будет больше доверять интуиции.
    Со временем произошло глубокое взаимопроникновение Чучи и общества, они всемерно познали друг друга. Чуча перестала быть гуру, считаться гуру, никто не вспоминал, что она когда-то была и считалась, а если и вспоминал, то с добродушной усмешкой: экие мы были дурачки. Все привыкли к манере Чучи «переосмысливать действительность», как это называл Левушка.
    — С избытком общительные люди, — пояснял он, — случается, врут, но происходит это не по умыслу, а единственно от того, что действительность дает им слишком мало поводов для общения с другими людьми. Говорить о чем-то хочется, а говорить не о чем — вот они и восполняют пробелы. Возьмите любого болтуна, и вы обязательно поймаете его на лжи.
    При том, что любой приводимый Чучей факт подвергался теперь критическому осмыслению, ни один человек из общества не сказал бы о ней дурного слова. Самым суровым отношением к ней было отношение Полины, которая по сей день сохраняла поставленную некогда Чучей дистанцию, не обращая внимания на то, что Чуча давно про нее забыла. Но и Полина не знала другого такого человека — незлопамятного, щедрого на одолжения, готового даже к самопожертвованию. Да, к самопожертвованию. Никогда Чуча не жалела ни времени, ни здоровья, если это было нужно кому-то из тех, кого она считала другом. Поэтому и Полина никогда не отказывала Чуче, если вдруг той хотелось пообщаться, — а такое случалось, и не то чтобы очень редко.
    Однако Полина никак не ожидала, что именно Чуча составит ей компанию в прогулке на залитую солнцем полянку.
    — Я подумала, что нечего тебе киснуть дома, — сказала Чуча в телефонную трубку. — Собирайся, через час встречаемся у главной аллеи. Нет, брать ничего не надо, мы сами все возьмем. Ну, до встречи!
    Полина отметила это «мы», но уточняющего вопроса задать не успела и вышла из дома с ожиданием сюрприза.
   
    Другой частью Чучиного «мы» оказались ее сын Левка и бледный молодой человек с большими серыми глазами. Молодой человек — Виктор — нес полный пакет еды и пива; за плечами у него были небольшой, но туго набитый рюкзак и Левкин автомат на посеревшей бельевой веревке.
    Пока шли по аллее, встретили массу гуляющих. Когда-то здесь был роскошный лесопарк с аттракционами да павильонами. Теперь на его месте стоял лес с обломками державного блеска — остатками аллей, мостиков, беседок и прочего такого. Горожане больше не называли его главным парком. Они говорили: «Встречаемся у холмов». Или: «Пойдем на холмы». Потому что лес разросся на нескольких больших холмах. Парком или лесом, это место неизменно уже пятьдесят лет пользовалось популярностью у охочих до пикников урбанистов.
    Дошли туда, где аллея рассыпалась в разные стороны десятком тропинок, свернули налево и стали подниматься по крутому склону. Чуча одной рукой ухватилась за локоть Виктора, а другой попыталась поймать Левку, но Левка увернулся и галопом поскакал к вершине. Полина решила последовать его примеру, обогнала груженого Виктора и, получив отказ в ответ на предложение забрать у него пакет, проворно вскарабкалась наверх. Они с Левкой добрались до поляны, и до прихода Виктора и Чучи Левка успел найти себе копье для охоты на слона, а Полина — отдышаться.
    Поляна сразу оправдала ожидания Полины. Она была именно такая, шелестящая, светлая, теплая, располагающая к неспешности, располагающая столь сильно, что никакая Чуча не смогла бы противостоять ей. И действительно, Чуча, добравшись до поляны, не бросилась организовывать сбор дров и сортировку продуктов, а села на толстенное бревно напротив Полины (Полина устроилась на разлапистой коряге) и предложила выпить по стаканчику.
    Они выпили по три стаканчика, прежде чем занялись дровами, костром и продуктами. За едой говорила в основном Чуча, в основном с Виктором.
    — Детей надо приучать к лишениям, и лучше всего для этого подходят лесные вылазки, — рассказывала она, заворачивая кусок буженины и поджаренный ломтик помидора в лаваш. — В лесу и голод, и холод — настоящие, а испытав настоящие голод и холод, человек будет изо всех сил стараться не допустить этого вновь. Если можно так выразиться, он навсегда станет голодным и будет использовать любую возможность, чтобы утолить свой голод. А из таких голодных и получаются олигархи.
    — Мой отец тоже придерживался мнения, что детей надо воспитывать в лишениях, — говорил Виктор. — Но эффект почему-то получился обратный: мы, я и мои сестры, привыкли обходиться в жизни минимумом, а в общество олигархов нас совсем не тянет.
    — Ты меня извини, но ты ничего не знаешь о лишениях, — заявляла Чуча. — Вот когда приходится думать, что купить, буханку хлеба или пачку сигарет, и годами скитаешься по углам, и спишь на каком-то тюфяке в отсыревшем общаговском углу… Со мной все это было, я не просто так говорю. А ты всю жизнь с мамой прожил, какие там лишения.
    Остальные темы тоже обсуждались Чучей по схеме «вот я… а ты…». После того, как она обвинила всех современных мужчин в инфантилизме, Виктор подхватил Левку и утащил его, восторженно визжащего, за деревья, откуда скоро послышались взрывы и выстрелы.
    — Он кто? — спросила Полина.
    — Учитель математики. Впрочем, кандидат наук.
    — А ты его где нашла?
    — А он репетирует сына нашего генерального, и с месяц назад заходил к нам в контору, за деньгами, что ли, не знаю. У директора как раз клиенты сидели, и мне пришлось его развлекать. Он после этого весь телефон оборвал. Пришлось вот встретится. Пусть уж порадуется, да?
    — Да уж, — усмехнулась Полина. — Я-то думала, у вас роман…
    — Ты что! Нет, это совсем не вариант. Так, от скуки в лес сходить.
    — А по-моему, он милый…
    — Милый, конечно. Но скууууучный!
    — Все б тебе веселиться.
    — А я любви без веселья не понимаю. Без веселья и без отчаяния. В любви должно быть — ух! — динамично, чтобы все кипело и дрожало, чтобы раскачивало, как на качелях, выше высоких деревьев. И мужик должен быть… такой… чтобы прижал бы — и до обморока. А это — что это? Месяц ходит вокруг да около. Немочь бледная… Да и потом — я, конечно, очень уважаю учителей, но мужчина, который в месяц зарабатывает пять тысяч рублей? Он себя-то прокормить не может, куда ему женщину. А я к тому же женщина с запросами. Нееет, это вообще не вариант.
    Полина не поверила, что Виктор оборвал Чуче весь телефон. Просто это было не нужно ни одному мужчине. Раз проявив интерес к Чуче, мужчина надолго попадал в цепкую паутину ее внимания. Всю организацию отношений Чуча брала на себя, и ему под конец оставалось беспокоиться только об одном: как из этих отношений выпутаться. По виду Виктора Полина могла бы предположить, что он уже подумывает об этом: все попытки Чучи прильнуть Виктор принимал очень сдержанно.
    — Но с другой стороны, — задумчиво продолжила Чуча, — объективно говоря, из всех типов любви любовь-поклонение — самый правильный. Пожалуй, это даже тот случай, когда нужно выходить замуж.
    — То есть одной любви для семьи достаточно?
    — Более чем. Кто-то же должен рассуждать разумно, и уж пусть это будет женщина.
    — А почему ты отказываешь в способности разумно рассуждать любящему человеку?
    — Я и не отказываю. Но любящему не нужно рассуждать, он не чувствует в этом необходимости, он живет эмоциями и интуицией, ему все подсказывает любящая натура: когда цветы купить, когда в кино сводить, когда молчать, когда говорить.
    — Разве это не лучше разумных рассуждений?
    — Нет, потому что эмоции и интуиция сиюминутны, а надо еще и о будущем думать.
    — А почему это должна быть именно женщина, кто думает о будущем? — спросила Полина, глядя в чащу.
    — Дждждждждждждж! Тыдыдж! Тыдыдж! — слышались из-за деревьев торопливые постреливания Левки и солидные ответы Виктора.
    Полине было скучно. Со взглядами Чучи она давно не соглашалась, раньше пыталась спорить, но споры приводили лишь к обидам, и Полина оставила попытки изменить хоть что-то в чужих убеждениях. Теперь она лишь подбрасывала Чуче вопросы для поддержания беседы, а ответы слушала, по правде говоря, вполуха. Она и так знала, что думала Чуча о роли женщины в любви: женщина является источником и объектом, она дарует любовь и принимает ее, и она единственная решает, каким будет будущее ее мужчины, потому что это в ее власти — заставить его быть умным, богатым, подвижным; научить его быть таким, как ей надо. Но Чуча неожиданно сказала:
    — А шут его знает, почему женщина чего-то должна, почему мужчина что-то должен и почему вообще кто-то должен чего-то. Вот он сейчас бегает с Левкой в войнушку, и мне знаешь как не хочется думать, что он бегает из-за того, что должен, а не из-за того, что хочется. Но даже если ему хочется… Нет, это все равно не вариант.
    — Почему? — тихо спросила Полина, переводя взгляд на Чучу.
    — Потому что словесные парадоксы — одно, а жизненные — совсем другое. Казалось бы, жить с мужчиной, который влюблен в тебя по уши — мед, да и только. Но вот жизненный парадокс заключается в том, что в действительности это смертная тоска, и чем лучше ты относишься к тому мужчине, тем паршивей себя чувствуешь.
    — А мне всегда хотелось, чтобы меня любили.
    — Это тебе просто так кажется. На самом деле ты хочешь любить и быть любимой. Работает, к сожалению, только эта формула. Все остальные сбоят и пробуксовывают.
    — Меня никогда не любили так, как мне хотелось. Мне кажется, если бы это произошло, я бы влюбилась моментально. Любовью за любовь, как у Шекспира…
    Чуча пожала плечами.
    — Может быть, но у меня никогда не получалось. Хоть, бывало, обхаживали меня по всем канонам розовой женской мечты.
    Полина улыбнулась.
    — Зачем же тогда зовешь на прогулку Виктора, если все так бесперспективно? — спросила она.
    — Ну а почему нет-то? Кому-то же надо сумки тащить, — напористо ответила Чуча, но вдруг помягчела и добавила: — Я бы хотела, чтобы на его месте был кое-кто другой. Очень хотела бы… Но если об этом все время думать, с ума можно сойти. Поэтому берем то, до чего можем дотянуться, и делаем вид, будто нас все устраивает.
    С этими словами Чуча вскочила, подхватила первую попавшуюся корягу и, виртуозно изображая звуки выстрелов, помчалась в лес.
    Полина же налила себе пива и, устремив взгляд на стойко зеленеющие ветви одного дуба, предалась меланхолическим мыслям. Одиночество, думала она, это самое изощренное наказание для женщины в миру, и неудивительно, что любая женщина старается, как может, чтобы избавиться от него.
    Стремительно стареющий день был по-прежнему прекрасен, хоть краски его выцвели немного. И всего-то было у него вдоволь: и ясного неба, и теплого ветерка, и шорохов, и желтых листьев, и зеленых, и деревьев, и птиц, и гуляющих, и домоседов… На фоне великолепной самодостаточности дня Полина ощутила собственную неполноценность, словно у нее ноги не было или зубов. Она до боли в сердце почувствовала, как несправедливо ее одиночество. Почему, почему все мальчики и девочки, напившись теплого молока, спят в теплых постельках, и только я, как проклятый Буратино?..
    На поляну выбежал Левка, за ним заправским партизаном шел Виктор с автоматом на плече. Чуча догнала Виктора и взялась за его локоть.
    «Ну, не только я, как проклятый Буратино, — подумала Полина. — Однако она хоть создает себе иллюзию».
    — Вить, а как мужчины переносят одиночество? — спросила Полина, когда Виктор залпом выпил стакан пива.
    Он пожал плечами и без видимого удивления ответил:
    — По-разному.
    Полина досадливо мотнула головой.
    — Ну, а ты — как?
    — Я — прекрасно. У меня дефицит одиночества, так что когда оно наконец случается, я переношу его замечательно.
    После непродолжительного допроса Полина выяснила, что у Виктора две младшие сестры, двадцати пяти и шестнадцати лет. Их отец умер, когда Виктору было пятнадцать, Еве — десять, а Эллочке — годик. Еще через два года у Эллочки обнаружили сахарный диабет.
    Мать была учителем начальных классов, преподавала кроме этого рисование и черчение, и еще работала дворником. Виктор сначала помогал ей, потом устроился в соседний ЖЭК — тоже дворником. Нянчить Эллочку и присматривать за Евой приходилось в основном Виктору. Потом к этому прибавился университет, куда Виктор поступил сразу после школы.
    — Выбора не было, — прокомментировал он рассказ о своем поступлении. — Иначе меня забрали бы в армию, и мать осталась бы одна.
    Вытащив все это из Виктора, Полина почувствовала значительное облегчение: героические биографии всегда заставляли ее презреть собственные сложности, тем более, что сложности ее, откровенно говоря, редко дотягивали хотя бы до нижней планки истинного героизма. Полина подумала, что по сравнению с беспросветной круговертью, в которой приходилось жить Виктору, ее одиночество — просто благословение Божье, да и только.
    Следующим чувством Полины был стыд: в то время, как другие преодолевают и достигают, наплевав на покой и сон, она лелеет свою высокую тоску о несовершенствах мира и отлынивает от преодолений и достижений.
    Домой Полина возвращалась с твердым намерением немедленно заняться донжуанами. Тем более, что и пора было заняться, — первое собрание добропорядочного общества на предмет Полининой работы должно было состояться ровно через неделю.
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Услышала в автобусе. Мама — дама моих приблизительно лет — и ее детеныш годиков четырех обсуждали какую-то тетю Свету, у которой почему-то до сих пор нет детей. Детеныш сетовал, что в гостях у нее совершенно нечем заняться: нет там ни девочки, ни мальчика, с которыми можно было бы поиграть. Мама без особого интереса защищала тетю Свету, говорила, что всему свое время.
    А что надо делать, чтобы дети появлялись? — на весь автобус спросил малыш.
    Судя по напряженной паузе, повисшей в салоне, ответ на этот вопрос уже давно занимал всех пассажиров.
    — Дома расскажу, — пообещала мама.
    Ребенок очень снисходительно посмотрел на нее.
    — Да ладно, я и так знаю, — сказал он самым успокаивающим тоном.
    В автобусе стало совсем тихо. Некоторые пассажиры даже развернулись в сторону эрудированного ребенка. Похоже, никто, кроме него, не был в курсе. Ребенок не пожадничал.
    — Сексом надо заниматься! — громко возвестил он.
   
    Вопрос “Откуда берутся дети?” я задала маме, когда мне было шесть лет. “Расскажу, когда подрастешь”, — сказала мама. Не понадобилось. Узнала и без нее. Равно как без нее сформировала свое к этому делу отношение. Мои сверстники (даже те, чьи родители не оставили вопрос без ответа) тоже самостоятельно решали, какую этическую, эстетическую, нравственную и прочие наполненности имеет полученная информация. Нам помогали книжки, фильмы и пионервожатые.
    Благодаря пионервожатым, мы поняли, что секс не является главной ценностью, и даже, кажется, вообще не является ценностью — но в этой части мы им не особенно поверили. Потому что книжки и фильмы убеждали нас: главное в жизни — любовь, а секс есть неотъемлимая ее часть. Так мы утвердились в мысли, что секс — штука важная, но невозможная без любви. Потом силлогизм переосмыслили и получилось, что любовь невозможна без секса. Потом понятия так срослись, что стало ясно: достигнув одного, получаешь и другое. Дальше было — кому как повезет. Кто-то находил любовь и занимался сексом. Кто-то занимался сексом и находил любовь. Кто-то не находил. Но секс для нас навсегда остался частью любви. Важной, но не главной. Не имеющей собственной ценности. А сегодня он, похоже, обрел эту ценность.
    Сегодня секс — единственная вещь, в которой есть безусловный и всем понятный смысл. Дао любви. Основной инстинкт. Хрустящая корочка на курице-гриль. Самое верное. Самое нужное. Самое вкусное. И поэтому никто даже матрас не купит, если его рекламный плакат не будет украшен красивой и голой попой. Матрас без попы — это матрас без дао; а кому такой нужен?
    Жевательная резинка превращается в верное средство соблазнения: жевни, и любая позволит себя поцеловать. Пиво представляется конским возбудителем: пей его и ты сможешь всех. Ну а если ты всех можешь — ты молодец из молодцов.
    Только учти, как только ты перестанешь всех мочь, ты автоматически перестанешь быть молодцом. Поэтому холь себя и лелей, чтобы как можно дольше сохранить сексуальную притягательность. Квинтэссенцией секси-потребителя становится Саманта из к/ф “Секс в большом городе”: для нее и в 50 лет главной ценностью жизни остается секс-секс-секс.
    В фильме есть сцена, где Саманта укладывается на стол, раскладывает по телу суши и ждет прихода любовника. Секс всерьез приравнивают к еде (для организма необходимо и дарует приятное чувство сытости). Любовь при этом стала изысканной приправой, а беременность — неприятным последствием, чем-то вроде расстройства желудка.
    И сегодняшние дети, чьи родители, как и в наше время, соглашаются предоставить информацию, но не оценку, с любопытством вертят по сторонам головенками, прислушиваясь и усваивая.
    Мы, конечно, почудили немало. Но ориентиры у нас были верные, и многие из нас, хоть очень окольными путями, пришли к настоящему. А нынешние бедненькие детки, — куда им идти, когда весь мир — бордель, и люди в нем — проститутки?
   
   
   
   
    Глава 3.
    Полнолуние
   
    Однокомнатная квартира Чучи имела тот частично прибранный вид, какой приобретает жилье не слишком рачительной хозяйки, внезапно вздумавшей навести в нем идеальный порядок — и срочно. Журнальный столик, тщательно протертый, лоснился лакированной поверхностью, но покрывало на кресле рядом с ним неопрятно мохрилось кошачьей шерстью. Из-под кресла кошка наблюдала за хозяйкой расширенными оранжевыми глазами. А Чуча металась по квартире, как заполошная курица: начала мыть сковородку, недомыла, бросила, прошла в комнату, стерла пыль с буфета, вернулась в кухню к сковородке; домыв ее, побежала в ванную оттирать налет с полочки и зеркала, оттуда понеслась обратно в комнату, и покружив по ней, выскочила в коридор наводить порядок в тумбочке для обуви. Она выгребла из тумбочки все, что там было, немного посидела над этим богатством, а потом просто закидала обувь обратно. Нарочито медленно прошагала обратно в комнату, к креслу, села, но тут же вскочила, чтобы протереть подоконник.
    Зазвенел телефон. Чуча бросилась к журнальному столику.
    — Да! А, привет. Нет, ничего не знаю. Нет, не звонила больше. Да ну их нафиг совсем! Ну, ладно... Левка у родителей моих сегодня с ночевкой. Зачем собраться? Сейчас собраться? Нет, сейчас не время, Лен... Н-нуу... Я жду кое-кого. Потом расскажу как-нибудь. Нет, не могу отменить. Что значит, ты уже всем сообщила?! Уже едете? Да почему ко мне-то?! Ну, здооорово... Вот ты молодец. Знаете что, разворачивайтесь и езжайте обратно. Всё-всё, ко мне пришли! Потом-потом, Ален. Целую.
    В дверь действительно звонили. Чуча резво направилась туда, сочинив на лице равнодушное выражение. Это выражение очень ей пригодилось, так как на пороге стоял Доктор Глеб, и хороша же она была бы, встреть его лучезарной улыбкой, которая несомненно оползла при виде Глеба, и он сразу бы понял, что ждали кого-то совсем другого.
    В злобном молчании Чуча уселась в кресло. Глеб выставил на журнальный столик бутылку водки и большую коробку сока, достал из буфета стопки и стаканы, разлил, взял свою долю и устроился на диване напротив Чучи.
    — Так ты не знаешь, что там у Варягов произошло? — спросил он.
    — И никто не знает. Слушай... если все так волнуются за Варягов, может, стоило вызвать милицию, и пусть они разбираются, а? Я, если честно, никаких заседаний не планировала. Вдруг выясняется, что все, оказывается, едут ко мне. Причем мне об этом сообщают в последнюю очередь тоном, не терпящим возражений. Что за бесцеремонность, в самом деле?
    — Я думал, Аленка все согласовала с тобой. Теперь уж дождусь остальных.
    — Глеб, может быть, ты знаешь, какой смысл в этом собрании? Ну, обломали нас Варяги. Куда-то свалили без предупреждения. Но мы же еще там, возле их дома, решили спокойно разъехаться по домам. К чему эта вторая серия?
    — Я тоже не понимаю, какой в этом смысл, но не пропадать же вечеру. Выпей, расслабься, ты какая-то напряженная. Не съедим мы твоего мужика.
    — Где ты тут мужика видишь?
    — Всё, как маленькая, в шпионов играешь, — улыбнулся Глеб и выпил.
    Чуча тоже выпила.
    — А, хорошо пошла... Никакой с вами жизни у меня нет.
    Глеб повернул голову в сторону окна — там на подоконнике у Чучи зеленели крассулы мал мала меньше — и подумал, так ли хороша его жизнь, как ему иногда кажется.
   
    Доктору Глебу было грустно. День у него не заладился без всякого предупреждения. Проснулся Глеб, разбуженный ясным светом, именно так, как любил просыпаться: с осознанием размерянности и правильности своего бытия. Иногда сиеминутные заботы, разная навалившаяся суета загоняли это осознание вглубь, тогда Доктор Глеб словно не просыпался до конца. Он открывал глаза, не чувствуя утренней неги, не предвкушая великих свершений, сразу начиная думать о решении насущной проблемы. О том, что он завтракал, свидетельствовало лишь ощущение наполненного желудка. Умывание было лишено всякой эстетической составляющей — сплошная гигиена. В такие дни он виделся себе роботом, выполняющим обязанности безупречно, но механически, без вкуса. В этот день пробуждение Глеба было замечательным. Он понежился под одеялом, слушая, как в кухне всхрапывает кофеварка, как Лариса двигается от холодильника к мойке, а оттуда к плите и обратно к холодильнику. Он потянулся, открыл глаза — и взгляд сразу уперся в синее небо: накануне Лариса оголила окно, решив постирать занавески. Глеб подумал, что без занавесок гораздо лучше, и пошел поделиться этой мыслью с женой.
    Лариса с озабоченным лицом нарезала дольками помидор, чтобы разложить его веером по омлету, уже приподнявшемуся на сковородке. Она сказала “угу” в ответ на глебовское “доброе утро”, чуть склонила голову набок, когда он поцеловал ее в ушко, мягко оттолкнула локтем, когда он обнял ее, захватив груди в горсти, — пошла раскладывать помидорные дольки на омлете. Глеб втянул запах еды и кофе и отправился в ванную.
    Завершая утренние процедуры, как всегда в спокойные размерянные дни, приятной дефикацией, Глеб рассматривал полочку слева от унитаза. Там были: освежитель воздуха, рулон туалетной бумаги, чистящий порошок, еще нераспакованная пачка женских прокладок и тоненькая белая полоска из плотного материала, то ли бумаги, то ли еще чего. Доктор Глеб взял ее в руки. На полоске рядом с ярко-вишневой линией проступала другая, тоненькая, но тоже вполне четкая. Женщина, сделавшая этот тест, скорее всего беременна. То есть женщина — это его Лариса. И его Лариса беременна. Он не стал думать, почему жена сразу же не разбудила его этой чудесной новостью, а поспешил закончить свои дела и вошел в кухню со счастливой улыбкой.
    Стол был полностью накрыт для завтрака. Лариса уже и приступила к еде: она пила кофе из большой кружки, закусывая сыром и крекерами.
    — А что я нашел! — с порога провозгласил Глеб, размахивая полоской теста.
    Лариса обернулась в его сторону, уронила крекер, поперхнулась кофе, закашлялась, замахала руками, пытаясь что-то сказать.
    — Это не мой! — еще не до конца откашлявшись, выдавила она из себя. И снова начала кашлять.
    — Как не твой?
    — Это Светка вчера оставила, — прохрипела Лариса в промежутках между приступами кашля.
    — А почему Светка делает тест на беременность у нас дома? — Глеб чувствовал себя сильно обескураженным.
    Лариса наконец откашлялась.
    — Потому что вместе не так страшно, — объяснила она. — Женщины часто приходят к подругам делать тест, чтобы было с кем сразу же поделиться новостью. Порадоваться или поплакаться. Сразу. И не по телефону.
    — А Светка радовалась или плакалась? — все глубже ощущая разочарование, Глеб говорил по инерции.
    — Светка — плакалась, конечно. Или третий аборт, или третий ребенок. Выбор-то не сахарный.
    — А ты бы на ее месте радовалась бы или нет?
    — О господи... Будь уверен, что во всяком случае тебя я от этой заботы огражу.
    — От какой заботы?
    — От заботы решать, что делать: радоваться или плакать. Если ты узнаешь о моей беременности, то значит, я ей обрадовалась.
    — Я чего-то не понял... Ты можешь не поставить меня в известность?
    — Знаешь ли... Хотят мужики или нет, мы всегда сами в конце концов решаем, когда рожать, а когда не рожать.
    — Зря ты так думаешь! — жестко сказал Глеб.
    В тот день они больше не разговаривали.
   
    Принесенная Глебом бутылка была уже наполовину пуста, когда приехала Алена с Павлом. К тому времени Чуча впала в меланхолию, граничащую с прострацией, и даже не поморщилась на Павла.
    — Прямо Бермудский треугольник какой-то сегодня, — говорила Алена, пытаясь уместить на журнальном столике все закуски (которые она привезла сама, сама нарезала и сама же разложила по тарелкам). — Мало того, что пропали Варяги, так Левушка тоже не отвечает. Галка понятия не имеет, где он есть. Говорит, уехал вроде к Варягам.
    — Мы, наверное, его не дождались, — предположил Глеб.
    — А нефиг опаздывать на полтора часа, — мрачно констатировала Чуча.
    — Нелюбов тоже запропал, недоступен с утра, — продолжала Алена.
    — Отлично. Спасать некого — все объекты попропали. Может, пойти их поискать?
    — Чученька, надо же посоветоваться. Я уверена, у Варягов что-то случилось.
    — Ты, Аленочка, слишком близко все к сердцу принимаешь, — сказал Павел. Он устроился на полу у столика, активно налегая на закуску: укладывал кусочек слабосоленой семги на ломтик сыра, накрывал веточками петрушки и целиком бросал в рот. — Смотри, никто тут не волнуется. Некоторым и вообще нет до этого никакого дела.
    — Как будто тебе есть дело! — лениво огрызнулась Чуча.
    Алена достала мобильник, принялась набирать, номер за номером, Левушку, Варяга, Катю, Нелюбова. Номера последовательно не отвечали.
    — В прошлый раз у Варягов, — сказал Глеб, — я заметил, что Катя будто бы похудела. У них с Вовкой все ровно было в последнее время?
    — Насчет Катьки — это тебе показалось, — ответила Чуча. — Но от Варяга всякой пакости ожидать можно, тот еще домостроевец...
    — Ну, пусть домостроевец, но он тылы бережет, и Катьку не обидит, — вступилась Алена.
    — То есть ремешком стегать не будет? Так этого и не требуется. Катька за версту почует, сделай он хоть одно движение налево.
    — А он делал?
    — А то нет, что ли? Приходил как-то плакаться: до чего же с женой скучно, зубы сводит от уюта, лишнего кабеля не протянуть. И в сексе она бревно бревном, а ему в его возрасте, видите ли, тетки подвижнее нужны. Так что, я думаю, у Катьки накопилось, и она аккурат перед собранием учинила разборку.
    — Да ну, — сказал Глеб. — Чтобы Катька в преддверии гостей разборку устроила? Дверь не открыла бы? Не верю.
    И вообще, мало ли чего не скажешь в паршивом настроении, — Алена пожала плечами. — Пришел к старому другу за поддержкой...
    — Сказала б я тебе, за что он предлагал мне подержаться...
    Алена вспыхнула.
    — Да бросьте вы, — хохотнул Павел. — Тоже мне трагедия — налево мужик сходил. В этом главный женский ум — признать негласную полигамию. Обычная вещь, когда в семье устанавливаются отношения по принципу “ты мне не мешаешь с ума сходить, а я тебе”.
    — Аленка, уйми его! — крикнула Чуча. Ее меланхолия вмиг исчезла.
    — Да я-то уймусь. Но Катька скандал до небес поднимать не станет, ходи Варяг хоть направо, хоть налево, хоть кругом. У них система отношений другая. Взбрыкнуть изредка, по-тихому, помолчать пару дней — это можно. Но учинить разборку, чтобы вечеринка сорвалась, — после этого люди вроде них вместе не живут, после этого развод и девичья фамилия. А Катька занавесочками своими дорожит, кто ей, кроме Варяга, такие занавесочки обеспечит? Так что она будет сидеть и помалкивать.
    — Гадость какая! — Чуча вне себя заскрипела зубами. — Не станет Катька из-за занавесочек свинство терпеть!
    — Да почему же не станет? — вскипела вдруг и Алена. — Ты, Чученька, сроду представить не могла, чего женщины только не терпят ради сохранения отношений.
    — Да в гробу я видала такие отношения! Если и терпят, так не ради отношений, а ради замечательной возможности говорить подружкам: “а МОЙ-то вчера...”, “а мы с МОИМ...”. Комплекс неполноценности, и больше ничего!
    — Не комплекс неполноценности, а простая арифметика! В стране мужиков на десять миллионов меньше, чем баб! То, что ты называешь независимостью, многие прочие считают элементарной невостребованностью и к этому не стремятся.
    — Ага, понасажают уродцев на шею себе, и прямо млеют от счастья, какие они востребованные!
    Алена, помидорно покрасневшая, собиралась ответить, и возможно, ее ответ поставил бы точку в их с Чучей отношениях. Но Доктор Глеб встал со своего места и всем налил. А потом воспользовался паузой и сказал:
    — Я вот еще подумал... Женщины часто худеют, потому что хотят похудеть.
    — А почему женщины хотят похудеть? — немедленно включился Павел. — Потому что они думают, что так скорее понравятся мужчине.
    — Тоже мне!.. — фыркнула Чуча.
    Доктор Глеб усмехнулся:
    — Теперь мы будем обсуждать возможность, что Катя изменила Варягу, а он ее убил и съел непосредственно перед нашим приходом?
    — А вот интересно, — отозвалась на это Чуча, — способен ли Варяг на бурную реакцию? Никогда не видела его в ярости. И даже сомневаюсь, что он вообще теплокровное животное.
    — А кто-нибудь когда-нибудь давал ему повод для ярости? — спросил Павел.
    — Да, юзеры конторские — каждый день дают, — снова усмехнулся Доктор Глеб.
    Алена не принимала участия во всеобщем словоблудии. Она слегка улыбалась, чтобы все знали: перепалка с Чучей уже забыта. Но ее мысли не соответствовали выражению лица — мысли были без улыбки.
   
    Первый раз в этот день Алена проснулась от того, что рука Павла легла ей на бедро, пошарила по коже, спустилась по животу вниз и стала подбираться к клитору. Алена мурлыкнула, но отвела руку. В ответ Павел придвинулся ближе. Алена, придав голосу интонацию легкого недовольства, протянула “ну, нееее” и повернулась к нему спиной. Павел не внял. Алена подумала, что, наверное, надо дать, все равно не отвяжется, и что ей, жалко, что ли, но неожиданно для себя, приподнявшись, рявкнула:
    — Сказано, отстань!
    После чего упала на подушку, припомнила последние события сегодняшнего сна и задремала.
    Второй раз она проснулась, когда было уже за полдень. Было слышно, как в кухне бормочет телевизор. Алена, открыв глаза, подумала, что ей почему-то очень скучно жить на этом свете.
    При появлении Алены Павел суетливо подскочил с кресла и кинулся к кофеварке. Алена вяло улыбнулась. Опустившись в освободившееся кресло, она наблюдала, как Павел трясет чайной ложкой над банкой с кофе, стряхивая “горку”; стряхнув слишком много, он снова зачерпывал и снова пытался избавиться от излишков. Когда он включил, наконец, кофеварку, вокруг нее был просыпан кофе и пролита вода. Павел, скрючившись над столом, принялся убирать. “Нелепый, нелепый,” — билось у Алены в голове. “Ну и что? — рассерженно подумала она вслед за этим. — Зато он славный и любит меня. Ты, что ли, лепая?”. И сказала ласково:
    — Павчик, достань печенье.
    Он разлил кофе по чашкам. Алена подумала: опять он взял мою любимую кружку. Эту кружку она еще до Павла купила себе. Когда появился Павел, она в порыве отдавать ему все лучшее, отдала и свою кружку. А теперь ловила себя на раздраженной мысли: “Мог бы и сообразить, что пора вернуть мне МОЮ кружку”. Сделав глоток, Алена чуть расслабилась. “О господи. Просто пойди и купи себе другую кружку,” — сказала она себе, а Павлу тем же ласковым тоном напомнила:
    — Я просила достать печенье.
    Он достал печенье и еще сыр. Алена наблюдала, как он ест, неоправданно широко открывая рот, причавкивая, прихлебывая кофе, и ей хотелось Павла убить. Чтобы избавиться от этих мыслей и от стыда за них, Алена вместе со своим завтраком отправилась в гостинную. Не успела она там расположиться, как в дверях возник Павел. Он и здесь собирался составить ей компанию.
    — Ты вернись, пожалуйста, в кухню, — тихо попросила Алена.
    — А в чем дело?
    — Ни в чем. Просто мне надо кое о чем подумать, а ты меня отвлекаешь.
    — Я тихонько.
    — Нет, пожалуйста, вернись в кухню.
    — Ну я вот тут, в уголке...
    — Паш...
    Павел капризно скривился.
    — Мы и так все время завтракаем порознь. И мне это надоело, если хочешь знать. — Его голос прозвучал несколько визгливо.
    — А мне надоело, что ты чавкаешь и хлюпаешь! — заорала Алена. — Я тебя сто раз просила: ешь по-человечески! А с утра это вообще невыносимо! Поэтому иди в кухню и дай мне нормально позавтракать!
    Павел развернулся как-то преувеличенно, всполохнув локтем, выставив назад левую ногу. Кофе из кружки, которую он держал, несколько раз плюхнулся на пол. Алена, сосредоточенно глядя перед собой, жевала печенье. “Дура ты, дура психованная,” — думала она. Никакого удовольствия от завтрака не получилось. Наскоро допив кофе, Алена отправилась в кухню. Павел, нахохлившись, сидел на табуретке за столом. Алена подошла к нему сзади, положила руки на плечи.
    — Павчик... Не сердись... Сама не знаю... у меня, наверное, пмс, вот и клинит.
    Павел как бы нехотя потрепал ее по левому запястью и коснулся губами правого.
    — Знаешь, давай сейчас пойдем и потратим денег. Купим мне новую кружку, всякой ерунды для ванной, а потом пообедаем в каком-нибудь приятном месте.
    — Ален, по-моему, все эти траты совершенно лишние. Мама ведь права: при наших доходах мы вполне могли бы за год скопить на полквартиры. А мы вообще ничего не откладываем. Вот ты купила на этой неделе сумку — неужели нельзя было подождать до следующего месяца?
    Алена убрала руки с его плеч.
    — Ты... ты... Ты просто идиот какой-то! — выплюнула она и побежала в комнату.
    Павел побежал за ней.
    — Почему? Почему я идиот???
    — Боже мой, я не знаю, почему ты идиот! Я что, не заработала себе на сумку?!.
    На этот раз скандал вышел крупный. Павел даже ушел из квартиры — на полчаса. Едва за ним захлопнулась дверь, Алена ощутила страшное одиночество и минут десять конвульсивно рыдала от ужаса.
    Павел вернулся. Они помирились. Занялись любовью. Алена нащупала внутри точку равновесия и остаток дня балансировала на ней. То и дело подымавшийся из глубин смутный беспокой стремился столкнуть ее с этой точки, но Алена гнала его прочь, выглядывая из окна на осеннее великолепие, призывая на помощь всю мощь чистой небесной голубизны.
   
    Собрание вступило в наиболее продуктивную фазу пьянки, когда выпитое еще не туманит разум, но бодрит и пробуждает ораторские способности. Чуча, деятельно жестикулируя, заговорила про онтологию брака.
    — Дело не в том, кто кому изменяет, и изменяет ли вообще. Дело в том, что современный брак воспринимается через призму устаревших понятий. Общество изменилось, но когда люди судят о браке, они оперируют допотопными понятиями. Применяют к современному автомобилю терминологию барышников позапрошлого столетия. Да, похоже, конечно, но подобие не означает тождество! Что такое измена жены двести лет назад? Это своеволие того, кто не имеет никакого права на свою волю. Ее взяли в дом, как корову, — чтобы исполняла строго обозначенные функции. И жена, и корова, и телега были вещи одного порядка — каждая имела четкую хозяйственную функцию, и про каждую было известно, зачем она человеку нужна. И если твоя телега по собственной воле поехала в чужой огород, то ее следует порубить на дрова, а себе взять другую, нормально работающую.
    — Ты хочешь сказать, что сегодня жена лишена какой-либо функциональности? — вздернув брови, спросила Алена.
    — Не то чтобы лишена... Но раньше у всех она была одинаковая, а сейчас у каждой своя, причем женщина сама себе выбирает функцию. Ты вот, например, жена, которая зарабатывает. Катька — жена, которая уют создает. Галка — жена, которая воспитывает... Правила поломались. А наряду с изломавшейся функцией пропало и четкое понимание необходимости брака. Спросить у мужиков сегодня — зачем женишься? Девять из десяти пожмут плечами. Десятый скажет или “люблю-не могу, а ей замуж хочется”, или “чтобы было кому воды подать”.
    — Ты свой опрос у пивной проводила, что ли? — вступился за мужиков Павел. — Найдется достаточно мужчин, умеющих развернуто объяснять свои поступки...
    — Это ботаны с философией, — оборвала его Чуча. — Так за них никто замуж не идет, чего их слушать. Ну так вот. Когда пропала всем понятная функциональность и понимание причины, изменилось основание брака. Раньше женились, потому что в этом была суровая социальная необходимость. Сегодня единственным основанием брака утвердили любовь.
    — Так прекрасное же основание! — воскликнула Алена.
    — Прекрасное. Только... как бы это сказать... устаревшее.
    — Ну ничего себе! Любовь ей устарела...
    — Подожди выступать, слушай. Когда двести лет назад домостроевец любил жену по принципу “мое, никому не отдам, никуда не пущу” — это было нормально. Когда по этому же принципу пытаются любить сегодня — это абсурд.
    — Кто же кого куда не пускает сегодня?
    — Ален, не перебивай... Я плавно возвращаюсь к тому, с чего начала, к понятию измены... Два взрослых человека, непонятно, зачем, но по обоюдному согласию, живут вместе. Они ведут равноценную социальную жизнь. Они по собственному усмотрению формируют круг общения — и очень часто эти круги между собой даже не пересекаются. Каждый из двоих самодостаточен. Они свободны прекратить брак, когда им вздумается, и прекращение брака по большому счету не скажется на их нормальном функционировании в этой жизни. Женщина не умрет с голода. Мужчина не станет заламывать руки, глядя, как хозяйство приходит в запустение. И если они абсолютно свободны в обязательствах друг перед другом; если эти обязательства — не всеобщий непреложный закон, а выработаны персонально этими людьми для себя, и каждый сам решает, кто кому чего должен и вообще должен ли, — почему они так же свободно не могут располагать собственными гениталиями? Какая может быть “измена” в сложившихся условиях? Что это такое? Да сегодня вообще не должно быть такого понятия! Но оно остается, потому что любовь остается ветхозаветной.
    — И что же ты предлагаешь в этих изменившихся условиях? — спросил Глеб.
    — Да, каков исход? — подхватил Павел в надежде, что Чуча спутается.
    Но Чуча шпарила, как по писаному:
    — Чувства необходимо приводить в соответствие с современными убеждениями. Все убеждены, что свободу человека надо всячески ценить. Каждый имеет право, и все такое. Но предположим, муж получил сексуальное удовольствие не с тобой — так ты же будешь орать “измена!”. Будешь устраивать сцены и пытаться сделать из тигра кролика. Но что характерно: в глубине души ты не будешь чувствовать своей правоты. Именно потому, что ты ведь знаешь: человек рожден свободным, а ты в данном случае хочешь лишить его элементарного права — права решать, с кем ему иметь секс, а с кем не иметь. То есть с одной стороны, ты знаешь: он имеет право, поскольку свободный человек. С другой стороны, чувствуешь: он не имеет права, так как ты его любишь. Вот и противоречие. И если разум и чувство не привести к общему знаменателю, с браком будет покончено.
    — По-твоему, свобода — это когда можно бросаться на все, что движется? — тихо спросила Алена.
    — Свобода — это осознанная необходимость. Если ты осознаешь, что тебе совершенно неоходимо бросаться на все подвижное — да, это свобода.
    — Так и холокост можно оправдать, — заметил Павел. — Если...
    — Да погоди ты с холокостом! — отмахнулась Алена. — Свобода — не единственная категория в наборе ценностей. Если я знаю, что любимому человеку неприятна будет моя половая отвязность, я ее придержу.
    — Это всего лишь способ выживания в условиях противоречия чувств и убеждений.
    — Почему же? Это именно приведение к общему знаменателю, как ты хотела. Ведь я действую по убеждению, родившемуся из чувства. Свои поступки я соотношу со своей любовью.
    — Ты ограничиваешь себя.
    — Да чем же?! Тем, что не поддаюсь сиеминутному желанию?
    — Ты ограничиваешь себя в расчете, что твой любимый так же будет ограничивать себя. А не для того, чтобы доставить ему удовольствие. Потому что любовь не понимается иначе как собственничанье. Вот если бы об удачном сексе, случившемся у тебя с прекрасным незнакомцем или с давним хорошим знакомым — неважно, — ты могла бы рассказать мужу так же свободно, как о каком-нибудь другом приятном событии дня, а муж послушал и порадовался бы за тебя, вот тогда бы ваша свобода заключась бы не в ограничении, а в расширении своих границ. И тогда не пришлось бы укладывать в сознании свободу как необходимость. А была бы просто свобода.
    — Тебе бы прокламации сочинять, — усмехнулся Глеб.
    — Нет, Глеб, подожди! — рванулась Алена. — Чученька, ты действительно считаешь, что беспорядочные половые связи — это расширение человеческих границ?
    Чуча покачала головой.
    — Вот я так и знала, что ты непременно зацепишься за беспорядочные связи. Да почему же беспорядочные? Пожалуйста, упорядочивай их, сколько душе угодно! Секс уже давно перестал быть чем-то сакральным. Он даже интимным-то почти перестал быть. Он абсолютно уровнялся с прочими удовольствиями — для тех, кто попроще, он равен еде, выпивке, футболу. Для более тонких ценителей жизни секс — тоже самое, что умная беседа, наслаждение живописью, или какой-нибудь еще пир духа. Не надо ходить в театр с каким-нибудь первовстреченным колдырем. Но зачем же ограничивать себя одним постоянным сопровождающим, тем более, что найдется немало людей, лучше него разбирающихся в искусстве.
    — Конечно, можно смотреть на секс как на поход в театр. Только мне не четырнадцать лет и воздействию МузТВ я не подвержена. Секс для меня остается сакральным и интимным. Ты говоришь, что чувства будто бы отстают от убеждений... Это потому что человек пытается догнать технический прогресс, выдумывая убеждения — на самом деле, лишние убеждения, которые оправдывали бы отсутствие духовного роста и не мешали бы техническому прогрессу. Человек без конца совершенствует телегу, но ему некогда работать над собой — по крайней мере, если говорить о массах. Между тем, сто лет назад люди понятия не имели о том, что возможны современные компьютеры, однако о том, что такое добро и зло было известно уже тысячи лет назад. То есть человек давным-давно знает, каким он должен быть — честным, добрым, умным, гармоничным, совершенным. До компьютера он додумался, но совершенным не стал... Однако наличие стиральных машин не может изменить первоначальное направление. Отношения человека к себе и к окружающим осталось неизменным не потому, что человек не догоняет изменившиеся реалии внешнего мира, а потому что внутренние законы даны ему раз и навсегда. Их не только невозможно изменить — их незачем менять!.. — Алена остановилась. Она как будто в увлечении забралась слишком высоко на гору и теперь зачем-то посмотрела вниз, в ущелье. Подумав, она закончила без всякого пафоса: — Во взаимоотношениях полов на все времена дан один и тот же мейнстрим — любовь. Сколько не трахайся, ведома ты лишь одной целью — найти любовь, одну, на всю жизнь. Когда ты ее находишь, желание трахаться напрополую пропадает само собой.
    — Тебе тоже можно сочинять прокламации, — разрешил Глеб.
    Чуча вздохнула и снова пошла в атаку:
    — Предположим, желание секса на стороне пропадает — на полгода, пока чувство внове. Первые полгода мир действительно заключен в одном человеке. Но что потом? Секс с любимым становится еженедельным, потом ежемесячным... Чем ближе и роднее становятся люди, тем прохладнее относятся они к сексу в супружеской постели. Сначала он — цель и смысл, основа познания, он сакраментален, да. Но со временем открываются другие способы познания, начинаешь смотреть на милого более отстраненно, более объективно, изучаешь его реакции на твою стряпню, присматриваешься к его отношениям с окружающими. Ты пытаешься понять, годится ли он для того, чтобы провести с тобой большую часть твоей жизни. То есть когда вы поняли, что сексуально совместимы, вы стараетесь понять вещи более важные. Секс обесценивается, становится таким же бытово-прикладным, как уборка квартиры или старания пополнить семейный бюджет. Тем не менее, жажду эмоций никто не отменял. Если новое желание бодрит, а его воплощение ни к чему не обязывает — что в этом плохого и вредного для устоявшихся отношений? Кроме, разумеется, допотопных суждений о грехе?
    — Что-то я не встречала женщины, которая сказала бы: ах, у меня по три левака на неделе, и я так счастлива со своим мужем! Ладно, пусть случаются желания, но в таком случае верность хранят не потому что никого другого не хочется, а потому что есть понятие порядочности. Пусть нет фееричного секса каждый день, но есть уважение и привязанность. Имея это, невозможно шляться по чужим постелям. Все равно, что... ну я не знаю... все равно, что трахаться с чужим дядей, когда в комнате твой маленький ребенок. Если кто-то способен позволить себе такое — ну, тогда это просто патология. Я не знаю, о чем думают мужчины, но уж женщина точно приходит к мужику не за голым сексом. Для похода налево у нее всегда есть причина, и причина эта всегда грустная — либо она не любит мужа, либо он ее. Или вообще никто никого не любит.
    — Глеб, о чем думает мужчина, топая налево? — спросила Чуча.
    — Не знаю, не ходил.
    — Да что ты? — и Чуча приняла делано-изумленный вид.
    — А и ходил бы, не сказал, — улыбнулся Глеб.
    Все утомленно замолчали. Павел понял, что настал его звездный час.
    — А все-таки хорошая идея о том, что необходимо исправлять чувства в соответствии с убеждениями. Только я бы дополнил — и с научными знаниями! Ну почему не принять научный факт о мужской полигамности?.. Ведь биологический же факт! И кстати говоря, мужская полигамность не разрушает семью, а даже наоборот... Мужик никогда не смешивает. Семья — это семья, а то — это другое. Вот женщины — они да. Вообще, главные разрушительницы семейного очага — женщины! В самом деле, столько дурацких скандалов избежали бы!..
    Алена воззрилась на Павла с мученическим видом. Чуча расхохоталась. Доктор Глеб потянулся за сигаретой, как бы мимоходом заметил:
    — Слухи о мужской полигамности сильно преувеличены.
    — Причем самими же мужчинами! — добавила Чуча.
    — Женщины очень правильно чувствуют в отношении мужской полигамии, — прошипела Алена.
    — Дважды два — четыре, но меня это не устраивает? — парировал Павел. — Ничего это не правильно. Вот мне интересно...
    — А мне интересно, — перебила его Чуча, — куда у нас Полина запропала? Так мы до ее прихода все разговоры переговорим.
    — Ну что ты, — успокоил Глеб, — это ж мы так, разогреваемся перед битвой про Дон-Жуана. Вот топливо у нас закончилось, а идти за догоном влом. Так что, действительно, неплохо было бы Полине появиться. С продолжением банкета.
    Алена взялась за телефон, но номер набрать не успела — раздалась бодрая трель дверного звонка. Из комнаты отлично просматривался коридор, и все повернули головы, чтобы увидеть входящего. Чуча побежала открывать, пнув по дороге кошку. Трель не умолкала, пока Чуча возилась с замком.
    — Штрафную, похоже, наливать не придется, — сказал Глеб. — Что ж она так трезвонит-то?
    Но вместо Полины в квартиру ворвался Нелюбов — с тремя белыми розами в одной руке и бутылкой коньяка в другой. Чуча отскочила в сторону, Нелюбов моментально оказался на пороге комнаты.
    — А-га! Вот вы все где! — провозгласил он. — А я, понимаешь, весь день, как пчелка-труженица, туда-сюда, верите, присесть было некогда!
    — Ну надо же, — процедил Павел, переползая от столика к дивану, поближе к Алене. Он остался сидеть на полу, слева от Алены, положив локоть ей на колени.
    — Не Полина, но вовремя, — отреагировал Глеб. Он подошел к Нелюбову и забрал коньяк.
    — Приезжаю к Варягам — никого, — продолжал Нелюбов. Одну розу он отдал Чуче, другую на ходу вручил Алене, третью положил на столик. — То есть вообще никого, звонил-звонил, не открыли. Куда, думаю, они запропастились на ночь глядя?.. Почему меня не предупредили, что место действия переносится? Где Варяги спрятались? А Полина? Вовка! Выходи!
    — Их здесь нет. И Полины нет, — сказала Алена. — А до тебя я не могла дозвониться.
    — Правильно! У меня ж сегодня было три встречи и одно совещание. Директор поймал на выходе, когда я уже собирался сваливать.
    — Что это ты по субботам трудишься? — спросила Алена, нюхая розу.
    — Так двигаем, двигаем же бизнес! Вчера ухватили жирный заказик, только он, зараза, срочный. Пришлось сегодня собирать всю контору и впрягаться. Проект придумали — грандиозный! Говорю вам, такого в нашем городе еще никто не делал. Разглашать не буду, пока нельзя, но после реализации наше агентство станет number one. Рабоооты — мама дорогая! Выходные у меня теперь случатся нескоро.
    — Ах ты, господи, аж весь в мыле, — пробурчал Павел.
    — И ты здесь, человек-недоразумение! — обернулся к нему Нелюбов.
    — Нелюбов, перестань! — прикрикнула Алена.
    — Да я что? Я ж молчу, солнце мое!.. Так а что же, нет здесь Варягов? И где же они? А Полина?
    — Не имеем представления, — ответил Глеб, который уж и откупорил, и разлил.
    — Кто-нибудь вообще был у Варягов?
    — Как же, все были, кроме тебя и Левушки. Только нам тоже не открыли, — сказала Алена. — А ты сейчас прямо от них, что ли?
    — Я же говорю: звонил-звонил... Вот буквально полчаса назад.
    — Что же ты не позвонил кому-нибудь из нас?
    — Так телефон разрядился. Вообще, что-то у него с аккумулятором... Но с другой стороны — столько работать, сколько он работает... Сегодня к вечеру прямо раскаленный был от бесконечных звонков.
    — Как же ты нас вычислил?
    — Интуиция, звезда моя, голая бизнес-интуиция! Шел наобум и на удачу.
    — С розами? — прищурился Павел.
    — Так я же рассчитывал застать здесь полное собрание и трех дам, чудак!
    — Если полное собрание, то ты должен был расчитывать застать здесь четырех дам.
    — Почему четырех?
    — Ну как же! Алена, Чуча, Полина и Катя. Если полное собрание.
    — Ах да!..
    Чуча слушала, как Нелюбов вдохновенно врет про то, что невозможно было купить нечетное количество одинаковых цветов, а надо было непременно одинаковых, так как это символ того-то и сего-то... Чуча слушала и думала: отчего он не хочет афишировать свои с ней отношения?
   
    В этот день Чуча встала рано, около семи, — она, впрочем, всегда вставала рано и очень гордилась своей способностью высыпаться за четыре часа. Бабушка за Левкой обещалась приехать только к девяти, поэтому Чуча не стала будить сына, а тихонько прошла в кухню. Она поставила вариться кофе, включила телевизор. На подоконнике было несколько книг — Чуча выбрала себе под завтрак одну — “Мастера и Маргариту”, — положила ее на стол. Пока варился кофе, она перемыла вчерашнюю посуду, приготовила два бутерброда со шпротным паштетом, смахнула на пол крошки со стола. Когда кофе поспел, Чуча села его пить с чувством, что завтрак свой она уже заслужила.
    Она перелистывала книгу, выхватывая давно знакомые эпизоды, смакуя булгаковские строки, запивая их кофе, иногда отвлекаясь на экран телевизора, где давно умершие черно-белые актеры разыгрывали какую-то комедию, смешную с точки зрения нового времени лишь своей наивностью.
    Допив, Чуча сразу же отложила книгу и отправилась в ванную. Она почистила зубы, равнодушно созерцая в зеркале перекосы лица, и намазала на себя гели-лосьоны-кремы, тщательно, но безуспешно разглаживая морщинки на лбу, вокруг глаз и губ, натягивая кожу на скулах и подбородке, утрамбовывая припухлости под глазами. Она еще не закончила, когда в дверях возник босой Левка с заявлением:
    — Я не хочу к бабушке!
    — Поедешь, — не поворачивая головы, ответила Чуча.
    — Ну что там делать?
    — Придумаешь, что... Иди обуйся.
    — Мам, там скукота!
    — Ничего не скукота. Погуляешь во дворе. Книжку новую возьмешь с собой. А сейчас иди и надень тапки.
    — Уууу, во дворе... Там никого не будет, что я буду там один?
    — Я сказала: тапки пойди надень.
    — Я тогда ноутбук с собой возьму.
    — Нет. Он мне понадобится. Мне еще работать сегодня.
    — Тогда я не поеду.
    Чуча вытерла влажные от крема ладони о полотенце, подумала и рявкнула:
    — Иди обуйся, сколько раз повторять?!
    — Ррррр, — сказал Левка, но ретировался.
    — Что ты будешь на завтрак? — крикнула Чуча ему вслед.
    — Бутерброды с шоколадным маслом!
    Бабушка приехала в начале десятого.
    — Не собраны еще? Давайте быстрее, дед ждет.
    — Ну, подождет, наверное! — капризно отозвалась Чуча. И, мгновенно изменив тон, гаркнула: — Левка, одевайся быстрее!
    Бабушка топталась в коридоре, критически осматривая немытый пол и обувную тумбочку, на которой вперемешку валялись шейные платки, щетки, зонтик, перчатки, рекламные листовки, тюбики с кремом для обуви. Чуча спешно бросала в пакет все, что, по ее мнению, могло понадобиться Левке в ближайшие два дня. Левка возился с застежкой джинсовой куртки.
    — Мам, что ты там стоишь? Пройди в комнату! — сказала Чуча.
    — Собирайтесь быстрее, — ответила бабушка.
    Чуча остановила свою лихорадочную деятельность и напряженно поинтересовалась:
    — Да куда мы спешим-то? Ты можешь мне объяснить?
    — Собирайтесь-собирайтесь! Не заставляйте деда ждать! — полусердито-полуиспуганно сказала бабушка.
    — Подождет твой дед, ничего с ним не сделается! Подумаешь, трагедия — десять минут в машине посидеть! Нет, надо мне всю плешь проесть по этому поводу! Вот иди сюда, сядь и не мешай мне собираться! Не разувайся, у меня не прибрано.
    — Да уж я вижу. Ох, Даша-Даша, в кого ты такая неряха? У тебя ребенок растет...
    — Мам, не начинай, а? Просто посиди. Лев, сколько еще ты будешь возиться с этой молнией?!.
    Бабушка зашла в комнату и, сдвинув простынь, присела на краешек разобранного дивана. Но тут же раздался звонок в дверь. С протяжным стоном Чуча побежала открывать.
    — Таааак, — протянул дед, входя. — Ну прекрасно! Я там жду, а они тут сидят лясы точат!
    — Собираемся мы, собираемся! — крикнула Чуча, уносясь в комнату.
    — Ты полчаса назад уже должна была собраться!
    — Пап, не нервируй меня!
    — Это ты меня не нервируй! Договорились в девять — будь любезна! А эти сборы ваши по полгода задолбали меня! Что мама, что дочка! Езжали бы в таком случае на автобусе!
    — О господи, папа! Есть из-за чего скандалить! Все уже, все, собрались мы! — Чуча вышла в коридор. В одной руке она держала большой красный пакет, набитый всякими Левкиными вещами, другой подталкивала в спину Левку, чтобы поторапливался.
    — Наконец-то, не прошло и полгода, — пробурчал дед, выходя из квартиры.
    — Ну пока, — сказала бабушка. — Значит, в воскресенье вечером привезем, часов в шесть, а может, в семь...
    — Мам, созвонимся еще восемь раз! — нетерпеливо перебила ее Чуча.
    — Ну пока, — повторила бабушка.
    — Пока-пока, — ответила Чуча, закрывая за ними дверь. Только потом она сообразила, что не поцеловала Левку на прощанье и даже не сказала ему ничего. Пробормотав: “Эх ты, мамаша!”, — она отправилась в комнату, откопала в куче одежды на кресле ноутбук и устроилась с ним на диване.
    Но легкое желание поработать, которое Чуча ощущала за завтраком, было надежно убито нервическими проводами Левки. Чуча слазила в Интернет, покурила, приготовила и выпила две чашки кофе, еще покурила, однако рабочее настроение не возвращалось. Пресс-релиз не желал писаться на одном дыхании. Медленно подбирая слова, Чуча томилась, скучала и поминутно отвлекалась на посторонние мысли.
    За окном разворачивался прекрасный день. Чуча смотрела на потрясающую гармонию солнечно-желтого и прозрачно-голубого — все отчетливее на этом фоне ощущалось отсутствие гармонии в собственной душе. Собираться бы сейчас Чуче на семейный пикник, а потом гулять с Ним за ручку, поддевая носком невесомые листья, и смотреть, как Левка носится между деревьями.
    Чуча отложила ноутбук. Мобильник отыскался с третьей попытки между подушками дивана.
    — Привет, разбудила? Отлично. Ты где сейчас? Приезжай ко мне! Возьмем пивка, погуляем на холмах... Почему? Прям-таки не отвертеться? А. Жаль. Да, собираюсь к Варягам. Да, в пять. Конечно. До встречи. Пока.
    — Гад ты, Нелюбов, — зло резюмировала Чуча и метнула телефон в кресло. После чего долго плакала, молча размазывая слезы по лицу.
   
    Разговор, скатившийся к обмену незначительными репликами, то и дело прерывался. Чуча потянулась, выгнувшись, выставив грудь; распустила дотоле стянутые в узел волосы, тряхнула головой и встала. Она продефилировала к окну.
    — О, а сегодня, оказывается, полнолуние...
    — То-то меня плющит весь день, — сказала Алена и тоже поднялась.
    Красивая белая луна висела в ясном небе, притягивая взгляды, сводя на нет все усилия звезд проявиться, выделиться, обратить на себя внимание.
    — Поедемте опять к Варягам! — предложил Доктор Глеб. — — Может, они уже вернулись.
    — Поедемте! — подхватил Павел. Алкоголь оказал на него обычное убойное воздействие: он даже сидел с трудом.
    — А если их по-прежнему нет, то закатимся в клуб по соседству, — продолжал Глеб. — Там недавно клуб открылся. По выходным местные музыканты концертируют. Мы с Варягом пару недель назад ходили — понравилось. Громко и дешево.
    — Нет, — глядя на Нелюбова, — сказала Чуча. — Я не поеду.
    — Я бы поехала, — глядя на Павла, сказала Алена, — да куда ж ехать с таким сокровищем...
    — Давай завезем его домой, — пожал плечами Глеб. — Как раз по пути будет. Нелюбов, ты поедешь?
    Нелюбов сосредоточено смотрел на пепельницу и курил.
    — Эй, Нелюбов!
    — А? Нет. Неохота.
    — Экие вы... Поехали, чего скисли?
    — Не-не-не, я не могу, сейчас полночи прошляемся, завтра до вечера отходить буду, а у меня куча дел на завтра, — зачастила Чуча. — Давайте я вам такси вызову.
    — Ну так что, Лен? — спросил Глеб.
    — Да пожалуй, — ответила Алена. — Поможешь мне тогда ЭТО в квартиру занести?
    — Кого куда занести? — очнулся Павел. — Я тоже поеду! — Он принялся подниматься: встал на четвереньки; распрямив руки и ноги, вознес зад вверх и раскачивался шатким треугольником, пока не завалился набок. — Ну что это? Ну меня будет кто-нибудь поднимать или что? — плаксиво запричитал он.
    — Вызывай такси, Чуча, — сказала Алена и отвернулась к окну.
    Машина приехала быстро. Глеб потащил Павла на выход. Алена пошла за ними, на пороге обернулась:
    — Нелюбов, так ты остаешься?
    — Да я сейчас тоже поеду.
    — Почему не с нами? Мы и тебя завезем.
    — Лен, езжайте уже, — вмешалась Чуча.
    — Да, кстати!.. Если Полинка объявится, отправь ее к нам.
    — Ладно-ладно!
    Выпроводив гостей, Чуча медленно приблизилась к Нелюбову, встала перед ним, расстегнула кофточку, взялась за груди, спрятанные за бордовым кружевом бюстгалтера, стиснула их и приподняла. Нелюбов протянул руку, ухватил Чучу за пояс джинсов и дернул на себя. Чуча неловко упала к нему на колени.
    — Я подумала, что хватит нам шифроваться, — сказала она, устраиваясь поудобнее.
    — Почему?
    — Надоело.
    — Даш, я ж ведь не принц на белом коне, которого лестно демонстрировать подругам. Ты была права, когда предлагала затаиться. К чему опять наступать на старые грабли? Вообрази, что у нас с тобой тайный гостевой брак. Как у Елизаветы с моим тезкой Разумовским.
    — Тайного мужа Елизаветы звали Алексей! А я теперь хочу явный брак и негостевой! В конце концов, женаты-то мы никогда не были! Пора признать, что это судьба, Нелюбов. Признать, смириться и пожениться. И все остальные пусть признают.
    Нелюбов покачал головой.
    — Даша. Я для тебя что хочешь сделаю. Но только давай не будем снова переводить наши отношения в плоскость женского романа: они жили долго и счастливо и умерли в один день... С нами этот номер не проходит.
    — То было совсем другое.
    — Может быть, моя радость. Но сейчас меня устраивает, как есть. Не хочу вешать на тебя кучу обязанностей. Не хочу, чтобы ты видела меня, когда глаза бы не смотрели. Не хочу, чтобы от меня ждали чего-то, на что я не способен, и пытались делать из меня нечто, чем я не являюсь. Сейчас мы ничем не обязаны друг другу — и это прекрасно. Встречаемся, когда обоим этого хочется. Каждая встреча — как новая нечитанная глава, потому что от встречи до встречи у меня и у тебя идет своя, другому неизвестная жизнь. Зачем нужно превращаться в каких-нибудь гоголевских старосветских помещиков? Да хоть бы и нужно — я не хочу.
    — Хорошо. Но можно хотя бы перестать шифроваться, как школьники?
    — А по-моему, это пикантно.
    — Да? А по-моему, ты врешь.
    — То есть?
    — Просто ты оставляешь себе возможность легкого ухода.
    Нелюбов пересадил Чучу с колен на диван рядом с собой, разлил по рюмкам остатки коньяка.
    — Ты фантазерка, — подавая Чуче рюмку, сказал он. — В наших отношениях у тебя та же степень свободы, что и у меня. Ты так говоришь, словно это уже решенное дело — мой куда-то там уход. Почему ты не переживаешь за свою возможность прямо завтра выйти замуж за товарища по работе?
    — За мою такую возможность переживать должен ты, а не я.
    — А я, представь себе, не переживаю.
    — Это потому что ты меня не любишь, — вздохнула Чуча и выпила.
    Нелюбов тоже выпил.
    — Из всего сказанного я заключаю, — сказал он, — что наши отношения не делают тебя счастливой. Значит, надо их прекратить.
    Чуча уставилась на него немигающим взгляд. Нелюбов встал.
    — Уходишь? — спросила Чуча.
    — Да, пойду.
    — Останься. Сегодня — останься.
    Но Нелюбов направился к выходу. Пока он в прихожей надевал куртку, Чуча сидела неподвижно. Услышав звук отпираемого замка, она сорвалась с места.
    — Кирилл, подожди!
    Она ухватилась за его рукав.
    — Не надо, не уходи. Ну... пожалуйста!
    Он обнял ее, склонил голову, уткнулся носом в ее шею. Она вцепилась пальцами в его плечи и сделала попытку оттащить его от двери. Но Нелюбов не поддался. Выпрямившись, он слегка отстранился.
    — Я все-таки пойду. Лучше сразу.
    Он убрал руки Чучи со своих плеч, вышел и сам закрыл за собой дверь. Еще какое-то время Чуча стояла перед дверью. Потом она медленно застегнула кофточку и пошла вызывать такси.
    В машине она набрала номер Алены.
    — Вы где?
    — Дома. Пашке плохо. Глеб с ним возится.
    — Черт. А я уже еду.
    — Ну, хочешь, подъезжай ко мне, — после паузы сказала Алена.
    — Да нет уж. Возитесь сами со своим Пашкой. А я выполню задуманную вами программу.
    — Давай. Я-то, наверно, теперь никуда не выберусь... Звони, если что.
    — Если что, позвоню, — буркнула Чуча, с трудом сдерживая желание закричать.
    Подъехав к дому Варягов, Чуча увидела в одном окне свет и отпустила машину.
    Дом достался Варягу от бабки. Из допотопной руины он был превращен в милый коттедж, согласно модной традиции, затянутый сайдингом приятного персикового цвета и покрытый темно-красной черепицей из металокерамики. У калитки два фонаря “под старину” мерцали матовым стеклом в свете луны. Сквозь кованую решетку забора просматривался небольшой палисадник с подстриженными кустами, клумбами и альпийскими горками — плоды ландшафтных экспериментов Кати.
    Чуча со всей силы вдавила кнопку звонка и долго не отпускала, пытаясь расслышать, звонит он в доме или нет. Она всегда так делала и всегда раздражалась от того, что невозможно услышать результата усилий. Дверь однако не спешили открывать. Чуча отступила от калитки и, вытянув шею, посмотрела на светящееся окно. Она позвонила снова и еще раз.
    — Ну нормально! — сказала она, в бешенстве выжимая кнопкой сигнал SOS. — Ну здорово!
    Наконец серая коробочка переговорного устройства под звонком зашуршала, и тихий голос осторожно спросил:
    — Кто там?
    — Эээээ... Варяг, это Чуча! Открывай давай, подлец!
    Щелкнул замок, и Чуча ворвалась на территорию. Но за дверью ее ждал сюрприз. Вместо Варяга на пороге стоял Левушка.
   
    Накануне несостоявшегося заседания Левушка позвонил Варягу. В превкушении интеллектуального побоища он уже и по телефону принялся излагать свой взгляд на происхождение мифа о Дон-Жуане. Но Варяг его, как и всех предыдущих энтузиастов, отправил:
    — По всем организационным вопросам к Кате. А ежели свербит уже сегодня потеоретизировать, то Полине звони. Я еще матчасть не учил.
    — Вот те на. Рассчитываешь отсидеться в кустах? Имей в виду, я тебя выставлю на посмешище...
    — Ладно, ладно, дружище, занят я сейчас, до завтра.
    Катя подтвердила, что ожидает всех к пяти, и пообещала приготовить какие-то удивительные тарталетки.
    День выдался чудесный. Поэтому Левушка не поехал на своей машине — ему захотелось продлить путешествие до Варягов, и он добирался через весь город на двух маршрутках, а потом еще пятнадцать минут топал от остановки. По дороге он жмурился на солнце и расслабленно думал о предстоящем приятном вечере с изысканным, как умеет Катя, фуршетом и занимательной беседой под ненавязчивую струнную музыку.
    Вместо этого Левушку у Варяга встретил один лишь Варяг, встрепанный, с красными глазами, с граненым стаканом вискаря в одной руке и куском бледно-лиловой органзы (бывшая занавеска из спальни) в другой. Он посторонился, пропуская Левушку в дом, и задержался, наматывая органзу на ручку двери. Закончив, он обернулся.
    — Ты ч-чего не проходишь? Виски будешь?
    — Нет, подожди. Что, собственно, случилось? Где все?
    — Всех я не пустил. Все мне тут без надобности. Звонили, звонили — не открыл. А вот ты, дружище, заходи... Ты же дружище мой... Вижу из окна... из окооооошечка, Катюша говорит — “окооооошечко”... Вижу, ты идешь — я срааааазу открыл. Заходи. Щас мы вып-пьем, поговорим, об всем поговорим, всееее я тебе расскажу, дружище ты мой!
    Варяг подхватил Левушку под руку, повлек в гостинную.
    Гостинная была разгромлена. Из картинно-показательной комнаты она превратилась в иллюстрацию “Дикое приволье”. В центре стояло некое подобие шалаша. Для него строитель использовал карнизы, диванные подушки, разнокалиберные двери от шкафов, тумбочек, комодиков, полуторометровые Катины фикусы и прочие ароидные красоты. Не без кокетства шалаш был задраппирован фрагментами занавесок. Рядом помещалась явная имитация костровища — из отломанных ножек стульев. Круглый дубовый стол лежал на боку, вокруг него валялись десятка два разных острых предметов — от вилок до зубил, — сама столешница носила отметины неоднократных попаданий, и пять столовых ножей, от мала до велика, еще торчали из нее.
    Пока Левушка озирал окрестности, Варяг продолжал бредить, размахивая стаканом.
    — Я вот решил... только тссссс!.. решил уйти совсем жить в лес. Знаешь, как славно живется в лесу? Неееет, ты не знаешь, тебя город засосааааал, засосал. А меня — нет. Потому что — Варяг! Что вы вообще все знаете про варягов?!
    — Варяг! Что. Случилось? — очень членораздельно спросил Левушка. — Где Катя?
    — Каааатя? Кааааатя! Катенька моя. Она — пропала.
    — То есть как пропала?
    — То есть сбежала.
    — В смысле — сбежала?
    — В смысле ушла.
    Варяг отхлебнул из стакана. Левушка достал телефон, увидел, что тот отключен, чертыхнулся, но подумав, включать не стал.
    Через четверть часа, не сумев ничего более объяснить про Катю, но зато изложив Левушке свои планы на будущую таежную жизнь, Варяг храпел, разметавшись на обширной супружеской постели. Скомканное атласное покрывало лежало у него в ногах. Левушка сидел здесь же, смотрел на покрывало и думал, что в таком виде оно принципиально не отличается от любой бомжовской ветоши.
   
    — Даааа, дела, — протянула Чуча, выслушав Левушку. — И куда это она могла деться?
    Левушка пожал плечами. Они сидели в кухне за столом, над которым низко свешивался ярко-красный абажур. Кухню Варяг почему-то пощадил. Последний островок уюта, она была, как Катя, аккуратная и веселая, и каждая баночка, помимо практического назначения, заключала в себе великую дизайнерскую мысль. На столе стояло большое блюдо с тарталетками трех сортов. Они, как и обещала Катя, были удивительными. Особенно Левушке понравились лососевые: корзиночки, наполненные воздушным муссом, украшенные красной икрой и зеленью. Чуча к кулинарным шедеврам осталась равнодушна и все больше налегала на виски.
    — День какой-то такой сегодня. Полнолуние. У всех крышу посносило.
    — Можно подумать, это первое полнолуние за историю, — возразил Левушка. — Раньше-то не сносило.
    — Все когда-нибудь бывает в первый раз, — вздохнула Чуча. — А ты ее искать не пробовал? Ну там, родителям позвонить...
    — Неа. Да я и номера не знаю.
    — Кстати. Варяг-то где был днем?
    — А шиш его знает. Я так и не сумел добиться от него чего-либо вразумительного.
    — Слушай. А может, она не ушла. Может, ее похитили.
    — С ума сошла?
    — А что? С чего вообще решили, что она ушла? Была ей охота возиться с этими тарталетками, если она уходить собралась. Нелогично. Согласись, с бухты-барахты не уходят. Такие вещи планируют обычно.
    — Обычно — да, — согласился Левушка и придвинул Чуче небольшой лист бумаги, лежавший до того момента на краю стола, справа от Левушки.
    Чуча прочла вслух:
    — "Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай.” Это ж Булгаков. Ерунда какая-то. Точно, свихнулась баба. Шляется, небось, где-нибудь по городу. Хорошо, если летать не пробует. С крыши. На месте Варяга я бы ее сейчас с милицией разыскивала.
    — Варяг Булгакова не читал.
    Чуча вдруг уставилась на Левушку выпученными глазами.
    — Он ее убил...
    — Ну ты совсем уже!
    — Точно! И дом поэтому разгромлен. Она бегала от него по всему дому.
    — А шалаш с костровищем в гостиной?
    — Потом соорудил для отвода глаз. И записка... мало ли зачем Катька переписывала Булгакова. А Варяг нашел, подумал, что пригодится, и припрятал.
    — Бред. Ахинея. Это что, действие полнолуния? Может быть, ты сейчас пойдешь на поиски трупа?
    Чуча оглянулась на темный коридор.
    — Да, что-то я и в самом деле... того... Но разве можно было ожидать, что Катька уйдет из дома? И разве можно было подумать, что Варяг способен на такую страсть? Разнес дом вдребезги, надо же... Нет. Все это какая-то дурная шутка. Интересно только, чья...
   
    Катя стояла у окна и смотрела на луну. Давно, думала она, не случалось такого каждой ноткой гармоничного дня. Свежее утро занимается под птичью перекличку. Воробьи, вчера вопившие почем зря, перетренькиваются слаженно — кажется, хор обрел регента. Развернувшаяся синь неба, глядя на которую хочется платье — такого же цвета, из такой же небывало-драгоценной ткани, чтобы так же светилось, ровно, ясно, непостижимо. Солнечный свет пронизывает желтеющие листья, и деревья от этого выглядят голограммами, лучше настоящих. Летняя жара уже позабылась, а про холода еще не вспоминается. Солнце уходит, краски меняются, а красота остается. Закат — как символ великого всепрощения. Это всепрощение испытавают и изливают на все вокруг, уходя не раньше и не позже, а лишь полностью исчерпав встречу. Потом то, что сияло, переливалось и кричало о своей наполненности, успокаивается, выравнивается, застывает под светом луны. В такие дни душа наполняется негой всеприятия, вместо мыслей — ощущение торжества бытия. Узнаю тебя, жизнь, принимаю, и никакой щит не звенит, потому что сегодня приятие полное. Потому что все тревожные “потом” меркнут перед абсолютным и прекрасным “сейчас”. Катя заговорщицки покивала луне и отвела взгляд.
    На широком подоконнике в треснувшем запыленном блюдце стоял глиняный горшок с чахлым денежным деревцем — если по-научному, то крассулой. Недавно Катя полила деревце, вода просочилась в блюдце, перелилась через край и сейчас тонкой струйкой пробиралась к краю подоконника. Катя пальцем попыталась направить течение в другую сторону, но поверхность была наклонной, а против законов физики не попрешь.
    Чтобы попасть в кухню, надо было пройти по длинному загибающемуся коридору — такие коридоры обычно подчеркивают красоту ухоженной квартиры и делают еще более жалким жилье небогатых или равнодушных хозяев. Здешний коридор, триста лет назад обклееный обоями в тонкую вертикальную полоску, имел только одно достоинство — огромное, в полный рост, зеркало в резной потемневшей дубовой раме. Мимо этого зеркала было не пройти, — не только потому, что оно практически перекрывало подступ к кухне. Его пыльная поверхость притягивала, так магический кристалл притягивает падких на мистику женщин.
    Катя остановилась перед зеркалом. Отступив на шаг, она задрала широкую майку, повернулась боком, взялась за жирную складку на животе, потрясла ею, отпустила, втянула живот, приподнявшись на цыпочки. Убедившись, что рецепт “все в себя” опять не сработал, Катя опустила майку и приблизила к зеркалу лицо. Складки возле рта обозначились резче, а контур лица, наоборот, начал размываться. Кожа уже не так упруго облегает подбородок и скулы, она сделалась мягче и поддатливее, если ее сжать пальцами и оттянуть, она уже не расправляется моментально, а плавно, как приличествует возрасту, возвращается — растекается — обратно. Пока еще возвращается. Через несколько лет безнадежно обвиснет. Катя выпрямилась и улыбнулась. Все эти ставшие привычными мысли сегодня имели другой вкус — не горечь, но горчинка; пусть продукт и с душком, но ведь отличное получилось из него блюдо.
    В кухне хлюпали трубы под чугунной мойкой и из крана капала вода. На маленьком столе, не покрытом скатертью, смешались черные и белые хлебные крошки, стояла чашка с торчащей их нее ложкой, на самом углу лежала влажная тряпка, изначальный цвет которой определить было уже невозможно. Катя взяла ее и вернулась в комнату.
    Справа от двери низкое лежбище — обезноживший диван. Сбитая к стене белая простыня оголяла потертое гобеленовое покрывало. Два тонких одеяла в чистых, но не новых пододеяльниках скучковались на диване бесформенными туловищами. Шесть маленьких подушек в разноцветных наволочках — одна из них вышитая крестиком — были сложены горкой в изголовье, а седьмая, скатившаяся с вершины, лежала прямо на пути у Кати. Катя через нее перешагнула и подошла к подоконнику.
    Та тонкая струйка, что образовалась из перелившейся через край блюдца воды, уже благополучно пересохла, а на полу Катя нашла микроскопическую лужицу. Ее она и вытерла. Потом посмотрела в окно, подумала, протерла подоконник. Тряпку оставила рядом с цветочным горшком.
    — Какое же долгое сегодня время, — нараспев проговорила она, отворачиваясь от окна. — Какое же долгое сегодня время, — повторила, проделывая неуклюжее танцевальное па. — И как же мне это нравится! Пусть оно тянется, тянется, тянется...
    В прихожей задребезжал звонок.
    — Наконец-то, — открыв дверь, сказала Катя. И бросилась Нелюбову на шею.
   
    Канареечная трель нежно сообщила Левушке и Чуче, что кто-то ожидает у калитки их деятельного внимания.
    — Это, может быть, Катька! — воскликнула Чуча и выбежала в коридор.
    Но это была не Катька.
    — Ты что, вообще уже нюх потерял?! — спихнув Чучу с дороги и даже не видя еще Левушки, завопила Галя.
    Вид Левушки, безмятежного, со стопариком в руке и тарталеткой во рту, показал ей, что насколько сильным не был бы ее праведный гнев, он все равно не сможет достичь адекватной мощи — не в человеческих это пределах. У Гали на мгновение опустились руки. Но балетная выучка и тут дала о себе знать: Галя победила чувство безнадежности всех воспитательных воздействий и ринулась в атаку.
    — Нет, ну ты совсем (так-растак!), я (так, так!) должна детей (растудыть-тудыть!) бросать среди ночи (трам-тарарам!), чтобы тебя (тыгыдым-дым-дым!) за уши (трах-бах!) из гостей вытаскивать!!! А ты (облади-облада!) сидишь тут (брамс-брамс-брамс!) и закусываешь, урод несчастный!!! Ты телефон (дрын-дрын-дрын!) зачем (хххххххх!) отключил?!!
    Становиться на пути цунами глупо, понимали Левушка и Чуча. Поэтому Галя материлась долго и беспрепятственно.
    А теперь он будет на меня молча глазами хлопать, — совершенно в другом стиле окончила она, всплеснув руками, будто мамаша, заставшая младенца за поеданием какашек.
    Чуча все это время жалась в коридоре, оттуда и подала жалобно:
    — Галь, может, выпьешь? У нас тут такоооое...
    — Поехали домой! — проигнорировав Чучу, приказала Галя.
    — Я не могу. Нельзя Варяга одного оставлять.
    — Не поняла. Что значит — одного оставлять? И потом, ты ему в няньки, что ли, нанялся? Говорю, поехали!
    — Галь, ты присядь. Катька пропала. Вроде как она от Варяга ушла...
    — И поэтому ты тоже решил семью бросить?
    — Галя, сядь! Вот я поэтому и не звонил! Так и знал, что будешь вопить, не разобравшись!
    Галя смотрела на него тяжелым взглядом, прикидывала дальнейшую тактику.
    — Варяг был практически невменяем, когда я пришел. Сейчас он спит, но надо быть рядом, когда проснется. Он весь дом разнес вдребезги, и хрен его знает, чего еще учудит.
    — Что-то я не заметила ничего, разнесенного вдребезги.
    — А ты в комнату зайди.
    Галя отправилась комнату, щелкнула выключателем. Вернувшись через минуту, присела к столу.
    — Ничего себе...
    Чуча осторожно пробралась на свое прежнее место. Снова защебетала канарейка. Присутствующие переглянулись. Левушка пошел открывать. Вернулся он с Аленой и Глебом. Алена сыпала вопросами о случившемся и информацией о последних двух часах своей жизни, сделав в том числе заключение о глобальной несовместимости еврейского организма с крепким алкоголем. Затем она в свою очередь поахала в гостинной, и все сели за стол — бедовать над вечными русскими вопросами.
    Бедовалось отлично. Никто ничего не понимал и предложить ничего не мог. Отрывистые реплики впитывались в ночную тишину, как подсолнечное масло в мягкий хлеб. Ночь повернула на утро — приближался таинственный час Брэдбери. Но ни позднее время, ни отсутствие конструктивных идей, ни даже явное желание одиночества, которое овладело каждым, не могли сегодня заставить людей разойтись по домам. Они чувствовали, словно липкую паутину на лице, невозможность разорвать сложившийся круг. И каждый, желая встать, продолжал сидеть, хоть и не знал, зачем. И каждый тайком мечтал, чтобы кто-нибудь другой встал первым. Или чтобы кто-нибудь извне вошел и нарушил тягостную статичность. И мечтанья были исполнены — лежащий на столе мобильник Чучи ожил и завибрировал.
    Вот потеха, если это Нелюбов, — сказала Чуча с нервным смешком.
    Но это, в духе дня, был не Нелюбов.
    — Опа. Полина, — взглянув на дисплей, сказала Чуча. — Алло?
    — Доброй ночи, — сказал низкий, близкий к басу, мужской голос. — Извините. У вас есть подруга по имени Полина? С ней случилась небольшая неприятность. Не пугайтесь, она просто несколько перебрала. Мы сейчас в ресторане “Три звезды”. Я готов привезти ее, куда скажете.
    Чуча продиктовала Варяговский адрес и торопливо крикнула:
    — А вы кто?
    — Случайный знакомый, — был ответ.
    — Бывают же и среди мужиков ответственные люди, — отрегировала на историю Галя.
    — Полинка в своем репертуаре — забивает на друзей и напивается до потери пульса с левыми мужиками, — заметила Алена.
    — День сегодня такой, — пробормотала Чуча.
    — Чего сегодня не было, так это скуки, — согласился Глеб.
    — Похоже, заседание все-таки состоялось, — сказал Левушка.
    В третий раз запела канарейка. Теперь открывать пошел Глеб, а все остальные вывернули шеи, чтобы не пропустить явление Полины.
    Явление, действительно, получилось эффектным. В дверном проеме кухни возник высокий мужчина с бесчувственной Полиной на руках. В полумраке почти не видать было его лица, не разобрать цвета волос, падавших на плечи, не понять, насколько ухожена борода, но широкие плечи, длинные ноги и то, что он легко удерживал полинины шестьдесят килограмм, дамы отметили мгновенно.
    — Еще раз доброй ночи, — сказал незнакомец, и от его голоса, как показалось Чуче, завибрировали по полочкам все Катины баночки. — Куда прикажете положить?
    Галя и Алена одновременно поднялись. Но Глеб из-за спины незнакомца перехватил инициативу и предложил следовать за собой. Чуча тоже встала, придвинулась ближе к двери, прислонилась к стене. Галя, приподнявшись на цыпочки, стала рассматривать содержимое полок над столом. Алена налила себе виски и пила мелкими частыми глотками, каждый раз наклоняя голову и оттопыривая локоть свободной руки. Так они стояли, пока незнакомец снова не появился в дверях.
    — Отлично погуляли, — сказал он, будто бы с одобрением.
    — О, что вы, это не мы! — моментально откликнулась Галя, изящно повернув голову.
    — Тут семейная драма, — опустившись на стул и вытянув ноги, сказала Алена равнодушно.
    — А мы вот пируем на пепелище, — добавила Чуча. Она развернулась к незнакомцу всем телом, оперлась о стену плечом и выставила бедро. — Присоединяйтесь.
    — Премного благодарен. Но, видимо, в другой раз.
    — В другой раз? — хором вопросили дамы.
    — Ну, присядьте ненадолго, — быстро продолжила Чуча. — Очень хочется услышать историю. Кстати, это мне вы звонили. Я Даша.
    — Иван.
    Он, не ломаясь более, занял место за столом и поведал обществу, как пару часов назад впервые увидел Полину — танцующей на стойке бара.
    — Охранники хотели было убрать ее оттуда, но один из зрителей пообещал заплатить за все, что она испортит, так что охранники просто стояли в стороне и смотрели, чем кончится. Кстати, этому меценату ни за что не пришлось платить. Ваша подруга замечательно двигается.
    — Ну нааадо же, — протянула Чуча, пробираясь поближе к рассказчику.
   
    Когда Полина оттанцевала, желающих снять ее с барной стойки оказалось предостаточно. Но она ни в чьи руки не отдалась, cама спрыгнула на пол и затерялась в толпе.
    Иван нашел свободное место в углу, оттуда хорошо просматривался весь зал. Он закурил, наблюдая. В пляшущих по залу лучах прожекторов его взгляд несколько раз выхватывал Полину. Она кружилась в кольце мужчин. Опрокидывала стопку. Смеялась, обхватив кого-то за шею. Отпивала из стакана. Энергично и очень отрицательно мотала головой перед нависающим над ней парнем.
    Скоро к Ивану подсели две девицы, защебетали ему льстивые слова на своем смешном языке, и Иван, любезно улыбаясь, стал отвечать на их нехитрые вопросы. Диалог плавно подкатил к необходимости выпить за знакомство. Тут Иван обнаружил, что оставил бумажник в кармане пальто, и отправился в гардероб.
    В холле напротив гардероба на мягком диване сидела Полина. Локоть она поставила на подлокотник, головой опиралась о ладонь и вдумчиво смотрела перед собой.
    — Уже уходите? — сказала она в спину Ивану.
    Он обернулся. Полина, не меняя позы, подняла глаза — взгляд спокойный, без малейшего интереса.
    — Нет, — ответил Иван и отвернулся, чтобы принять пальто. — Я бумажник забыл. — И он показал Полине извлеченный из кармана богатый коричневый бумажник.
    — А. Вам бы логичнее уходить.
    — А вам разве логичнее оставаться?
    — Я и не остаюсь.
    — Уходите?
    — Нет.
    Иван вернул гардеробщице пальто.
    — В таком случае пойдемте в зал.
    — Зачем?
    — Охотиться. Я за женщинами. Вы за мужчинами.
    — Они скучные.
    — А вы выпейте.
    — Господи, я столько не выпью, чтобы они перестали быть скучными! — Полина потянулась и откинулась на спинку дивана.
    — Тогда я прямо и не знаю, что присоветовать.
    — А вы предложите мне свою компанию. Мне приятно будет.
    — Я предложу. Но вы должны отказаться.
    — Конечно. Ну, предлагайте же!
    — Не желаете ли выпить со мной, прелестница?
    — О нет, сеньор, благодарю, но вынуждена вам отказать.
    — Позвольте узнать причину.
    — Причина — вы сами.
    — Это серьезно, глубоко и заслуживает уважения.
    Иван слегка поклонился и ушел в зал.
    Девицы встретили его, как родного. Попивая коньяк, он благодушно слушал стрекозиное жужжание про турецкие отели и преимущества кабриотетов. За соседним столом сменилась компания. Среди тех, кто теперь занимал его, Иван заметил Полину. С обеих сторон ее подпирали молоденькие парни. Оба что-то говорили, старались оттянуть внимание Полины на себя, разве что только руками не разворачивали ее голову в свою сторону. Полина кивала и улыбалась, часто отпивая из пивного бокала. Иван вернулся в разговор с девицами, одна из которых уже положила локоть ему на плечо.
    Неожиданно клубный “бум-бум-бум” прервался разливом армстронговского голоса, провозглашающего, что world со всеми его trees, roses, skies, clouds — он такой wonderful. Иван музыке удивился, а тому, что подошла Полина и позвала танцевать — нет.
    Полина была порядком пьяна, но держалась прилично. Угадывая с полдвижения все танцевальные импровизации Ивана, она следовала им почти безукоризнено, умело отдавалась во власть ведущего. Когда Армстронг затих, Полина, вплотную подступив к Ивану, сказала:
    — Сколько бы я не выпила, не смогу услышать ди-джейский микс как Армстронга.
    И ушла, не дождавшись ответной реплики.
    — Почему ты не пригласил меня? — спросила одна девица, когда Иван вернулся.
    — Или меня? — подхватила другая.
    — Или нас обеих? — зарезвилась первая.
    — Пригласишь меня в другой раз? — продолжила вторая.
    — Или меня? Сегодня. К себе.
    — Или нас обеих?
    Иван потрепал по подбородку ту, что оказалась ближе к правой руке, и направился к выходу.
    — Эй, ты куда?! — каноном провизжали ему вслед девицы.
    В холле Полина громко втолковывала двум парням, что ни с одним из них она никуда не поедет. Парни хватали ее за руки, отпихивая друг друга.
    Гардеробщица с видом бабушки Куприянихи сложила руки на стойке и наблюдала сцену, видимо, участливо, но молча. Более никого в холле не было.
    Увидев Ивана, Полина вывернулась из окружения.
    — Отвезешь меня домой?
    Иван кивнул. Полина ухватилась за него и потянула к выходу.
    — Подожди, пальто заберу.
    — Эй, слышь!.. — по очереди прогундосили парни, оборачиваясь на Ивана.
    Иван подал гардеробщице номерок.
    — Слышь, говрю!..
    — А ты без пальто, без куртки? — спросил Иван у Полины.
    Полина принялась рыться по карманам и в сумочке.
    Парни двинулись на Ивана.
    В тот момент, когда один из парней уже занес руку, Иван обернулся. И в тот же момент два охранника вышли из зала. И тогда же Полина нашла свой номерок, с возгласом: “Вот он, вот он!” — протянула его гардеробщице. Какое из трех событий остановило затевающуюся драку — неизвестно. Из клуба Полина с Иваном вышли беспрепятственно.
    За рулем белого авто, к которому Иван подвел Полину, сидел толстый бородатый шофер.
    — А поехали куда-нибудь еще! — сказала Полина, устраиваясь на заднем сиденье.
    — А поехали, — ответил Иван.
    Шофер включил зажигание.
   
    — Но следующие сто грамм коньяка оказались Полине лишними. Она выключилась прямо в ресторане, не успев рассказать, где живет. Поэтому я позволил себе взять ее телефон и вызвал последнего, кто пытался дозвониться до нее. Я подумал, что в двенадцатом часу посторонний человек беспокоить не будет, рассчитывал попасть на подругу и попал, — заканчивая рассказ, Иван улыбнулся Чуче.
    — Странно, — сказала Чуча. — Я Польке не звонила... А! Это я случайно, когда Аленкин номер искала!..
    — Вы женаты, да? — спросила Галя. Она с Ивана глаз не сводила. Иногда Левушке казалось, что она вот прямо сейчас схватит его и даст дера.
    — Нет, не женат.
    — С родителями живете? — спросила Алена.
    — Нет.
    — Почему же вы не отвезли Полину к себе? — мгновенно уловила логику подруг Чуча.
    Иван улыбнулся.
    — Это несколько неприлично, не находите?
    Глеб расхохотался.
    — Действительно, — заметил Левушка. — Это последнее объяснение, которое может прийти на ум.
    Иван отказался от виски, но съел тарталетку.
    — Очень вкусно. Кто автор произведения?
    По лицам женщин было заметно, что каждой очень хотелось назваться автором. И будь она наедине с Иваном, солгала бы, не морщась. Но в сложившихся обстоятельствах можно лишь с загадочной улыбкой предложить попробовать что-нибудь еще.
    — Вот эти, с грибами, тоже замечательные, — сказала Алена.
    — А хотите мяса запеченого? — спросила Чуча.
    — Мммм, мясо запеченое? Я хочу! — заявил Глеб.
    — Ну так возьми в холодильнике!
    — Я покормлю тебя, Глебушка, — включила домовитость Галя.
    Двигаясь проворно и точно, она закружила по кухне. Преграды в виде стульев она не обходила, а обтекала, ловко изгибаясь, и вобщем, демонстрировала отличную хореографию. Иван смотрел на нее с одобрением.
    — Галя у нас балетмейстер, учит детишек танцевать, — сказала Чуча. — Вы заметили, какая у нее осанка? Балетная выправка.
    — Ой, да ладно тебе!.. — откликнулась Галя.
    — Ну, а что? Что есть, то есть. Я всегда завидовала твоему умению двигаться. Вот ты двоих родила, и еще пятерых родить можешь — все равно останешься красавицей. С твоим умением носить себя лишние килограммы не ощущаются.
    — Полнеть после родов необязательно, — сказала Алена. — Ты же не располнела.
    — Я работала, как конь, и до, и во время, и после. Хотя, конечно, не всем это помогает...
    Галя раздвинула посуду на столе, плюхнула на освободившееся место тарелку с мясом. Аромат соблазнил Левушку, и он сказал, что, пожалуй, тоже съест кусочек.
    — Глеб с тобой поделится, — отрезала Галя. — Я ему что-то много положила.
    Глеб подошел к столу, Галя засуетилась, уступая ему место, возникла сутолока. Иван встал.
    — Было приятно познакомиться, но не смею больше мешать.
    — Да вы не мешаете! — воскликнула Чуча.
    И Алена с Галей подтвердили:
    — Не мешаете, не мешаете, нисколько!
    Но Иван все-таки ушел. Ушел светловолосый красавец с твердым взглядом. Не оставил ни номера телефона — позвонить, ни адреса — подкараулить, ни волоска — приворожить.
    — Вот это экземпляяяяр! — мечтательно протянула Чуча.
    — Да, породистый, — сказала Алена.
    А Галя ничего не сказала. Она взяла тарталетку и мрачно ее рассматривала.
    — Что, Глеб, не почувствовал ли ты в воздухе веяние каких-нибудь этаких флюидов, каких-нибудь феромонов необыкновенных? — заговорил Левушка, потягиваясь к глебовской тарелке за мясом.
    Глеб сделал надрез на подрумяненной сырной корочке, подумал секунду и ответил:
    — Нет, не почувствовал.
    — А вихрь страстей и желаний, возникший в этой кухне при появлении господина Ивана, ты узрел?
    — Хм. Вихрь — узрел.
    — И как же ты можешь объяснить это с медицинской точки зрения?
    — Ну хватит! — рявкнула Чуча.
    — Чуча-Чуча, вы хороводились вокруг незнакомого мужчины, прямо аки нимфы вкруг Апполона. Каково-то мне было видеть глаза жены моей, устремленные...
    — Перестань кривляться! — крикнула Галя.
    — Нет, что, правда, этот Иван так впечатляет?
    — Да после тебя кто угодно впечатлит, — сказала Галя и отвернулась.
    — Вот! — Левушка обвел всех многозначительным взглядом. — После меня кто угодно впечатлит! Десять лет супружеской жизни — коту под хвост.
    Никто не возразил ему.
    — А знаешь что, дорогая? Не пошла бы ты к чертовой матери, а? Уходи к едрене-фене и оставь меня, наконец, в покое! — Левушка вскочил и сорвался на крик. — Что ты опять кривишь недовольную рожу свою? Недовольна — уё... И бывайте у нас чаще!
    — Лёв, ты что? Успокойся, сядь, — втолковывал Глеб.
    — Напился, паразит, — прошипела Галя.
    — Да! Я напился! Я теперь каждый день напиваться буду! Пока ты, зараза, не уйдешь от меня! — орал Левушка.
    — Да где ты будешь, если я уйду! — тоже заорала Галя. — Ничтожество, гуманитарий недоделанный, мыслитель задиванный!
    — Я не задиванный! Я доделанный! А ты!.. — Левушка уже выдирался из крепких рук Глеба. — Ты можешь идти и трахаться хоть с орангутангом! Если он на тебя польстится!
    Галя швырнула в него тарталеткой. Левушка почти вырвался от Глеба, но тут раздался сонный голос Варяга:
    — А что это вы тут делаете?..
    Взрыв созревшего скандала был, таким образом, предотвращен. Все (и Галя) уставились на страшного похмельного Варяга в ожидании, что сейчас он расскажет им свою жуткую историю.
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Сегодня я проснулась у Варягов в полной несознанке и во временной неопределенности. Все болело, голова, мышцы, желудок. Пуще всего болела совесть... Я же себе слово давала — не напиваться. В моем случае «не напиваться» — это не пить вовсе, ибо сто грамм — не стоп-кран.
    Все ненужное и никчемное приходило ко мне через выпивку. Если точнее, то всему нужному и кчемному выпивка рисовала жирный знак минуса. Начиная от потери девственности.
    Тут еще, конечно, проклятая моя суетливость. Ну как же! Мне уже восемнадцать лет, а меня еще никто не любил! Пенсия на горизонте, а я все еще девственница! Но сами собой никуда не денутся ни пресловутый забор из колючей проволоки, что сквозит у меня во взгляде, ни сказки про гордую юную девицу, которыми я тешилась. Мне, конечно, срочно надо, и вот же парень маячит вполне подходящий... А все-таки собственный же забор и не пускает меня. Поэтому — залить его, проклятый, к чертовой матери, чтоб замкнуло и вырубило, стаканом самогона; заткнуть фонтан сказок другим стаканом и освободить в сознании побольше места для «хочу-хочу-хочу, сейчас, немедленно!». Ну, вот она я, берите меня кто-нибудь!.. Взяли? А теперь любите! Не хотите? Пойдем поищем другого... Да была бы хоть какая-то польза от этого — сплошное неудовольствие. И секс-то по пьяни дурацкий, и организм с утра возмущается, а хуже всего понимание, что опять никакой не д’Артаньян оказался рядом.
    И во всем так: боясь опоздать, хватаю первое попавшееся, а разжимая ладонь, понимаю — дерьмо. Потом не знаю, обо что руку вытереть.
    Наверное, действительно люди с годами не умнеют и не меняются... Во всяком случае не меняются в основе своей. Что же, так я и буду на одни и те же грабли наступать, пока ноги ходят?! Тридцать четыре годика, а выдержки не прибавилось нисколько. Опять надоело тихо на бережке сидеть. Опять отправилась на поиски счастья. И проснулась бы в чужой постели или в своей с чужим мужиком, не окажись этот мужик то ли порядочным, то ли брезгливым. Потом выяснилось бы, что либо он, либо я подобрали по пьяни бездомного котенка, который на трезвый взгляд ну совсем не нужен. Самой оказаться таким котенком — обидно. Созерцать такого котенка рядом — противно.
    Воспоминания цепляют друг друга, уводят вглубь. И все ведь, как назло, одни паршивые воспоминания. Я не хочу, но припоминаю, как минувшей ночью обжималась с безликими юнцами. И тут же память подсовывает какой-нибудь совсем мерзкий эпизод десятилетней давности; разухабистый минет в общажной комнате, где по углам лежат пять живых или мертвых, кто их знает, тел; хочется пойти и проблеваться, но крепко держат за плечо одной рукой, а другой давят на затылок: давай, дескать, давай!..
    Я морщусь, пытаюсь вырваться из круговорота воспоминаний, но бывают дни, когда морщись-не морщись, а они все равно выскакивают, одно другого гаже.
    Настоящее не лучше. Рухнул последний оплот семейственности. Катька неизвестно с кем и неизвестно куда ушла от Варяга. Для меня они всегда были воплощением идеальных отношений, в которых каждый воспринимает другого таким, какой он есть, и понимает, что гармония в семье — это результат совместных усилий. В последнее время Катьку одолевал какой-то беспокой, но я была уверена, что это состояние она преодолеет так же, как преодолевала до сих пор все возникающие затруднения. У них и раньше возникала разная фигня, с кем не бывает, и меня всегда восхищали спокойствие и уверенность, с которой Катька о них говорила — как будто диагноз ставила и приступала к лечению... Они были безусловно преданы друг другу. Если Катька заболевала какой-нибудь простудой, Варяг мог даже не пойти на работу. А когда Катька смотрела на Варяга, то аж вся светилась счастьем и гордостью. У меня в голове не укладывается, как могло случиться то, что случилось. Кому верить, а? Что есть незыблемого в этом мире?
    Кстати, о незыблемом. У меня пропал мобильник. Потеряла его я или тот Иван, которого я смутно припоминаю... Или я потеряла его благодаря Ивану — неизвестно. Но мобильника жалко, тем более, что я нескоро смогу позволить себе другой.
   
    Глава 4.
    Осколки зеркала
   
    В понедельник утром Варяг получил записку от Кати. Маленький блокнотный лист чуть было не затерялся среди разноцветной кипы рекламных листовок.
    «Пожалуйста, не ищи меня, — написала Катя таким же круглым, как она сама, почерком. — Может быть, позже я смогу поговорить с тобой, но не сейчас. Сейчас не хочу не видеть, не слышать тебя, только беспокоюсь, что ты станешь искать и найдешь. Не надо этого. Со мной все в порядке».
    — «Со мной все в порядке»! Извольте за нее порадоваться, — сказал Варяг. Гнев не помещался внутри и выплескивался словами. — С ней все в порядке. Сволочь.
    Он скомкал листок, постоял, размышляя о дальнейших действиях.
    — Сволочь. Все с ней в порядке... — повторил он.
    Сунул записку в карман и отправился на работу.
   
    Катя проснулась задолго до рассвета. Она пыталась рассмотреть в темноте лицо Нелюбова, и оно представлялось ей суровым, даже неумолимым. Осторожно Катя сползла с дивана, в кухне написала записку, поминутно оглядываясь; шепотом вызвала такси, скоро оделась и пошла дожидаться машину у подъезда.
    Она попросила водителя остановить за несколько домов до нужного адреса. Чувствуя себя Зоей Космодемьянской, подкралась к почтовому ящику. Опустила записку, не удержалась, стала вглядываться сквозь прутья решетки в окна дома. В сумеречном окне гостинной ей вдруг померещилось чье-то лицо, и Катя, слегка пригибаясь, побежала к машине.
    Нелюбов спал в той же позе, когда она вернулась. Катя на цыпочках ушла в кухню и просидела там до звонка будильника.
    За завтраком Нелюбов был мрачен. Катя сидела на краешке табуретки и смотрела, как он ковыряется в омлете.
    — Пересолила? — спросила она.
    — Нет.
    — А чего ты такой мрачный?
    — Всегда такой по утрам в понедельник.
    — Хочешь сливок в кофе?
    — Нет.
    — А бутерброд с сыром?
    — Нет.
    — А чего хочешь?
    — Оставь меня в покое.
    Катя вздохнула и ненадолго замолчала.
    — Ты сегодня надолго уходишь?
    — Как минимум, до вечера.
    — К обеду приедешь?
    — Нет.
    — А что тебе на ужин приготовить, свинину с ананасами или курицу с черносливом?
    — Блин, оленину с персиками! Катя, помолчи, пожалуйста!
    Катя покорилась, но опять ее хватило ненадолго.
    — Кирюш... — тихо начала она.
    — Не называй меня так. Бесит, — пресек Нелюбов.
    Катя всхлипнула. Она хотела сдержаться, но всхлип получился непроизвольный, на вздохе, резкий, дикий. Всхлипнула — и сама испугалась выскочившего звука, встала, зажав рот, убежала в комнату.
    Нелюбов съел еще несколько кусков омлета и выпил полчашки кофе, только потом пошел за Катей. Она сидела на диване спиной к входу. Нелюбов встал в дверях. Белая футболка обтягивала ее широкую спину, обрисовывала все складки.
    — Извини, — сказала Катя, не оборачиваясь.
    — За что же ты извиняешься? Это ты меня прости.
    Катя все не оборачивалась. Нелюбов присел рядышком, обнял.
    — Ну ладно тебе, малыш. Все будет хорошо.
    — Правда? — она порывисто повернулась, обхватила его за шею, прижалась лицом к груди. — Мне так страшно чего-то...
    Нелюбов молча поглаживал ее по спине, чувствуя под пальцами тугие жирные складки.
    — Я сегодня сон дурной видела, — торопясь, говорила Катя. — Мы с тобой пришли венчаться, а в церкви вместо батюшки — загсовская мадам, страшная, в бигудях. И говорит: что же вы замуж идете, коли вы уже замужем? А потом: «Ну ладно, — говорит, — вот вам свидетельство и идите отсюда». И дает бумажку, а бумажка мятая, кое-как вырвана из школьной тетради в полосочку, и там написано: такого-то числа такой-то женился... И размытый синий штамп типа «уплочено». «Только, — говорит, — я в книгу записей заносить это не буду, потому что у нас здесь все понарошку». И себя я видела в белом платье... Все это очень плохо, Кирюш...
    — Глупости. Это не пророчество, это всего лишь трансформация твоих мыслей. Но ты не бойся ничего. Я не увожу женщин из семьи без серьезных намерений. Ты, пожалуй, приготовь вечером свинину с ананасами, ладно? Я еще позвоню.
    Он поцеловал Катю в макушку и ушел.
   
    Великолепие выходных прошло вместе с выходными. Небо покрылось хмурью, листья на деревьях понурились, то и дело принимался дождик. В такие дни хорошо сесть в кресло у окна, завернуться в тонкий плед и почитывать классический английский детектив, задумчиво взглядывая в окно всякий раз, когда следствие заходит в тупик. Но садиться надо непременно с чистой совестью и спокойной душой — только так возможно сполна насладиться тягучим осенним днем. Если же совесть нечиста, а в душе нет покоя — неважно, происходит это от горы грязного белья, скопившегося в ванной, или завтра предстоит начать сложное дело, или тяготят прошлые ошибки, — тогда ни плед, ни кресло не помогут, лишь усугубят терзания. В таком случае нужно обязательно чем-нибудь занять руки — необходимость руководить их действиями отвлекает мозг от проблем.
    Катя оглядела комнату. Будоражущая и толкающая к свершениям критичность сегодня не будоражила и не толкала. Катя равнодушно смотрела на грязные плинтусы, на полированную дверцу шкафа, всю в неопрятных разводах и липких отпечатках. Но она знала, как должно выглядеть приличное жилище. Так же хорошо она знала, что если немедленно не примется за дело, беспокойные мысли одолеют ее, обезволят, ввергнут в пучину самой страшной праздности, от которой все беды.
    Подходящих тряпок не нашлось ни в ванной, ни в кухне. Но зато в шкафу была обнаружена груда изношенного шмотья: майки, рубашки, джинсы, истертые местами до шелковой тончины.
    Фронт работ обозначился, и когда Катя приступила к их выполнению, новые пункты из разряда «необходимо сделать» продолжали сыпаться в сознание, как спам в почтовый ящик. Но все это не мешало ей думать, во всяком случае, не отвлекало от мыслей настолько, насколько бы хотелось.
    Она думала о будущем — и ей было страшно. Она думала о настоящем — и ей было странно. Она вспоминала прошлое — и... Раньше гладь памяти частенько манила ее глубинами; она ныряла в те места, на которых особенно ярко бликовали солнечные лучи, или погружалась туда, где прохлада освежала разгоряченную настоящим голову. Теперь зеркальное полотно воспоминаний как-будто раскололось, вонзаясь в душу самыми острыми своими осколками.
   
    — Я так больше не могу, — сказала Катя Нелюбову через два месяца после Той ночи.
    Нелюбов рассматривал сиреневые звездочки на потолке. Год назад Катя решила, что на потолке спальни должны быть звездочки и сама выпиливала трафареты из фанерки.
    Катина голова лежала у Нелюбова на груди, и жесткие черные волоски щекотали ей щеку, стоило заговорить.
    — Не могу ложиться с ним в одну постель. Вчера накормила его покупными пельменями... От обеда ничего не осталось, и не смогла себя заставить приготовить что-нибудь для него... Не могу решиться и рассказать ему все. Потому что понятия не имею, что будет дальше.
    — Что будет дальше? — сказал Нелюбов, запуская пальцы в Катины волосы. — А дальше я заберу тебя у него.
    — Заберешь? — и Катя быстро приподнялась, взглядывая на него большими глазами.
    — Укрррраду, если кррража тебе по душе! — громко пропел Нелюбов, раскидывая руки.
    Катя засмеялась.
    — Сумасшедший...
    — Да! Я сумасшедший! И сегодня же ты уйдешь ко мне, станешь моей Катькой, и никакой Варяг тебя не отберет!
    — А как же завтра?
    — А что завтра?
    — Завтра здесь соберутся все наши.
    — И что?
    Катя растерянно пожала плечами.
    — Надо убрать, приготовить...
    Нелюбов в свою очередь пожал плечами.
    — А послезавтра тебе понадобиться постирать Варягу джинсы на год вперед. А потом еще окна оклеить и кустики подстричь. Нет, Кать. Ты сейчас собираешься и едешь со мной. Я сказал.
    Она умолила его подождать до завтра...
   
    За месяц до этого звонок в дверь среди бела дня испугал, как обычно. Но голос Нелюбова («Катя, это я») вызвал реакцию, на какую не могли рассчитывать ни налетчики, ни коммивояжеры. В голове сразу образовалась паническая пустота, а по ногам разлилось тепло и слабость.
    Нелюбов ворвался в дом этаким барсом, прижал Катю к стене, и от того поцелуя у нее случилось оргазменное блаженство.
    Он стал приходить почти ежедневно, всякий раз без предупреждения. Однажды вечером Катя удивилась, когда открыла дверь и увидела на пороге не Нелюбова, а Варяга...
   
    За две недели до того, как Нелюбов впервые явился к Кате среди бела дня, муж выгуливал ее в театр, и в антрактном буфете они столкнулись с Нелюбовым. Он был один, стоял у окна и индифферентно потягивал коньяк. Она подошла к нему, пока Володя добывал пирожные и газировку. Ей совсем не хотелось знать мнение Нелюбова о спектакле, но он не зашептал страстным шопотом о любовных безумствах, и пришлось заговорить о театре. Разговор получился таким дежурным, что Катя начала сомневаться: да полно, было ли что? Но в тот момент, когда Володя уже отходил с добычей от буфетной стойки, Нелюбов украдкой тронул Катину руку и сказал:
    — Я завтра позвоню...
    Дурные мысли («поматросил и бросил») сразу исчезли. Радость от сознания, что продолжает матросить, затмила на какое-то время непроходящее с Той ночи чувство вины перед Варягом...
   
    За два месяца до Катиного ухода и спустя сорок часов после Той ночи Нелюбов позвонил. Володя вот-вот должен был прийти с работы. Нелюбов сказал, что хочет видеть Катю немедленно. Она ответила, что в чем же дело, приезжай в гости, на ужин молодой картофель с грибами.
    — Я приеду, — сказал Нелюбов. — Но если я приеду, то лишь для того, чтобы забрать тебя оттуда. Или ты встречаешься со мной сегодня у отеля «Жар-птица», или я заявлюсь к тебе прямо сейчас.
    У Кати защекотало под диафрагмой, и сразу потом ее охватила паника. Она пыталась урезонить и вразумить Нелюбова. Она говорила ему про долг, и честь, и невозможность. Он слушал недолго.
    — Через час я жду тебя у отеля. Не придешь — приеду сам. — И повесил трубку.
    Несколько минут Катя не могла двинуться ни в какую сторону, потому что хотелось бежать во все стороны сразу, а она не соображала, в какую сторону бежать нужнее. А главное, зачем? Она соврала Володе что-то про заболевшую подружку, на трясущихся ногах, с жаром в горле и с бездумной головой прибежала к Нелюбову.
    А он встретил ее, как ни в чем не бывало, просто кивнул, будто это обычное дружеское свидание. Кивнул ей, кивнул на парадный вход отеля и повел за собой.
    И в номере он не набросился на нее, но довел до иступления прикосновениями. Он стал говорить про Ту ночь, перемещаясь по комнате, доставая из холодильничка шампанское, разыскивая бокалы, придвигая круглый столик к кровати. Катя, как потерянная, ходила за ним и будто бы мешала: он осторожно брал ее за плечи, чтобы чуть отодвинуть в сторону с дороги; проходя мимо, касался спины; клал руку на бедро, усаживая на кровать.
    Когда он встал перед ней с бокалами, она подняла глаза, и ее взгляд уперся в его шею, красивую, длинную, сильную шею, столь гармонировавшую с четким абрисом подбородка. Кате вспомнились древнеримкие бюсты с такими же шеями и подбородками, она прямо почувствовала гладкую мраморную твердь под пальцами. Она смотрела и смотрела, до полного помутнения картинки, а он все держал бокалы, не предлагая ей ни одного из них. Пока наконец она не закрыла лицо ладонями, не рассмеялась и не попросила сама...
   
    Та ночь наступала обычным порядком, ничем не выделяясь из череды прочих ночей — с точки зрения природы, во всяком случае. Солнце было уже совсем низко, но темнота еще не разлилась по холодным залам и переходам полуразрушенного замка. Общество расположилось в башенной комнате с низким потолком, куда подниматься надо было по деревянной лестнице с резными перилами — единственной уцелевшей за века роскошью. Сторож привел их сюда и оставил, получив мзду.
    Вытянутое окно бликовало пыльным, но целым стеклом. В нише напротив входа стоял топчан с наброшенными на него ватными одеялами, в прорехах, но не грязнее земли. Рядом с нишей ржавела печка-буржуйка, и несколько приземистых вековечных табуретов были разбросаны по комнате. Но общество воспользовалось принесенной с собой раскладной мебелью. Разложили стулья и стол, разобрали сумки с провиантом, расставили свечи, стали ужинать и наслаждаться запахом пыли и тлена.
    — Есть легенда, что хозяйка этого замка была ведьма, и ее охранял собственный демон, — заговорила Чуча, глядя на огонь свечи. — Потом она влюбилась и демона прогнала. Она зажила счастливо вместе с возлюбленным, а демон кружил терпеливо вокруг замка, ожидая подходящего случая, чтобы отомстить. А пока случая не было, демон всячески пугал челядь. По замку стала разгуливать дама в черной вуали, и с тем, кто встречал ее, непременно случалось несчастье. Однажды ее увидела экономка — и в тот же день занемогла. А ночью ее сыну-подростку приснился Николай Чудотворец, который посоветовал найти даму и сорвать с нее вуаль. Уже ночью мальчик начал поиски, но ни на чердаке, ни в подвале он не нашел даму под черной вуалью...
    Чуча входила в раж. Ее речь становилась гибкой, нежной и стремительной, как пламя.
    — Уже возвращаясь в комнату матери, он увидел, что из хозяйской спальни выходит дама в черном. Мальчик бросился за ней, ухватил за вуаль, и когда дама обернулась, сдернул вуаль. Мертвенно-бледная хозяйка замка посмотрела на него пустыми черными глазами. Медленно она распахнула дверь спальни и исчезла там. Вуаль в руках мальчика превратилась в клочья паутины. Мальчик нашел в себе смелость заглянуть в спальню. На огромной кровати под балдахином металась во сне хозяйка замка. У ее изголовья лежала черный тюльпан...
    — Черный тюльпан, хе-хе! — не удержался Нелюбов, но под взглядом Чучи замолк и вообще уничтожился.
    — Мальчик забрал цветок, — продолжала Чуча, гордо осматривая общество. — Он отнес его подальше и бросил в реку. А на следующий день в замок с визитом приехала соседка, вдова, недавно переехавшая в эти места. Ее красное платье было расшито черными тюльпанами. И пропал возлюбленный хозяйки, завороженный темным огнем вдовьих глаз.
    — А экономка-то выздоровела? — воспользовавшись тем, что Чуча остановилась перевести дух, спросил Варяг. Алена и Катя зашикали на него.
    — Выздоровела, — сухо ответила Чуча и, сделав паузу, чтобы настроиться на прежний лад, продолжила: — Хозяйка замка очень скоро узнала об измене возлюбленного и терпела недолго. Однажды она вызвала к себе главного ловчего, и из кабинета хозяйки он вышел с окаменевшим лицом. На следующее утро она вместе с любовником выехала на охоту. Он удивился, почему ловчие с собаками не сопровождают их, но она успокоила: охотники уже ждут их на позициях. И велела скакать вперед, к лесному домику, где раньше они любили проводить время наедине. Когда же любовник подъехал к домику, на него из чащи выскочили три своры собак. Затрубили рога, охота началась. Во главе кавалькады ловчих неслась сама хозяйка. Не разбирая дороги, метался по лесу затравленный любовник. Лошадь под ним споткнулась, кубарем скатилась с пригорка и подняться уже не смогла — сломала ногу. Собаки набросились на любовника. Когда охотники отогнали собак, он, весь в страшных ранах, был еще жив. Хозяйка сошла с коня и приблизилась к умирающему. Глядя ему в глаза, она вынула из ножен егерский нож, ударила в самое сердце... Темная тень закрыла небо, охотников обдало каменным холодом и раскаленным жаром. Из-за деревьев появился демон — на лице его, гладком и черном, были одни огромные глаза, а четыре руки, тонкие, как щупальца, извивались вдоль длинного тела. Он подошел к хозяйке, и она склонила перед ним колени. Он оплел ее руками, безумный вихрь закружил вокруг них, превращаясь в смертоносный ураган, затягивая в свою воронку людей, и лошадей, и собак, и вскоре все исчезло. Остался только истерзанный любовник с кинжалом в сердце.
    — А что ж это его не прихватило ураганом? — не дал затянуться паузе Левушка.
    — Чё ты лезешь с глупостями? — прошипела Галя.
    — То есть это я лезу с глупостями? А Чуча нам тут умности рассказывает? — возмутился Левушка.
    — Умности или глупости — неважно, — вступилась Полина. — Главное, что подходит к обстановке.
    — Это интерьерный подход, — не согласился Левушка. — Лично мне ближе исторический.
    — Ну, блесни, — предложила Полина.
    — Запросто. — И Левушка, будто фокусник, встряхнул кистями рук. — Хозяйку замка звали Евгения Пражская. Она была дочерью местного егеря. В 1877 году здесь побывал император Александр II Осводитель. Его величество в числе прочих забот развлекались охотой на кабана, кою, как известно, очень любили. Во время охоты приключилась с ним неприятность — упал он с лошадки и повредился.
    — В уме? — встрял Нелюбов.
    — В уме он повредился позже, когда увидел егерскую дочку, — хладнокровно ответил Левушка. — Его принесли в дом егеря, который находился неподалеку, и там он, очнувшись, увидел семнадцатилетнюю Евгению. Он увез ее с собой в Петербург, но девица была тверда в своей добродетели. Некоторые свидетельства, впрочем, указывают на то, что добродетель ей помогала блюсти давняя любовница Александра Екатерина Долгорукая, ставшая, кстати, в 1880 году морганатической супругой императора. Так вот, Екатерина всячески подзуживала девицу Евгению отказывать Александру, а Александра удерживала от крутых мер воздействия. Весной 1878 года Александр инкогнито уехал с Евгенией в Прагу, подальше от Долгорукой, и неделю прожил там. Вернувшись, пожаловал девице фамилию Пражская, графский титул, эти вот земли и средства на постройку усадьбы. Что уж его так впечатлило — в точности неизвестно. В 1880 году замок был построен. В 1883 году Евгения вышла замуж за бывшего народовольца Николая Колюжного. Они понастроили в близлежащих селах больниц и школ, открыли даже один народный театр, и прослыли всеобщими благодетелями. Что, впрочем, не помешало крестьянам в семнадцатом году замок разграбить, а благодетелей выселить в охотничью сторожку, где Евгения с Николаем и добедовали свой век. Замок с тех пор хозяина не имел, потому что государство сразу взяло его под свою охрану, и охраняло от всех, пока усадьба благополучно разрушалась. Десять лет назад предприняли попытку начать реставрацию — сняли часть черепицы с крыши, тем и ограничились. Теперь вот ищут бизнесмена, который захочет взять это богатство в аренду лет на пятьдесят. Пока не нашли.
    — А почему она Пражская, если вышла замуж за Колюжного? — спросила Галя.
    — Таковы исторические реалии, — пожал плечами Левушка.
    — Я нахожу в твоей истории только один существенный недостаток, — сказал Варяг, затягиваясь сигаретой. — Император не женился на егерской дочке. Надо было, чтоб женился.
    — Как же он мог жениться, если уже был женат? — возразила Катя.
    — Тогда она должна была выйти замуж за того самого народовольца, который императора убил. Вот это была бы интрига.
    — Но это же противоречило бы... — все еще не понимая, сказала Катя, но Левушка захихикал, и она осеклась.
    — Ах, Катюша, Катюша, какая ж ты у меня доверчивая! — сказал Варяг, обнимая жену за плечи. — История Левушки правдива в той же степени, что и история Чучи. Пара известных имен, несколько дат — вот тебе и весь исторический подход.
    — Это не подход, а брехня, — сказала Чуча.
    — Это не брехня, а легендизация, — возразил Левушка. — В условиях современной действительности единственно оставшийся нам способ переосмысливать реалии.
    — Что-что? — спросила Алена.
    — Мне кажется, я понимаю, — сказал Варяг, жестом останавливая Левушку. — Левушка хочет сказать, что сегодня кругом сплошная легендизация. Я бы выразился точнее простым русским словом, но Катюша этого не любит.
    Катя благодарно потерлась щекой о его плечо.
    — Все, начиная от построения своего образа в глазах окружающих, заканчивая международными отношениями, — все легендизация, — продолжал Варяг. — Преуспевают те, кто делает это чаще и лучше. На самой вершине тот, кто умудрился и вовсе поверить в собственные измышления. Прошли времена, когда смеялись над рыбацкими историями про рыб вот с таким глазом, — (Варяг для иллюстрации растопырил ладони). — Теперь рыба клюет только у тех, кто умеет сочинить историю покруче. Слушатели не смеются, они завистливо вздыхают и мотают на ус, чтобы самому не оплошать и загнуть при случае что-нибудь в этом роде.
    — Нечто похожее я уже читала у Бомарше, — сказала Полина. — Раболепная посредственность, которая всего добивается. Умение делать вид, что тебе известно нечто, неизвестное больше никому, внушение всем, что невообразимо занят, когда запираешься в кабинете, чтобы очинить перья, глубокомысленный вид при полном отсутствии мыслей... Эти основы успеха обозначились еще двести лет назад. А скорее всего, и раньше про них знали и широко использовали.
    — Тут вопрос масштабности, — пояснил Варяг. — Умение понтоваться сегодня стал сродни первобытному инстинкту самосохранения. Не умеешь понтоваться — и ты лузер. Так что все пытаются. Ну, кроме тех, кто понял, что не умеет, и смирился со своим лузерством.
    — Варяг, тебе ли рассуждать про понты и лузерство, — сказал Левушка. — Ты же сам — живое отрицание своей теории. Потому что во-первых, ты явно не лузер, а во-вторых, положения своего достиг не понтами.
    — Все познается в сравнении. Я профессионал, который пашет по двенадцать часов в сутки, и дяди-работадатели выстраиваются ко мне в очередь. А знаешь, почему они выстраиваются? Потому что девяносто процентов их персонала — это как раз умеющие понтоваться ослы, за которыми надо без конца доделывать и передывать. Год назад в мой отдел пришел парнишка. То есть как пришел — его генеральный за ручку привел. «Вот тебе, — говорит, — очень перспективный кадр». Перспективный кадр при ближайшем рассмотрении ни черта не умел и учиться не хотел. Но он не забывал ежедневно лично общаться с генеральным, и из этого общения у директора сложилось неоднозначное представление, что именно парнишка тянет на себе всю работу отдела. Сейчас он технический директор. Теперь он не прибегает ко мне с бараньми глазами и жалобными воплями: как это сделать? Теперь он шлет, блин, тупые директивы. А самое смешное — знаете, что? Он мне на днях доверительно так поведал, что генеральный собрался меня увольнять, а он отстоял. Так что я лузер, господа. Лузер.
    — Даа, скромность теперь не в моде, — протянул Нелюбов как будто с удовлетворением.
    — Сейчас модно навешивать вывеску «Версаль» на кособокий овощной ларек, — сказал Варяг, прищурившись на Нелюбова.
    — Скромность — удел убогих, которые прикрывают ею комплекс неполноценности, — отозвался Нелюбов, исподлобья глядя на Варяга.
    — Скромность — удел великих. А вот убогие — это как раз те, что вешают себе во всю грудь помпезные вывески. Но в большинстве случаев жизнь расставляет все по местам. И убогим модникам остается только трясти своими вывесками на форумах да в ЖЖ.
    — Ежели жизнь справедлива, чего же ты возмущаешься? Значит, по заслугам того парнишку сделали техническим директором.
    — Жизнь справедлива в абсолюте. Не завтра, так послезавтра найдется другой такой же, который выдавит его с места. Промотается он всю жизнь в круговороте себеподобных пустоцветов и закончит на свалке — ни подушки, ни профессии. Торговать понтами — все равно, что жить в долг. Всегда наступает момент, когда кредит исчерпывается. И тады ой.
    В этом месте общество насторожилось. Если Варяг заговорил про жизнь в долг, от него можно было ожидать каких угодно переходов на личности и военных действий. Но Нелюбов тряхнул головой и пошел на вы:
    — Жить в долг — это искусство, ничем не хуже других. То, что ты называешь «торговать понтами» — это пиар, и тоже искусство. Смысл его, между прочим, заключается в установлении коммуникативной гармонии. Ты вот рисовать не умеешь, но ведь не говоришь, что поэтому живопись недостойное занятие. Твой технический директор — талантливый парень, но ты объявляешь его быдлом, потому что его талант из недоступной тебе области. В управлении коммуникациями ты бездарь, и на этом основании отрицаешь ценность управления коммуникациями вообще.
    Варяг разлил вино по стаканчикам и отсалютовал своим персонально Нелюбову.
    — По мне, есть люди, занимающиеся делом, и есть люди, занимающиеся херней. Они могут свою херню называть, как угодно, хоть гармонизацией Вселенной, но по сути это все равно херня! И эти гармонисты по сути пронырливые придурки. В умении облизывать, балаболить с кем угодно ни о чем и отбрехиваться я никаких талантов не признаю. Не потому что я не умею этого делать — я действительно не умею, — а потому, что в этом объективно ничего талантливого не присутствует.
    — Дурацкая позиция, — пожал плечами Нелюбов. — Это ведь самый главный талант и есть, чудак-человек! Ты со своим профессионализмом упрешься в потолок: потому что профессиональный рост и зарплата профессионалов — понятия весьма конечные. А твой технический директор, если будет продолжать в том же духе, станет вице-президентом страны, и то не предел.
    — Мой технический директор — убогий идиот. Будет он, как ты, всю жизнь скакать с места на место в поисках синекуры, и искать, у кого бы занять и перезанять, а потом ныкаться от кредиторов, — сказал Варяг, и его слова падали свинцовыми болванками.
    Нелюбов опустил глаза, словно рассматривал лежащие на полу свинцовые болванки.
    — Значит, мы сейчас обо мне говорили, — медленно и тихо сказал он.
    — Здассьте, приехали! — воскликнула Алена.
    — Аленка, подожди, — оборвал ее Варяг, не отводя взгляда от Нелюбова. — Говорили мы не о тебе, говорили мы вообще, но если уж до конца, то да, ты тоже к этому клану балаболов относишься. И на своем опыте можешь понять, чего и как они достигают. А если тебе пример нужен для сравнения достижений — так я здесь. Вот и прикинь свои активы: ни дома, ни семьи, ни профессии, ни доходов и всегда в долгах. Единственное, в чем ты меня переплюнул, в количестве работодателей.
    Огни свечей подрагивали в наступившем молчании. Левушка смотрел, как пламя отражается в изгибе винной бутылки. Полина изучала тени на стене. Алена ковыряла ногтем подзастывший на столике воск. Чуча палила спички, вздрагивая рукой всякий раз, когда сера вспыхивала. Галя щурилась на свечку и теребила себя за мочку уха. Катя отвернулась от Варяга, скорбно поджав губы, приопустив веки, и огни нежно высвечивали ее профиль. Варяг держал взгляд прямо, но уже поверх головы Нелюбова. Нелюбов продолжал смотреть в пол.
    — Ай, зараза! — вскрикнула Чуча, роняя горящую спичку и хватаясь обожженными пальцами за ухо. — Интересно, что такого охлаждающего есть в человеческом ухе?.. Вы, ребята, оба дураки. Истина, как всегда, посередине. Талант балабола — остановимся на этом условном названии — сам по себе пустота, но в сочетании с каким-нибудь еще практическим умением — это силища неимоверная. Вот. Предлагаю выпить за наши таланты!..
    Нелюбов первым вознес свой стаканчик, улыбнулся Варягу, чокнулся с ним. Левушка вернул ситуацию в историческое русло и рассказал еще о хозяйке замка. На сей раз ее звали Надежда Добржинская, она была царской родственницей, и Левушка клялся, что больше не пытается вводить общество в заблуждение. К рассказу придирались, особенно Чуча, искали несоответствия, для чего приходилось припоминать исторические факты, а поскольку каждый припоминал факты по-своему, то спор затянулся. Он прокатился по параболе, нарастая громкостью и многословием, и в конце концов потерялся в чаще пауз. Общество притихло, но разогретое душой и телом, оно не могло долго находится в упокоенном состоянии.
    — Пойдемте бродить по замку со свечами! — сказала Чуча. — Берем по свечке... Варяг, вино тоже захвати!
    По крутой и узкой лестнице, осторожничая, спускались долго, но то и дело натыкались друг на друга и под реплики вроде «понесло вас по темени, черти пьяные!» отскакивали назад, налетая на кого-нибудь другого. Катя пыталась держаться Варяга, но тот гордо нес свечу на поднятой руке и весь был поглощен беспрепятственным несением, так что Катя скоро поняла: ее безопасность на этой лестнице зависит только от нее. Она остановилась, пропуская остальных вперед, чтобы потом без помех держаться за перила и в просторе переступать по ступенькам. Последним шел Нелюбов. Он спустился на несколько шагов, оставляя Катю позади, но потом обернулся и протянул ей руку. Катя не могла решить, бросить ли ей свечу, чтобы держаться и за перила, и за Нелюбова, или же бросить перила, надеясь только на крепость Нелюбовской десницы, или же придерживаться первоначального плана со свечой, перилами и без Нелюбова. Так она и стояла, растопырив руки, пока Нелюбов не забрал у нее свечку и не повел вниз. За это время остальные успели значительно их опередить и даже, кажется, забыть про них: одолев лестницу, отставших дожидаться не стали, а сразу устремились вперед. Катя посмотрела в черноту коридора, вслед удаляющимся огонькам, оглянулась на лестницу и перевела нерешительный взгляд на Нелюбова. Его лицо, освещенное снизу, показалось Кате удивительно красивым, а глаза — откровенно зовущими. Неоформленной в слова вспышкой мелькнула мысль — эротическая, волнующая. Но Катя не стала эту мысль удерживать, дружески улыбнулась Нелюбову и поскорее заговорила, чтобы рассеялся молчаливый морок старого замка.
    — Дурацкая была идея идти по руинам ночью... Свеча погаснет, ноги переломаем. Или заблудимся.
    Нелюбов взял ее под локоть и медленно пошел по коридору. Катя вдыхала прохладный запах каменных стен, к которому примешивался тонкий вишневый аромат от Нелюбова, и думала о словах, которые смогли бы надежно разрушить опасную тишину. Но слова не шли, их не пускали незванные мысли-вспышки, они одна за другой атаковали Катин мозг: какая крепкая у Нелюбова рука, сейчас понятно, что она не задрожит, даже если Катя повиснет на ней; как Нелюбову идет, когда волосы немного встрепаны; как приятно чувствовать себя в темноте маленькой и слабой под защитой большого и сильного; как странно он смотрел на нее у лестницы...
    — Володя всегда... сколько я его знаю... ну, он часто так делает... — заговорила она, цепляясь за первые приходящие на ум слова. — Он думает, что его правда единственная и борется за нее. А то, что кто-то другой имеет право, он не думает. Он... как это... не толерантный, вот. Ты не обращай внимания, он просто расстроенный такой в последние дни...
    Ее взгляд скользил по деревянным панелям, выбоинам на стенах, процараппаным и нарисованным надписям, по рейкам на потолке, давно обнажившимся из-под штукатурки. Нелюбов молчал, и Катя пожалела — то ли о том, что вообще заговорила, то ли о том, что заговорила на эту тему, то ли о том, что слова прозвучали коряво и неубедительно.
    Коридор диаметрально раздвоился. Где-то что-то шуршало и слышались похожие на голоса звуки, но направо за ними идти или налево, понять было невозможно.
    — Может быть, крикнуть им? — сказала Катя.
    — Не надо, — и Нелюбов, крепко сжав Катин локоть, увлек ее влево.
    Катя хихикнула:
    — До утра теперь блуждать здесь будем. Зря мы не взяли с собой еды и питья.
    — Ну, почему же. Я взял.
    Огонь на свече тревожно заметался, вытянулся параллельно полу, и ощутимо потянуло свежестью. Впереди неясная субстанция материализовалась дымчатым светом — это через окно добирался до замкового коридора свет фонаря, растущего у вагончика сторожа. Свеча погасла. Катя с Нелюбовым добрались до безрамного и выщербленного оконного проема и кое-как устроились на нем — благо, в девятнадцатом веке стены делали толстые.
    — Чего ты там захватил? Доставай.
    Из внутреннего кармана джинсовой куртки Нелюбов извлек бутылку вина. Катя основательно приложилась к ней, запивая все неловкие слова, мысли, движения последнего получаса. Оторвавшись от бутылки, она вытерла губы рукой и снова поймала тот взгляд Нелюбова, что смутил ее у лестницы, — откровенный и зовущий. Уверенная, что все не так, как ей кажется, она быстро отвернулась и стала смотреть вовне, на обросший кустарником вагончик сторожа, на лес, когда-то бывший парком. Нелюбов глотнул вина, уперся затылком в стену и заговорил.
    — Когда я только познакомился с Варягом, он сразил меня наповал. Знаешь, чем? Тем, что вообще не такой, как я. Совсем. Абсолютно. Я тогда был юн и свеж, думал, что если кто-то не похож на меня, так он, значит, непременно лучше. Я перед Варягом падал ниц всякий раз, когда видел. Все эти его непоколебимые теории, поход по жизни с поднятым забралом, железобетонная принципиальность... Я ужасно им гордился и никогда не обижался. Как-то он сказал, что я напоминаю ему собачку, которая восторженно думает об умении человека открывать холодильник и готова за это умение простить человеку все. Я и тогда не обиделся. Даже, помнится, кивал... Я никогда ему не завидовал, не пытался переплюнуть, что-то там доказать. Богу — богово.
    Нелюбов сделал паузу. Катя ощущала на щеке жар от его взгляда и гадала: действительно ли он смотрит на нее или это продолжается странный обман чувств? Нелюбов отхлебнул из бутылки и продолжил:
    — Я и сейчас никому ничего доказывать не хочу и не буду. Мне нафиг не надо то, что есть у него. Кроме одного... — и он снова умолк.
    — Чего же? — осторожно спросила Катя, по-прежнему рассматривая вид из окна.
    Но Нелюбов не ответил, а коснулся бутылкой ее руки, предлагая выпить. Катя приняла предложение и повторила вопрос.
    — Когда мы все бредили свободой, а я больше других, Варяг был ее олицетворением. Делал всегда, что хотел, брал все, что было нужно, и при этом ни у кого в долгу не оставался. Нет, многие так пытались, но только у Варяга получалось без фигни. Может, потому что не жадничал. Я всегда знал, что он другой, и поэтому быть, как он, даже не пробовал. Конечно, иногда мне хотелось, и досадно бывало, что я — не он. Только однажды я понял, что и сам так живу. Беру, что нужно, делаю, что хочу, и никому не должен... — Нелюбов усмехнулся. — Ну, разве что денег, так это ж не долг. Деньги — что? Деньги — бумага, приложение к отношению. Я их не вымогаю, мне их дают, иногда даже без спросу.
    — Так чего же тебе не хватает? — уже нетерпеливо переспросила Катя.
    — Когда я это понял, Варяг перестал быть идолом. Он стал подобным. А подобные имеют одинаковые права в этой жизни. И, черт возьми, один может хотеть то, что есть у подобного другого.
    Катя напряженно замерла. Ей показалось, что она знает ответ на свой вопрос, но она не верила в это знание. Нелюбов все говорил о правах и об обязанностях, и о каких-то неписанных, но наивернейших, законах, но Катя почти не слушала. Она думала: если его ответ — тот самый, который ей примыслился, то как нужно на него реагировать? Она припомнила, что ранее Нелюбов не давал ей повода к подобным метаниям. Долгое время он вообще ее игнорировал. И потом, когда лед был сломан, он уделял Кате внимания заметно меньше, чем другим дамам из общества. Ничего особенного в его поведении не замечала она и тогда, когда он приходил в дом Варяга — почти всегда с компанией, а если один, то запирался с Володей в кухне, устраивая чисто мужской междусобойчик. И Катино отношение к Нелюбову, как и к другим, всегда было забетонировано гостеприимством. Погруженная в заботы о предоставлении человеку наилучшего приема со своей стороны, хлопоча о наибольшем комфорте для него, она не очень задумывалась о том, как он сам мог относиться к ней. Но вот первый раз она осталась с Нелюбовым наедине... Может быть, он просто пьян, а может, играет, а скорее, она все придумала только что. Но если не придумала, если... то это... щекотно. Щеколда на двери в чуланчик с мечтами соскочила как-то уж слишком быстро, и полившийся оттуда сладкий запах томных грез закружил Кате голову. Ее словно выбросило в теплый океан. Она знала, что не имеет права находиться здесь, искала что-нибудь, чтобы зацепиться и выбраться. Но мысль «это все я сама придумала» уже превратилась в ничтожную щепку — ее можно было видеть, щупать, но она была бесполезна. Тем более, что от горизонта стремительно приближался фрегат под алыми парусами, и на капитанском мостике стоял Нелюбов, который сказал:
    — Я хочу тебя.
    Потом она ему что-то объясняла, и он ей что-то объяснял, и каждый говорил на самую приятную, самую трепетную тему — о себе, и ласкал другого разговором на самую приятную, самую трепетную тему — о нем. В бывшем парке проснулись птицы, небо медленно готовилось расцвести. Катя с Нелюбовым слышали вопли общества, пытающегося разыскать их, но не отзывались.
    В конце коридора появилась Чуча. Она держала огарок свечи двумя пальцами, старательно защищала огонек от сквозняка и так была увлечена этим, что, наверное, могла пройти мимо парочки в оконном проеме. Но Катя высунулась и окликнула ее.
    — Вы обалдели, что ли? Мы вас три часа уже ищем, в подвал спускались! — набросилась Чуча.
    — А не надо было убегать от лестницы, — огрызнулась Катя.
    — А какого вы тут сидите?
    — Вас дожидаемся, — ответил Нелюбов. — Заблудились.
    Чуча фыркнула, резко развернулась, не заботясь более об огне, и пошла прочь.
    Перед тем, как воссоединиться с обществом, Нелюбов тайно и нежно провел ладонью по Катиной спине, и Катя поняла, что она, оказывается, кинестетик. Прикосновение вмиг все объяснило: и чего она хочет, и на что она готова ради этого пойти. С улыбкой, полной достоинства, подошла она к Варягу и отчитала за то, что бросил ее на лестнице.
   
    Варяг никогда не давал Кате повода опасаться женского одиночества.
    — Учти, что женюсь я раз и навсегда, — сказал он по дороге в ЗАГС.
    И даже когда Катя временами открывала для себя мелькание посторонних женщин в жизни мужа, она не испытывала волнений относительно исхода — поведение Варяга было тому основанием. Он оставался размеренно-спокойным, ужинал дома, с воодушевлением реагировал на кулинарные новинки, выходные проводил с Катей, и на ее предложения выбраться куда-нибудь среди недели отвечал неизменно положительно. К своим левым походам он относился настолько равнодушно, что даже не отпирался, когда Катя предъявляла ему обнаруженные доказательства — пропахшую духами рубашку или длинный блондинистый волос, снятый с трусов.
    Катя, конечно, объявляла ему более или менее продолжительную холодную войну, но Варяг воспринимал это как заслуженное наказание и переносил стойко: не бузил, ничего не доказывал, никак не оправдывался, на Катины ядовитые замечания по всякому поводу лишь вздыхал, был без навязчивости предупредителен и предпринимал трогательные в своей неумелости попытки заниматься хозяйством. Этот последний пункт действовал всего безотказней. Забастовавшей Кате невыносимо было чувствовать запах сгоревшего омлета по утрам, видеть любимую турку с отваливщейся ручкой — потому что Варяг поставил ее на огонь, забыв налить воды, а потом забыл, что она стоит на огне. Смотреть же, как Варяг колет себе пальцы, пытаясь пришить пуговицу, или гладит рубашку, оставляя на рукавах заютюженные стрелки, было и вовсе выше Катиных сил. Она сдавалась — грех же издеваться над убогими, — и все возвращалось на места.
    Периоды холодной войны случались редко, раза четыре за восемь лет, и все четыре раза Катя отчетливее, чем когда-либо, чувствовала, насколько Варяг к ней привязан. Катя удовлетворялась этой привязанностью, считая ее единственным залогом счастливой семейной жизни. Иногда она испытывала неясное томление, наблюдая за безумствами героев романтических мелодрам, но на себя их ситуации не проецировала, и мысль «хочу, чтобы как у них» в ее голове не формировалась. Варяг не дарил цветов (даже на день рождения), не бродил ночами под ее окнами, не приносил кофе в постель, не заказывал в ресторане ужин при свечах (и чтобы скрипач носил между столиками печальную музыку), не планировал никаких путешествий ни в какой Париж... Варяг был непоколебим в своей приземленности, и его отношение к Кате было, пожалуй, в большей степени прагматичным. Но Катя очень быстро поняла, каков он есть, и сделала выбор в пользу надежной привязанности, отказавшись ловить сачком романтическую шелуху. Тем более, что Варяг, не проявляя инициативы сам, на предложения Кати «давай сходим» или «давай съездим» почти всегда отвечал согласием. Тем более, что и ходить, и ездить было на что. Катя с удовольствием думала о Варяге как о хозяине, над которым она имеет власть. Порой она чувствовала себя удачно устроившейся кошкой, и такие мысли ей нравились.
    Словом, покой густым медом тек средь незыблемых твердынь счастья. Катя и не заметила, когда впервые посмотрела на незнакомого молодого человека с эротическим любопытством. Она не придала значения мелькнувшему у нее как-то образу Левушки, нависшему над ней голым торсом, — лишь тряхнула головой и усмехнулась: придет же в голову... Она не относилась всерьез к тем вопросам, что задавала картам, раскладывая пасьянс. Она рассматривала в интернете фотографии актера, недавно высветившегося в роли героя-любовника, и посмеивалась над своим интересом. Она полюбила страстного Бетховена, хотя раньше предпочитала куда более флегматичных авторов. Она перечла «Мастера и Маргариту» и нашла много общего у себя с Маргаритой, строго говоря, только Мастера не доставало.
    А однажды Катя отчетливо поняла, что хочется ей бурь и потрясений. Испугалась, стала вспоминать про «от добра добра не ищут» да «там хорошо, где нас нет». Вспоминала — и еще яростней тренировала «Аппассионату».
    Однажды она вернулась домой значительно позже Варяга.
    — Нашел, что поесть?
    — Конечно. А ты где была?
    — Гуляла.
    — А, — сказал Варяг и уткнулся в экран ноутбука.
    Катя покружила вокруг него в ожидании других вопросов, но их не последовало. Она ушла в кухню. Вскоре мобильник в ее сумке, брошенной на диване у ног Варяга, завибрировал аккордами «Серенады» Листа-Шуберта. Телефон замолчал гораздо раньше, чем Катя успела до него добежать. Она сосредоточенно уставилась на экран аппарата, потом быстро отключила и сунула в сумку, воровато оглянувшись на Варяга. Но Варяг, кажется, ничего не заметил. Катя села в углу дивана и принялась перебирать содержимое сумки. Извлекла какую-то затертую бумажку, расправила ее и погрузилась в чтение, время от времени украдкой поглядывая на Варяга. Варяг по-прежнему не отрывался от работы. Катя с бумажкой в руке подошла к окну, замерла там, мечтательно глядя на темное небо. Но желающих полюбоваться ее профилем не было. Катя вздохнула.
    — Володя, а ты меня когда-нибудь ревновал? — спросила она.
    — Что? Нет.
    — Никогда-никогда?
    — Зачем?
    — А мне бы хотелось, чтобы ты иногда слегка ревновал.
    — То есть ты хочешь, чтобы я иногда слегка жалел, что женился на тебе?
    — Почему «жалел»?
    Ровным голосом, не отрываясь от монитора, Варяг объяснил:
    — Потому что испытывая неприятные ощущения, человек хочет, чтобы источних этих ощущений исчез. Ревность — это неприятные ощущения. Значит, при ревности, я должен желать, чтобы причина ее — ты — исчезла бы из моей жизни.
    — Нет. Ревность — это боязнь потерять.
    — В таком случае я ревную тебя постоянно.
    — В таком случае я бы хотела, чтобы ты мне иногда показывал это.
    — Как?
    — Не знаю... Огнем в глазах, дрожанием ноздрей. — Сказала и засмеялась.
    — Вот именно, — буркнул Варяг, отвечая то ли на слова, то ли на смех.
   
    — Он даже, я уверена, ни разу не подумал, что мне может быть скучно с ним. Он никогда не спрашивал меня об этом... Конечно, Катя — рукодельница, Катя занятие себе всегда найдет, а при деле — какая ж скука? Сама покупаю билеты в театр, сама придумываю развлекалово себе на день рождения, и даже на секс приходится самой напрашиваться... Я не знаю... Я часто натыкалась на всякие упоминания о том, что мужики жалуются на жен, которые не дают... Где эти мужики, которые домогаются так часто и ретиво, что им отказывают? Я не знаю...
    Так жаловалась Катя Полине. С конца весны она вдруг стала отдавать предпочтение общению с Полиной, хотя раньше тесно общалась с Левушкиной Галкой.
    Катя приезжала по вечерам, иногда и два раза на неделе, привозила свои кулинарные изыски, сначала десерты к чаю, а когда сообразила, что Полина почти не готовит себе, стала привозить и что-то более существенное — то зразы какие-нибудь, то лазанью, то картофельную запеканку с хрустящей корочкой. Полина не испытывала по этому поводу никакой неловкости. В обществе Кати ей было легко и уютно. Возможно от того, что она чувствовала некоторое свое превосходство — чувство, порожденное неоднократными Катиными высказываниями об уме и талантах Полины. Сама Полина не совсем была согласна с Катей про степень своего ума и таланта, но в лести Катю ни разу не заподозрила — не нашла для этого объективных поводов, — и приняла отношение Кати как данность. Это позволило ей избавиться от обычной осторожности в общении. В разговорах с Катей она высказывала суждения подчас весьма резкие, и то, что Катя встречала их спокойно, а иногда и соглашалась, окончательно сформировало у Полины пресловутое чувство превосходства. У всякого артиста найдется свой поклонник, и в отношении ко всякому поклоннику есть доля снисходительности.
    — Поль, мне что-то так тягостно. Я всегда думала, что романтика — это ерунда. Совершенно искренне думала. Охи-вздохи — ненужное все это, наносное, и никогда меня не волновало, что не было у нас с Володей конфетно-букетного периода, что не ходил он ко мне за сто верст по сугробам, две морковки держа за зеленый хвостик... Да я и сейчас так думаю! Только... не знаю... хочется чего-то...
    — Видимо, подвига в твою честь, — вставила Полина, уплетая банановое суфле.
    Они сидели в маленькой кухне, заставленной старой мебелью. Высокий буфет с выдвижной разделочной доской Полина несколько месяцев назад в приступе домоводческого вдохновения покрасила светло-голубой краской. Тяжелый квадратный стол скрывал ободранную пятнистую столешницу под кленкой со стертым рисунком. Громозкий холодильник продолжал исправно работать, несмотря на то, что запчасти к нему уже лет двадцать как не найти ни на каких блошиных рынках. Короткий диванчик давно не годился для возлежания — ни одно тело не способно было разместиться на нем так, чтобы жесткие пружины не впивались в разные нежные места. Постеленные на диван потрепанные ватные одеяла, спальники и плед лишь создавали иллюзию мягкости, но Полина все равно предпочитала его всем креслам и стульям. Катя расположилась напротив нее на стуле, оперлась локтями на стол, положила подбородок на сплетенные пальцы и, скользя взглядом по клеткам пледа на спинке дивана, говорила:
    — Не знаю... Мне недавно подумалась, что уже столько есть вещей, которые никогда не произойдут со мной... Я никогда не блесну на собственной свадьбе в платье от Диора. Никогда не поучаствую в конкурсе Чайковского. Никогда не побываю на концерте Паваротти. Никогда не сделаю головокружительную карьеру...
    — ... и не полетишь в космос...
    — Да, и больше того, никогда уже не захочу туда полететь!
    — А хотела?
    — В детстве — еще как! И вот я не хочу, чтобы точно также в никогда ушла возможность испытать страсть, такую, чтоб полное сумасшествие, чтобы подкашивались ноги и туманилось в голове.
    — А ты разве в школе не влюблялась?
    — Представь себе, нет.
    — Эк тебя угораздило.
    — Да. Хотя портфели мне носили и в кино приглашали. Я этого стеснялась ужасно и пряталась от ухажеров. После школы ухаживал за мной один кавказец, изображал бурные страсти, а мне было смешно на него. Он цветы преподносил так, будто это по меньшей мере полцарства. Не знаю, может быть, они для него по цене и были как полцарства... Он мне всегда напоминал растрепанного суетливого воробья. А хотелось-то орла.
    — И вот на горизонте раскрылился Варяг...
    Катя пожала плечами, задумалась.
    — Ну да, пожалуй, — медленно произнесла она. — Я сразу поняла, что в тени его крыльев мне будет спокойно и надежно.
    — А что, быстро у вас сладилось? Ты появилась в обществе как невеста Варяга, скоро стала женой Варяга, и, по-моему, никто до сих пор не знает, откуда ты вообще взялась у Варяга.
    — Это не я взялась, это он взялся. На дне рождения моей школьной подруги, случайно. Он весь вечер смотрел на меня, а я на него. Не то чтобы не отрываясь, а так... наблюдали и проставляли галочки. Одет аккуратно — галочка. Профессия востребованная — галочка. В разговоре не высовывается, но приятеля своего давит — галочка. Ну, и так далее. И он меня так же оценивал — мы потом друг другу признались. Он проводил меня и у подъезда сказал: «Я бы хотел, чтобы ты переехала жить ко мне». Знаешь, я даже не слишком удивилась, настолько за вечер во мне утвердилась мысль, что это вот мое. Неделю голову почесала и переехала.
    — А что делал Варяг в эту неделю?
    — Он каждый день вечером приходил по-деловому и спрашивал, не надумала ли я, — улыбнулась Катя.
    Полина посмотрела на плавный Катин овал лица с заметным вторым подбородком и сказала:
    — По-моему, ты с жиру бесишься. Тебе надоело все привычное, ты и маешься. А то, что для тебя привычно — для других мечта недостижимая. Даже обидно за них делается.
    — Чего уж там такого недостижимого? — слегка обиженно сказала Катя. Людям, погрязшим в покое, часто кажется оскорбительным даже полунамек на то, что они недостаточно страдали в своей жизни.
    — Муж, любящий и любимый, дом — полная чаша. Живешь, как хочешь, делаешь только то, что нравится, и тогда, когда хочется. Да будто бы ты не знаешь, что все наши тетки тебе завидуют.
    — Только не Чуча.
    — И она тоже, уверяю тебя.
    — Ну ладно. Я же не объявляю о своей готовности все, что есть, поменять на страсть. Я и не способна на такое, к слову. Просто жалюсь, что не хочу пропустить что-то важное в жизни. Не хочу, но видимо, придется.
    — А почему страсть — это непременно что-то важное? Какая в ней ценность-то? Ну, щекотно, ну, приятно, ну, замирает... Ну и все.
    — Не знаю... Мне кажется, что есть некий базовый минимум того, что обязательно должно случится в каждой жизни. У каждого человека должно быть десять пальцев на руках, и каждый человек должен испытать определенный набор эмоций. На небесах только и разговору, что о море, — улыбнулась Катя, вспомнив известный кинофильм. — Я думаю, не испытать любовной лихорадки — это как не увидеть за всю жизнь ни одного восхода.
    — У тебя поразительно прагматичный к этому подход, — сказала Полина. — Живешь, как суп готовишь. Откопала замудреный рецепт и собираешь к нему ингридиенты. Страсть — это не восход солнца, это ураган, который оставляет твое жилище в целости, только если повезет. В юности-то ладно, ломать почти нечего, но сейчас, да еще в такой ситуации, как у тебя... Слишком большой риск.
    — Ну и кто из нас прагматичен? — с коротким смешком отозвалась Катя. — Значит, ты думаешь, оно того не стоит?
    — Думаю, не стоит.
    Катя снова задумалась ненадолго.
    — Я тоже думаю, что не стоит, — сказала она потом. — Но все равно очень хочется.
   
    Накануне Исхода Катя весь вечер была не в себе. Находиться без движения не представлялось ей возможным, и она переделала множество дел в доме и в саду. Правда, кое-как, потому что путала соль с сахаром, пылесос со шваброй, зеленый с бежевым, лопату с рыхлилкой. Ближе к полуночи Варяг зашел в кухню. Некоторое время он наблюдал, как Катя начищает блестящие крышки от баночек со специями, а потом спросил:
    — Среди приглашенных на завтра затесалась британская королева?
    Катя вздрогнула, выронила крышку и полезла за ней под стол, не ответив. Под столом она провозилась дольше, чем требовалось, но Варяг дождался, когда она выберется.
    — Пойдем-ка спать, а? — сказал он.
    — Не, — прокряхтела Катя, поднимаясь с колен, — я еще не сделала заготовки для тарталеток. Ты иди, ладно? А я потом. Ну правда, не успею же завтра...
    — Да и шут с ним. Подумаешь, Версальский прием, тоже мне. Пойдем.
    — У нас давно гостей не было. Я что-то волнуюсь. Все равно долго еще не смогу заснуть. А ты иди, иди...
    Варяг состроил кислую рожицу, но спорить далее не стал, развернулся и ушел. И ничего у него не дрогнуло неясным предчувствием, и не обернулся он в сомнениях, и не заподозрил неладное. Ушел в спальню, заснул быстро.
    А Катя провозилась в кухне до полного одурения, спать легла на диване в гостиной. Когда она закрыла глаза, образы хлынули в нее, как гоголевская нечисть в маленькое окошко по сигналу петуха. Темные птицы касались крыльями ее лица, и на каждом крыле она видела незнакомые образы, всматривалась в них, удивлялась их неизвестности... а потом их стало так много, что Кате захотелось заслониться руками, но руки отяжелели, стали тяжелыми-тяжелыми, как гири, как цепи, как якоря, как ведра с цементом, как валуны постледникового периода... и потащили вниз, глубоко по темному туннелю с гладкими теплыми стенками из спресованного воздуха... туда, где люди забываются до рассвета тревожным, больным сном.
   
    Вид у Кати, стоящей на пороге, был такой трогательный. Глаза расширены, как у ребенка, к которому впервые зашел Дед Мороз; губы подрагивают, не в состоянии определить, какое же слово произнести первым; плечи опущены, как будто позади дистанция на тридцать километров по пересеченной местности; в одной руке белая дамская сумочка, в другой — хозяйственная авоська, не заполненная и наполовину. Нелюбов медленно обнял ее и, обнимая, втащил в квартиру. Там он поцеловал ее неторопливым затягивающим поцелуем. Сумки упали на пол.
    — Радость моя. Наконец-то, — сказал Нелюбов, и Катя отозвалась: — Наконец-то...
    Она почувствовала себя спасенной и была готова отдать спасителю все, чего бы он не потребовал — немедленно. Он немедленно и потребовал. Его хватка стала жесткой, а движения по-первобытному напористы. «За волосы и в кусты», — мелькнуло у Кати, но следующая волна мурашек смыла все мысли.
    Потом, когда они валялись впритирку на диване, отдышавшись, но все еще млея, Катя сказала:
    — У меня такого никогда не было.
    Нелюбов, у которого до сих пор звенело в ушах от ее оргазменных криков, ответил:
    — Знаешь, по-моему, я здесь даже не при чем.
    — Ну как это не при чем, — возразила Катя и прижалась губами к его плечу. Он запустил пальцы в ее волосы.
    — Господи, как хорошо, — выдохнула Катя.
    — Усугубим? Есть шампанское в холодильнике.
    — О да.
    Они пили шампанское, и Катя смеялась, глядя, как Нелюбов изображает горячий карнавальный танец, и у нее нежно заходилось сердце, когда она понимала, что — вот, он посмотрел на ее улыбку, и улыбка понравилась ему.
    Они посмотрели старую мелодраму, и Нелюбов подтрунивал над Катей за ее слезы, а потом расцеловал заплаканное лицо и снова — у нее такого никогда не было.
    Они расставили по полу тарелки с фруктами, сыром, ветчиной и перекатывались от одной к другой, хватая еду зубами, отбирая ее друг у друга, а потом Катя поползла за виноградом, и Нелюбов укусил ее за попу, а Катя взвизгнула и перевернулась на спину, и Нелюбов быстро оказался меж ее ног и сделал нечто такое, чего у нее раньше никогда не было.
    Когда он сказал ей, что ему надо будет уйти часика на два, по одному неотложному делу, к приятелю, которому он обещал и при всем желании не может отказаться, Катя только улыбнулась. Блаженное ощущение столь переполняло ее, что она непрочь была остаться с ним наедине — ненадолго. Чтобы счастье «здесь и сейчас» уступило место приятному ожиданию счастья, а потом бы оно триумфально вернулось, и так без конца. Ведь вот же она, заря новой жизни, блистательная, как самый настоящий рассвет в самом романтическом месте на Земле; заря, свет которой уже ослепил настолько, что хватит до скончания времен.
    Часы без Нелюбова пролетели совсем незаметно. Он вернулся, и они поужинали холодной говядиной с красным вином, как встарь, когда люди умели довольствоваться малым.
    А потом была долгая ночь, и сон переплетался с явью, и вечность распахнула перед Катей свой туннель: ни завтра, ни послезавтра, никогда не придется Кате возвращаться к прежней жизни. И если, как говорят, ад действительно находится на Земле, то и для рая более подходящего местечка не найти.
    Постель оставалась их прибежищем все воскресенье. Ближе к вечеру Катя хотела выбраться в магазин — припасы, приготовленные Нелюбовым, были на исходе, — но Нелюбов не позволил ей. Он отправился на добычу сам, прямо как матерый волк с седой мордой в отметинах прежних битв.
    Снова было вино, и Катя, сроду не выпивавшая больше одного бокала, с удивлением открыла для себя, что легкое опьянение, поддерживаемое длительное время, сродни южному солнцу: под ним растет всякая экзотика. Нелюбов покривил бы душой, сказав, что у него такого никогда не было, но Катя-то точно впервые опробовала экзотическую порнографию.
    Они почти не разговаривали. За них звучали, сменяя друг друга, музыка и голоса актеров. Иногда Катя прислушивалось и ловила знаки: строчку из песни, фразу из фильма. Ее радовало, что знаки были большей частью благоприятные, а те, которые не попадали под категорию однозначно благоприятных, страшной беды, тем не менее, не сулили. Ей говорили о переменах, о любви и о преодолимых сложностях. Катя кивала головой и улыбалась.
    Она не знала, о чем думает Нелюбов, но это был тот редчайший случай, когда женщине не хотелось спрашивать «о чем ты думаешь»: Кате казалось, что его мысли — у нее на ладони.
    Когда Нелюбов взялся за мобильник, полусонная Катя вопросительно приподняла бровь.
    — Завтра на работу, — ответил он, включая будильник.
    Тогда ее первый раз за столько часов накрыла тревога. Она вырвалась из дремы, как ныряльщик, слишком долго пробывший под водой. Фраза, произнесенная Нелюбовым, была из прошлой жизни и означала все то же самое, что наполняло прошлую жизнь: тот же город, тех же людей, те же необходимости. Столько необрубленных нитей — все они мгновенно опутали Катю и потащили прочь от Нелюбова. «Ты одна, и тебе с нами не справиться», — шелестели они. «Неправда!» — сказала им Катя и ухватила Нелюбова за руку. Он уже спал. Его рука была теплая, но безжизненная. Катя прижалась к нему всем телом. Запах Нелюбова успокоил ее немного. Она уснула, повторяя его имя. Это как слонов считать, только лучше.
   
    В день Исхода Катю разбудил Варяг. Это был чуть не первый раз за всю их совместную жизнь, когда он проснулся и встал раньше нее. И это точно был первый раз, когда она заснула не рядом с ним.
    Он присел на краешек дивана, немного растерянный, и стал смотреть на спящую Катю. Она лежала, извернувшись, как похищаемая дочь Левкиппа — поза живописная, но неудобная, кто бы мог подумать, что в такой позе человек может спать. Ноги с согнутыми коленями развернуты вправо, грудь и голова — влево, левая рука высоко запрокинута, шея изогнута, рот приоткрыт. Катя похрапывала.
    Скоро Варяг понял, что любуется женой. Оказывается, она у него — не красавица, конечно, — но до чего гармонична, все эти пышные формы и плавные переходы. Как давно он не смотрел на нее так. А вообще, когда-нибудь смотрел?..
    Если бы Варяг читал беллетристику, его любимым литературным героем стал, пожалуй, Николай Ростов — тот перебесившийся Николай из «Эпилога», умный хозяин, расчетливый семьянин. Катя никогда не спрашивала его: «А ты меня любишь?», — чувствуя неподходящую к их отношениям изломанность этого вопроса. Но если бы спросила, Варяг ответил, как Николай: «Я не люблю, а так, не знаю, как тебе сказать. Без тебя и когда вот так у нас какая-то кошка пробежит, я как будто пропал и ничего не могу. Ну, что я люблю палец свой? Я не люблю, а попробуй, отрежь его...».
    Варяг смотрел на жену и думал, что, кажется, с ней что-то происходит в последнее время. Он припомнил вдруг, что она уже давно не рассказывала ему о своих переживаниях. Она и раньше не часто утруждала его сетованиями — так, иногда, уткнется в плечо носом и обронит несколько фраз про то, что «грустно как-то, тревожно, и задолбала эта тля на розах». Но нынешним летом — ни разу. А может, одолела все-таки тлю... Или он просто забыл... Вот чего точно не было — она не просила его взять отпуск. Обычно она говорила в середине лета: «Спланируй отпуск в начале сентября и давай куда-нибудь съездим». Он подавал заявление на отпуск, а она придумывала, чем им заняться. И вот, сентябрь скоро закончится, а Катя помалкивает. Странно, что он только сейчас об этом вспомнил. Но ведь раньше нужды не было помнить. А работы — как обычно, пахать-не перепахать... «Надо бы сделать ей сюрприз, — подумал Варяг. — Возьму отпуск, сам билеты куплю... куда бы? Посоветуюсь с Чучей, она вечно куда-нибудь ездит».
    Он продолжал смотреть на Катю, и она не выдержала его взгляда, зашевелилась, заворочала головой, открыла глаза — и они моментально округлились испуганно.
    — Чегой-то ты на диване уснула? — спросил Варяг, обнимая ее коленки.
    — Не знаю... как-то так... — пробормотала Катя, проводя ладонью по лицу.
    Затракали молча. Варяг, пытавшийся было вести себя игриво, быстро отступил, видя, что сосредоточенность Кати от его похлопываний и поглаживаний не только не проходит, но усугубляется. Задумчивость жены тревожила его. Ему подумалось, что он может иметь какое-то отношение к этой задумчивости. Не забыл ли он о каком-нибудь важном празднике? Не грянул ли неожиданно юбилей какой-нибудь? Не обещал ли он чего?
    — Ты... Переживаешь из-за вечера? — спросил он наконец.
    — А? Да нет, я спала плохо, голова гудит. Вчера почти все приготовила... А ты сегодня никуда не собираешься?
    — Зачем?
    — Да низачем. Просто я подумала: вдруг?
    «Нет, определенно, я о чем-то забыл», — подумал Варяг.
    Катюш, ты... на меня за что-то дуешься? — осторожно спросил он.
    — Да нет, что ты! — она коротко рассмеялась. — Все хорошо.
    Варяг с сомнением посмотрел на нее, а она подхватилась убирать со стола.
    Было около часа дня. Катя принялась вяло доделывать необходимые для гостей приготовления. Варяг крутился рядом, что вообще-то не являлось типичным. Катя по этому поводу раздражения не чувствовала и неотступное внимание Варяга мало ее беспокоило. Она будто одеревенела для настоящего, поскольку вся находилась в будущем. Она уже столько раз пережила внутри себя миг Исхода, что не сомневалась: когда наступит время, она легко перешагнет через порог. А пока она включила автопилот, улыбалась, начиняла тарталетки фаршем, Варягу находила несложные поручения, адекватно, хоть и не распространенно, отвечала на его реплики. Если бы кто-нибудь сумел заглянуть в ее мысли, он был бы поражен. Потому что мысли как таковые в ее голове отсутствовали. Сейчас мозг служил сугубо для управления телом: руку вправо на столько-то градусов, шаг назад на столько-то сантиметров, голову поднять, повернуть, улыбочка... Но со стороны все выглядело пристойно, и Варяг успокоился, убедившись, что жена на него не сердится, а просто она неважно чувствует себя из-за случившейся накануне бессоницы. Наверное, у нее ПМС.
    Найдя всему объяснение, Варяг поцеловал жену в левый висок, отправился в кабинет и включил компьютер. Он напряженно смотрел в монитор, лоб пересекала вертикальная морщинка, губы были сжаты, пальцы скоро бегали по клавишам. Только заглянув в экран, сторонний наблюдатель понял бы, что перед ним не Homo ergaster (человек трудящийся), а гораздо более типичный представитель рода человеческого — Homo ludens (человек играющий). Варяг был полностью погружен в одну из красочных он-лайновых войн.
    Катя закончила тарталетки, разложила их декоративно по блюдам, прибралась в кухне, переоделась в спальне (джинсы и легкий свитер), покидала в сумку, с которой обычно ходила за продуктами, несколько смен белья, любимое платье из тонкой шерсти и теплый палантин. Из комода она достала деревянную шкатулку и забрала оттуда почти всю наличность — весомую сумму рублей, при скромной жизни ее вполне хватило бы на полгода. Потом Катя вернулась в кухню и положила на стол рядом с тарталетками записку, написанную вчера. Она вышла из дома не на цыпочках и дверь захлопнула без всяких предосторожностей. Она не убоялась стука калитки и не повторила ошибку Лоттовой жены — ушла, не оглядываясь. Проходя мимо дома, она не пригибала головы, хотя окно Варяжьего кабинета смотрело на улицу.
   
    Хозяйственные хлопоты Катя закончила к началу восьмого. Отмыты окна, подоконники и двери, платяной шкаф сияет, как заново отлакированный, ванна сохранила лишь бледные следы ржавчины, удалить которые возможно разве что вместе с эмалью. Застаревшей паутины не осталось не только по углам на потолках — дотошная Катя выгребла ее из межоконных проемов и даже с внешней стороны окон. Квартира Нелюбова преобразилась, как жилище мультяшного нытика по имени Ох после вмешательство в его быт других человечков под предводительством Аха. Они навели в доме шик-блеск, и Оху сразу зажилось веселее. С Катей, увы, такого не произошло. Когда она присела в кухне, вдыхая аромат удавшегося жаркого, тоска и беспокой снова навалились на нее.
    Она попробовала валяться на диване перед телевизором, и тело после всех дневных уборочно-акробатических трюков восприняло эту позу с благодарностью. Но мятежный дух ни в какую не хотел замереть томно в ожидании, он куда-то рвался, не желая оставаться наедине с собой.
    — Ох, скорей бы уже он пришел... — пробормотала Катя, переворачиваясь с боку на бок.
    Но он не пришел — он позвонил. Катя осторожно сняла трубку, поднесла к уху, стараясь не дышать, и ответила, только когда узнала голос Нелюбова.
    — Я задерживаюсь, — сообщил голос. — Тут полный завал. Буду поздно. То есть очень поздно, так что можешь не дожидаясь ложиться спать.
    Если бы он признался, что все мировые несчастья последних лет — его рук дело, то и тогда вряд ли нанес бы Кате удар ощутимее. Слезы потекли сразу, ручьями.
    — Кааак же таааак?.. — жалобно заблеяла Катя. — Почему именно сегодня?
    Нелюбов мгновенно изменил тон.
    — Лапушка, ну что же я могу поделать? Мы собираемся участвовать в серьезном тендере. Завтра надо отправлять предложение, а ничего еще не готово, ни одной концепции нет. Они вцепились в меня втроем — генеральный, коммерческий и креативный. Говорят, вся надежда на тебя, будем жать сегодня до упора. По мне, так пропади этот тендер вместе со всеми директорами... Ну, хочешь, я их пошлю лесом и примчу?
    — Хочуууу, — размазывая слезы по руке до локтя, сказала Катя.
    — Ну так сейчас, — и после небольшой паузы: — Гм. Генеральный говорит, что если я так сделаю, то лучше тупо написать заявление об уходе. Сейчас, лапунь. Напишу заявление и приеду. Накрывай на стол.
    — Стой, стой, погоди! — испуганно вскричала Катя. — Какое заявление, не надо! — И уже спокойно, счастливо улыбаясь, закончила: — Работай спокойно, дурачок. Не думай обо мне.
    — Скажешь тоже — не думай. А ты свинину с ананасами приготовила?
    — Конечно!
    — Эх! — горько вздохнул Нелюбов. — Ты уверена, что мне не стоит прямо сейчас променять эту дурацкую работу на общество прекрасной женщины и роскошный ужин?
    — Уверена. Прекрасная женщина и роскошный ужин подождут. Женщина от ожидания только больше распалится. А ужин, если что, разогреть можно. Трудись, охотник!
    — Постарайся не слишком скучать, лапуля моя. Я приеду, как только смогу.
    — Хорошо. Жду. Целую.
    Готовность Нелюбова в момент пожертвовать работой ради ее каприза приподняло Катю над землей, но когда она положила трубку, исчезло и ощущение приподнятости — его мигом вытеснило прежнее нежелание оставаться в одиночестве. Катя подумала-подумала, да и достала из сумочки мобильник, который с субботы был отключен. Включив его, она без раздумий набрала номер Полины.
    — Алло, — сказал незнакомый мужской голос.
    — А... Полину можно? — растерянно выпалила Катя.
    — К сожалению, нет. Полина забыла у меня телефон, и я как раз озабочен тем, чтобы вернуть его ей. Меня зовут Иван, а вас как зовут?.. Катя, вы знаете где можно найти Полину?
    — Дома... Или на работе... Нет, сейчас уже точно дома.
    — Проблема в том, что я не знаю, где находится дом Полины.
    — Нну... я знаю. Я собиралась встретиться с ней сегодня.
    — А далеко ли вы находитетесь от ... ? — И Иван назвал один общеизвестный ориентир.
    Катя наморщила лоб и кое-как сообразила.
    — Я... дальше, чем Полина. То есть Полина живет ближе к этому месту... То есть... Мы могли бы встретиться где-нибудь там. Примерно через час. — Наконец, она справилась с волнением, которое часто одолевало ее, если неожиданно приходилось общаться с незнакомыми людьми. — Давайте сделаем знаете как? Я заеду за Полиной, и мы вместе приедем к тому месту.
    — Что ж, давайте.
    — Только тогда через полтора часа.
    Иван и на это согласился, покладистый оказался собеседник.
   
    Полина пришла с работы пораньше. Последствия субботнего гулянья еще давали о себе знать слабостью конечностей и неповоротливостью мыслей. Заварив побольше чая с липой, смолов в кофемолке сахар в пудру, она устроилась в большом кресле перед телевизором. Держа обеими руками пиалу с сахарной пудрой, Полина обмакивала язык в пудру и размазывала ее по нёбу, наполняя рот мягкой сладостью. Когда становилось приторно, она запивала сахар чаем — кружка стояла на широком полированном подлокотнике.
    В дверь позвонили, и она сначала решила не открывать. Кто бы там не был, душевных сил для общения она в себе не ощущала. Но потом любопытство, как обычно, взяло верх. «Ведь изведусь потом, гадая, кто приходил», — подумала Полина и пошла к двери. Увидев, кто пришел, она на минутку забыла все слова.
    — Привет, — сказала Катя. — Какой-то Иван через час ждет нас в «El Patio», чтобы вернуть твой мобильник.
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Знакомлюсь с исходным образом. Прочла два десятка донжуанов. Разочарована. Признаться, ожидала более занимательного чтива. Но те доны Жуаны, которые попались мне, ужасные зануды. Отчего женщины хороводятся вокруг них — не понимаю. Драматурги, поэты, романисты главным образом хотят разъяснить дона Жуана себе и окружающим. Они ищут мотивации его поступков; раскладывают человека на формулы, чтобы ни одной неясности не осталось. Неудивительно, что дон Жуан у них превращается в ходячий склад схем и теорий. Чем дальше во времени отстоит очередной автор от первого дона Жуана, тем больше он изощряется в своих объяснениях.
    Говорят, страсть к расшифровке дона Жуана прорвалась у писателей после оперы Моцарта. Вроде как до нее над доном Жуаном либо потешались, либо пугали им честных христиан. А тут послушали великой музыки и призадумались: не может быть, чтобы все так просто! И понеслось. Дон Жуан — объект борьбы Бога и дьявола; дон Жуан — неутомимый романтик; дон Жуан — жертва сплетен; дон Жуан — импотент; дон Жуан — вообще женщина...
    Лично мне жаль, что столь надежно забыта трактовка Тирсо де Молины (именно он назвал дона Жуана доном Жуаном и выпустил на сцену известную всем легенду). А ведь предостережение толедского монаха никогда не теряло актуальности. «Люди! — говорит он — Дон Жуан — насильник, убийца и дурак, совесть у него даже не ночевала. А вы поощряете его своими трусостью, сладострастием, тщеславием, жадностью. Склоняясь к греху, вы создаете общество, в котором дону Жуану живется хорошо и вольготно. Ваши грехи отражаются в нем и возвращаются к вам суровым наказанием. Может, хватит уже, а?».
   
    “Севильский озорник” Тирсо де Молины (опубликован в 1630) представляет масштабную картину нравов своего времени. По отношениям, существующим между персонажами, вполне возможно судить о типических отношениях между людьми первой половины 17 века.
    Милость короля — это милость короля. Если королю угодно женить своего подданного на красивой и знатной девице, подданый будет благодарен, даже если до того сходил с ума по другой женщине. А сам король, заступающийся за “озорника”, вполне оправдан двумя причинами: во-первых, он король, а во-вторых,”озорник” — сын его любимого приближенного. Непочтительности к родителю не позволяет себе даже дон Жуан (“Вы, сеньор!.. Я весь вниманье!”). Почтительность, впрочем, продиктована расчетом: отец и перед королем заступится, и деньжат подбросит.
    Выйти замуж за своего насильника не так грустно, если насильник произведен в графы. Страх людского мнения сильнее, чем раскаянье за свой проступок:
    Нет, я не тем убита,
    Что королем он избран мне в мужья, —
    Тенорьо родовиты, —
    Но тем, что честь поругана моя
    И будут надо мною
    Смеяться люди за моей спиною.
    Целомудрие — главная и, пожалуй, единственная ценность женщины, по мнению мужчин. И хотя женщины прекрасно об этом знают, блюсти невинность до брака не собирается ни рыбачка, ни герцогиня: если нельзя, но очень хочется...
    Желающих подбирать “полустертую монету” (женщину, побывавшую с другим) нет. Ну, разве что по приказу короля... Или если эта “полустертая монета” побывала, чисто номинально, замужем и счастливо овдовела. Если женщина надоела, и при этом ты влеком страстью к другой, то надоевшую любовницу можно предложить другу — ведь ты-то сам вторым уже не будешь, а другу, может быть, скучно.
    Променять мужа-крестьянина на пообещавшего жениться знатного сеньора — само собой разумеется, глупо упускать такое счастье.
    Отказаться от приглашения — невозможно, особенно если при отказе рискуешь показаться трусом. Ну и так далее.
    Словом, общество — это вам не хаос, в нем полно правил и управляющих понятий. Только правила и понятия все какие-то кривые, на грани фола. Эти правила зачастуют созданы лишь для удобства своих создателей. Это правила своеволия. И дону Жуану очень легко живется среди людей с такими правилами. Действуя в своих интересах и нарушая тем самым законы морали и нравственности, они облегчают задачу дона Жуана.
    Герцогиня Изабелла нарушает закон морали, назначая тайное свидание герцогу Оттавио. Дон Жуан под видом Оттавио пользуется Изабеллой.
    Донна Анна назначает свидание маркизу де ла Мота, чтобы ему отдать свою невинность, а не супругу, назначенному королем. Де ла Мота на радостях предлагает дону Жуану свой плащ, чтобы под видом маркиза тот мог провести ночь с его прежней надоевшей любовницей. Но под видом де ла Мота дон Жуан проникает к донне Анне. В результате погибает командор Ульоа — единственные безоговорочно положительный персонаж пьесы.
    Рыбачка Тисбея отдается дону Жуану, едва получив от него обещание жениться.
    Крестьянка Аманта и ее отец мгновенно отказываются от только что заключенного брака с крестьянином Патрисьо, когда дон Жуан заявляет, что сам не прочь жениться на Аманте.
    Дон Педро, испанский посланник в Неаполе и по совместительству дядя дона Жуана, из страха за свое положение покрывает племянника и дает ему бежать.
    Герцог Оттавио Если малодушно поддается на уговоры бежать от ложного обвинения, а мог бы рискнуть и отстоять перед королем свою невиновность...
    Отец дона Жуана должен бы строже судить поступки сына и реже заступаться за него перед испанским королем...
    Король свою привязанность к отцу дона Жуана ставит выше интересов обиженных...
    Как видно, невинных жертв у дона Жуана нет. Строго говоря, отличие дона Жуана от них лишь одно — его желания априори преступны. У прочих есть какие-то оправдания — любовь, привязанность, страх. Дон Жуан не влюблен, ни к кому не испытывает привязанности и ничего не боится. Но поступки остаются поступками, слабость — слабостью, грех — грехом. И дон Жуан — всего лишь черта, проведенная чуть дальше за грань, чтобы наглядно представить, как один грех тянет за собой другой, и куда вообще может завести возведенное в правило своеволие. Дон Жуан просто квинтессенция такого своеволия. И ни один другой персонаж пьесы не имеет морального права бросить в него камень. Они согрешили, и их грех, отраженный доном Жуаном, как зеркалом, вернулся к ним же наказанием. Не только для дона Жуана звучит предостережение:
    Хоть еще ты не изведал,
    Что такое гнев творца,
    Не забудь, что смертных ждет
    Неподкупный суд господний.
    И хотя один дон Жуан открыто отмахивается от предостережения:
    До него еще далеко! —
    принципу “время грешить, время каяться” послушны все. Ведь и дон Жуан не отрицает Суда Божия. Просто он уверен, что успеет замолить грехи — как все.
   
    Вот я полагаю, что пора вернуться к изначальной оценке образа дона Жуана: никакой он не поэт и не любитель геометрии, а просто беспринципный подонок.
   
    Глава 5.
    Нелюбов танцует
   
    Встреча с Иваном была назначена у ресторанчика «El Patio». Удачное расположение и оригинальная архитектура сделали его приметным ориентиром и частым местом встреч. Хотя нельзя сказать, что он очень вписывался в общий вид исторического центра города. Но не нашлось здания, которое воплощало бы представление хозяев «El Patio» об испанской средневековой архитектуре, поэтому и выстроили этот причудливый домик, — сверху он имел вид баранки: круглый, приземистый, одноэтажный, с внутренним двориком.
    Собственно, ради дворика все и затевалось. Нет, конечно, стены залов расписали тематическими фресками: Кармен, тореадоры, Дон Кихот и андалузские танцовщицы. Конечно, официантов одели в жилеты-болеро. Конечно, в меню фигурировали суп гаспаччо и «Сангрия», которую подавали в трехлитровых глиняных кувшинах. Но дворик был отделан с особой любовной тщательностью.
    Он был вымощен булыжником. Под навесом, крытом синтетической соломой, помещалось три стола с лавками — каждый на восьмерых едоков, но при желании поместится и дюжина. Столы тяжелые, основательные, не то, что в залах. Опрокинуть такой стол — не меньше, чем вдвоем, и то при наличии сильного воодушевления.
    С одной стороны от навеса стояла коновязь, — к ней прислонилось задом пластмассовое чучело в опущенной на лицо широкополой шляпе, в длинном плаще, в ботфортах со шпорами. С другой стороны широкая трехступенчатая белая лестница вела в никуда. На нижней ступени лежала красная роза (пластмассовая, как чучело), на средней — опрокинутая плетеная бутылка, а на верхней кто-то оставил пару кастаньетов и гребень. Эта лестница по выходным служила маленькой сценой для меланхоличного гитариста. Он приходил в семь и до полуночи перебирал струны, то быстрее, то медленнее, согнувшись над гитарой, чтобы насколько возможно защитить ее от взглядов. В другие дни, когда музыкант не работал, гитара звучала из динамиков — вперемешку с победителями песенного фестиваля в Сан-Ремо.
    Перед навесом оставалась небольшая свободная площадка. По ее краю полукругом были расставлены низкие дощатые ящики, — в них росли цветы. Вечерами маленькие прожекторы освещали внутренний дворик голубоватым светом, и до тех, кто успел занять место под навесом, доносился запах фиалок.
    Ресторанчик «El Patio», особенно его patio, пользовался успехом. Главным образом, у той публики, которая любит воображать себя богаче, чем она есть, но поскольку такой публики в городе всегда валом, нечего было и рассчитывать на свободные места во дворике летом в выходные, если не побеспокоился очень заранее. Катя и Полина встретились с Иваном у входа в ресторан в понедельник. К тому же лето уже миновало, и день был, хоть теплый, но дождливый. «Места имеются», — сказал метрдотель Кате.
    Выпить чаю или чего другого, желанного душе, предложил Иван. Полина страдала душным равнодушием и была способна лишь плыть по течению реки, русло которой пролагали другие. Катя на предложение Ивана ответила «с удовольствием», поэтому Полина, не ропща, поплелась за ними в patio. Она не спешила снова оставаться с Катей наедине, чтобы выслушать обещанную историю, — теоретически ей, конечно, было интересно, с кем и куда Катя ушла от Варяга, но сегодня ей достаточно было знать, что история будет рассказана. А когда — принципиального значения не имело. Полина готова была слушать в любой момент, когда Кате угодно станет заговорить, но она не сделала бы ни одного движения, чтобы приблизить этот момент или отдалить его.
    Она не испытала бы разочарования, завершись встреча с Иваном через минуту простой передачей сотового телефона. Его мужественный силуэт, его картинное лицо (которое Полина видела как будто впервые), его спокойное радушие никак не тронули Полину. Может быть, в другой день она бы и напружинилась, и попыталась бы что-то из себя представить, и повела бы себя, как отчаявшийся игрок, бросающий фишки куда только возможно... Но сегодня было все равно: Иван так Иван, красив так красив, чай так чай.
    Проходя по залам «El Patio», Полина лениво соображала, желает ли ее душа чая или какой другой жидкости. Еще она попыталась подумать о субъекте расплаты — вот именно такими словами. Потом попыталась истолковать себе, о чем же она только что подумала, зависла на слове «расплата», вспомнила капитана Жеглова и его великолепное «наказания без вины не бывает», мстительно потерла висок ноющей головы и вышла в patio, едва не врезавшись в притормозившую Катю.
    Сырой воздух пах фиалками, маленькие прожекторы возносили свой свет вверх, откуда сыпалась вниз изморось. Гитарные переборы в динамиках набирали скорость. Под навесом сидел Нелюбов.
   
    Чуча весь день не могла сосредоточиться на работе. Вчера, возвращаясь ранним утром от Варягов — от Варяга, — она решила, что должна поговорить с Нелюбовым. Все воскресенье ушло на подбор слов и оттачивание фраз. Чуча думала, как она будет обрабатывать его возражения, размышляла, что предпочтительнее: интрига или обезоруживающее простодушие, — выбрать ли ей иронический тон или доверительный, взывать к чувствам или к разуму. О многом передумала Чуча, не подумала только об одном: за каким чертом ей это надо?
    Утром в понедельник в ее голове теснились заготовленный монолог и сто тридцать три варианта предстоящего диалога. С ними она приехала на работу — и приехала зря: голова, как чемодан больного тревожностью отпускника, была слишком полна, ни одного дополнительного бита информации Чуча не могла туда добавить, даже когда пыталась надавливать коленками и прыгать с разбега на крышку обеими ногами. Но набрать номер Нелюбова и перелить слова из своей головы ему в уши она никак не решалась. Все казалось, что самый важный, самый верный вариант не был придуман, что вот сейчас он родится, выпоется, и тогда — тогда немедленно она позвонит и победит. В мозгах, однако, тасовались все те же слова и фразы, смешиваясь, перекрещиваясь, теряя яркость и даже смысл, превращаясь в склизкую кашеобразную массу.
    К вечеру Чуча устала и отчаялась. А усталый отчаявшийся человек — это практически Александр Матросов. И в семь часов Чуча позвонила Нелюбову.
    — Нам надо поговорить, — изможденно выговорила она единственную фразу, которую смогла вычленить из перекатывающейся в голове мешанины.
    — Когда и где нам надо поговорить? — спросил Нелюбов спокойно.
    — Давай в «El Patio» через два часа.
    — Под навесом?
    — Как всегда.
    — Что заказать?
    — Пусть будет «Сангрия».
    «Господи, как хорошо!» — подумала Чуча, пряча телефон в сумочку.
   
    Нелюбов встал и широко развел руки, будто собирался обнять всех вошедших одновременнно. Иван обернулся на Полину.
    — Это наш друг, — пояснила она поведение Нелюбова.
    Нелюбов же сам уже шел навстречу, протягивая ладонь Ивану. Он представился и жестом пригласил садиться. Катя села прямо напротив него, Полина справа от Кати, Иван справа от Полины.
    На столе стоял глиняный кувшин, блюдо с фруктами и два бокала: один уже наполненный «Сангрией», второй пустой. Катя посмотрела на этот натюрморт довольно мрачно. Нелюбов непринужденно плеснул вина во второй бокал, протянул его Кате, заглядывая ей в лицо. Она не взяла бокал.
    — А я тут жду своих директоров, — сказал Нелюбов. — Решили покреативить на свежем воздухе, в офисе уже просто невозможно.
    «Gipsy Kings» довольно навязчиво кричали про свое «bambaleo», и желающим поговорить приходилось напрягать голосовые связки.
    — И где же твои директора? — спросила Катя.
    — Черт их знает, — ответил Нелюбов, отводя руку в сторону, и бокал теперь предлагался Полине. Полина автоматически приняла его. — Черт их знает, — повторил Нелюбов и оглянулся. — Полчаса назад должны были быть здесь. Они неожиданно какую-то встречу замутили и уехали. Просили ждать здесь. Сижу вот жду. — Он достал телефон и нажал пару кнопок. — Ну, ты где? А. Так. Ладно.
    К столу шел официант. Шел с достоинством испанского кабальеро. Нелюбов, прижимая трубку к уху, следил за ним глазами, и было непонятно, к кому относилось раздражение, явно проступившее на его лице, — к официанту или к говорившему. Продолжая слушать, он жестами объяснил подошедшему юноше в жилете-болеро, что надо принести бокалов по числу присутствующих и, пожалуй, еще один кувшин вина.
    — И еще мяса по-кастильски, — сказал Иван, не заглядывая в меню.
    — И сырную тарелку, — сказала Полина, заглянув в меню.
    Кате было некогда заказывать: она смотрела на Нелюбова. А он был явно и слишком занят, чтобы отвечать ей взглядом, — он делал зарядку для лица: то хмурился, то почесывал нос, то поднимал брови, то поджимал губы. Проделав, наконец, все необходимые упражнения, Нелюбов буркнул «угу» и убрал телефон.
    — Вобщем, они задерживаются, — сказал он, возвращаясь к обществу. — И, фиг их знает, может быть, не приедут вовсе. Короче, никого не ждем, живем здесь и сейчас. — Он поднял свой бокал. Полина поддалась на провокацию и выпила.
    Скоро официант принес еще вина и бокалов.
    — Так что же, гуляем за счет твоего начальства? — спросила Катя, подвигая к себе наполненный официантом бокал.
    Нелюбов улыбнулся, не ответив.
    — Они женаты? — шепнул Иван, склонившись к уху Полины.
    «Сангрия» притушила сжигающее Полину равнодушие. Вопрос Ивана вытащил ее из танка. Она посмотрела на Катьку, — та залпом дула вино. Шальная мысль — а не позвонить ли по-тихому Варягу? — мелькнула у Полины. Она тихонько покачала головой.
    — А почему же ты, Полин, продинамила наше собрание в субботу? — спросил Нелюбов.
    — Странно, что ты этот же вопрос не задаешь Катьке, — хмуро ответила Полина.
    Нелюбов немедленно обратился к Ивану:
    — Вы знаете, Полина пишет диссертацию про дона Жуана.
    — Нелюбов, заткнись, — сказала Полина.
    — Мы познакомились всего два дня назад, так что я был не в курсе, — ответил Иван.
    Нелюбов подался вперед и защебетал самым светским тоном.
    — Ах, два дня назад! То есть в субботу? В ту самую субботу. Теперь понятно, почему я не встречал вас ранее, и почему Полина не почтила нас своим присутствием. Вы, стало быть, свежий знакомец. Вам повезло, что вы встретили меня — я расскажу о Полине больше, чем она сама о себе знает. Ей-богу! А ведь это очень важно — как можно скорее узнать максимум подробностей друг о друге. Вот к примеру, тема ее диссертации. Думаете, она знает, насколько выбор этой темы обусловлен ее биографией?
    — Нелюбов, ты обалдел? — поинтересовалась Полина.
    — Спокойно, радость моя. Не мешайся в мужской разговор.
    — Я не думаю, что подробности прошлой биографии так уж важны, — сказал Иван. Он вольготно расположился на стуле, вытянув ноги под столом, и с любопытством смотрел на Нелюбова.
    — Да вы что! Очень важны! — горячо заспорил Нелюбов. — Разве историки не утверждают, что только знание прошлого — залог счастливого будущего? Совершенно правы историки. Знание прошлого потому залог счастливого будущего, что поступки определяются характером человека. Понимаете? Характер! То, что в человеке никогда не меняется. Зная о прошлых поступках, вы знаете характер. Зная характер, вы правильно прогнозируете будущее.
    Полина обеими руками взялась за кувшин. Нелюбов моментально пришел ей на помощь. Вино широкой струёй обрушилось в бокал. «Напьюсь, и черт с ним», — подумала Полина, отбивая ногой ритм занимающейся Malaguena .
    — Точный прогноз невозможен, если не знать, какие выводы сам человек сделал из своих прошлых поступков, — сказал Иван.
    — Выводов может быть только два: «я поступал плохо — больше так не буду» и «я поступал, как мне нравится, поэтому и дальше буду поступать также». Какой из выводов тебе ближе, Полин?
    — Пошел к черту, — отозвалась Полина, двигая плечами и головой: Malaguena развернулась и захватила ее, Полина представляла себе горячий танец под южным небом.
    Разве это не ответ в духе дона Жуана? — воскликнул Нелюбов.
    Официант принес сырную тарелку. Полина совсем отключилась от разговора и принялась таскать из тарелки кусок за куском, время от времени пританцовывая на стуле. А Нелюбов продолжал:
    — Человек, прожив почти полжизни, берется писать о доне Жуане. О чем это говорит?
    — Ни о чем, — ответил Иван.
    Нелюбов взглянул на него укоризненно.
    — Это говорит о многом, и прежде всего — о склонности. Накопившийся опыт просится наружу, и человек выражает его, выбирая наиболее знакомые понятия. Для Полины наиболее знакомое понятие — дон Жуан.
    — Потому что ее окружают люди именно этого типа? — спросил Иван.
    — Ну вот, вы все-таки заинтересовались предметом нашей беседы! — обрадовался Нелюбов. Привстав, он залихватскими плюхами расплескал вино по бокалам, состроил умильную рожицу Кате и продолжил: — Возможно, таково ее окружение. Но посмотрим глубже. Заглянем вглубь! Почему? Почему таково ее окружение? А? — И он победоносно огляделся.
    Полина покрутила пальцем у виска.
    — Потому что такова она сама! — с невозможным пафосом завершил Нелюбов.
    Иван усмехнулся, пригубил вина.
    — Вы хотите сказать, что Полина — дон Жуан? — спросил он и посмотрел на Полину. Та дожевывала очередной кусок сыра, держа бокал наготове. Обернувшись к Ивану, она пожала плечами и выпила.
    — Я еще не встречал женщины, умеющей так морочить мужикам голову, — ответил Нелюбов и закурил. Выпуская дым, он с прищуром смотрел на Полину.
    К этому моменту Катя успела выпить в общей сложности поллитра, не меньше. Пока Нелюбов упражнялся в риторике, она лишь изредка взглядывала на него, не пыталась вмешаться и сохраняла на лице мрачное выражение. Но возникшей паузой она воспользовалась незамедлительно.
    — Кирилл, а для кого тут стоял второй бокал, когда мы пришли?
    Иван снова переглянулся с Полиной. «Ты уверена, что они не женаты?» — спрашивал он. «Теперь уже нет», — отвечала она. Нелюбов увлеченно наблюдал за ними. Катя упорствовала.
    — Второй бокал был для директоров? Один на всех?
    Нелюбов прямо весь погрузился в созерцание пространства за Иваном и Полиной.
    — Твои директора всегда пользуются одним прибором? — жала на газ Катя.
    Нелюбов поджал губы и возвел глаза.
    — Нелюбов, кого ты тут ждал? — крикнула Катя, с лихвой перекрывая волны испанской гитары.
    Тогда он встал, пируэтом обогнул стол со стороны Кати, на ходу коснулся пальцами ее подбородка и, в несколько шагов поймав частый ритм, вышел на мощеную площадку.
    Его выход сопровождался градом громких аккордов. Он вознес одну руку высоко над головой, растопырив пальцы, будто держал яблоко, вторую, сжатую в кулак, прижал к груди, вытянулся, склонил голову чуть набок — так в кино слепые воины прислушиваются к звону вражеских мечей — и замер. Лучи прожекторов скрещивались над его головой, и сыпалась мокрая голубая пыль.
    Катя, а следом за ней Полина с Иваном, развернулись на своей лавке и сразу превратились в зрительный зал. Нелюбов стукнул каблуком о булыжник, и танец начался.
   
    Было начало рабочего дня. Нелюбов, сосредоточившись лицом, просматривал новости на Яндексе, прихлебывая кофе. Телефон завибрировал в кармане брюк. Нелюбов поднес трубку к уху, не взглянув на дисплей.
    — Я внизу, у твоего офиса. Выйди, надо поговорить, — сказал женский голос.
    Нелюбов посмотрел на дисплей.
    — Здравствуй, Лара, — сказал он. — Я жутко занят сейчас.
    — Это все равно. Выходи, или я пойду искать тебя по всем кабинетам.
    Нелюбов вздохнул, закрыл окно Яндекса, взял пиджак со спинки стула и пошел предотвращать поиски.
    Лариса стояла под козырьком у самого входа, слегка отшатываясь в сторону, когда кто-то входил или выходил из здания. В руках она держала сложенный черный зонт, с него стекала вода, попадала на светлый плащ и оставляла темные пятна.
    Нелюбов выглянул из двери и поманил Ларису к себе. Встряхивая зонт, она вошла внутрь. В большом вестибюле они устроились у самого дальнего от стойки охранника окна. Лариса долго возилась с застежкой зонта, прежде чем положить его на подоконник.
    — Весь вниманье, — сказал Нелюбов, разглядывая ее тщательный и слегка избыточный макияж.
    Он заметил на лбу Ларисы прыщик, выпиравший из под слоя крем-пудры, и перевел взгляд на губы. Сегодня они были сиреневого цвета. Нелюбов не любил сиреневый.
    — Вобщем, — сказала Лариса, — вобщем, нужно денег.
    Нелюбов удивленно рассмеялся.
    — Ты не понял. Мне нужно денег на аборт.
    Нелюбов поперхнулся собственным смехом.
    — Десять тысяч.
    — Что-то дорого, — сказал Нелюбов. — А при чем здесь, собственно, я?
    Лариса выразительно посмотрела на него. Нелюбов спокойно выдержал ее взгляд.
    — Замужние женщины, бывает, беременеют. Ты как медик должна бы знать.
    — Не выделывайся. Раз я говорю — ты, значит, ты.
    — Лара, лапа, — Нелюбов взял обе ее руки в свои ладони, — истину знает только Господь Бог. Но вряд ли он в данном случае запалит какую-нибудь купину, чтоб поговорить с нами.
    Лариса забрала от него руки.
    — Вот только шутить не надо!
    — Хорошо. Тогда серьезно. Рожать или делать аборт — это надо решать с мужем. Не со мной.
    — По твоему, я должна рассказать все Глебу и спросить его совета?
    — Я предлагаю сказать Глебу, что ты беременна и последующие месяцы нежиться в лучах его заботы. Глеб давно хочет кого-нибудь родить. Так зачем все усложнять? Рожай себе спокойно и живи счастливо.
    Лариса смотрела на Нелюбова, как на раковую опухоль.
    — Это невозможно, — сказала она. И объяснила, помедлив: — Я не стану рожать, если существует хотя бы один шанс из ста, что это от тебя.
    — Да какая разница? Что у него там, шамп, что ли, на лбу стоять будет?
    Лариса сжала кулаки.
    — Вобщем, мне надо денег, и ты мне их дашь. Или я действительно все расскажу Глебу.
    Нелюбов пожал плечами.
    — Рассказывай.
    Взгляд у Ларисы стал такой, будто Нелюбов — человек, который отбирает ее желанного ребенка.
   
    На вылазку поехали впятером: Левушка, Варяг, Нелюбов, Глеб и Лариса. Все другие женщины не пожелали походной романтики.
    — Нет, к сожалению, — сказала Алена. — Я работаю на выходных.
    — Нет, пожалуй, — сказала Полина. — Поваляюсь я лучше с книжками на диване.
    — Ну вас к лешему, — сказала Галя. — Опять варить суп из топора и собирать по кустам пьяных дураков.
    — Неееет, спасибушки, — сказала Чуча. — Опять спать на шишках и ходить с чумазой рожицей.
    — А можно я все-таки не поеду? — сказала Катя. — Так неохота десять километров от станции топать, да потом еще обратно...
    А Лариса почему-то чувствовала кураж. Ни шишки ее не пугали, ни топоры, ничего.
    Дорога ей понравилась. Всю поклажу мужики распределили между собой, и она путешествовала эдакой царицей средь нагруженной гвардии. Им едва удалось втиснуться в тамбур: электричка была битком набита дачниками. К следующей остановке они вполне освоились в тесноте, разлили вино по стаканчикам и расчехлили гитару. Лариса сидела, прислонившись к Варягу, локтем опиралась на плечо Нелюбова, время от времени принимала от Глеба неказистый, но заботливо состряпанный бутербродик и подпевала старые песни, которых Левушка знал в избытке.
    Вывалившись из электрички, компания протопала по проселочной дороге и углубилась в лес. Было пять часов пополудни, августовское солнце, в этом году особенно злое, пасовало перед лесной тенью.. Лариса шла, озираясь, и все ей очень нравилось: и освещенные стволы сосен, и разлетающиеся из-под ног кузнечики, и то, что следом топали четыре мужика.
    На поляну пришли за три часа до заката. Глеб сразу же отправился по дрова. Левушка расстелил для Ларисы пенку и занялся с Варягом палаткой. Нелюбов пошел с котелками к роднику. Лариса разлеглась на пенке и, закрыв глаза, блаженно слушала, как мужчины работают. Незаметно она уснула, и разбудил ее Глеб — он присел рядышком, пощекотал за ушком. Лариса открыла глаза и увидела эмалированную миску, наполненную разваренным рисом с тушенкой и с дымком. Варяг принес кружку сладкого чая. Нелюбов из глубин своего рюкзака выкопал блестящую фляжку и капнул в чай волшебного бальзама, которым вообще-то ни с кем не делился. Левушка пододвинул к Ларисе пакет с печеньем.
    Весь вечер Лариса упивалась мужским вниманием. Ее пересаживали на подветренную сторону, укутывали пледом, предлагали лучшие кусочки, ни разу не забывали подливать водочки, и Левушка исполнял все ее музыкальные заказы. Она то и дело ловила на себе взгляды, и с каждой минутой чувствовала себя все неотразимее. К полуночи она уже была маркизой ангелов, королевой Камелота, повелительницей Тьмы.
    Глеб чуть не испортил все дело, когда заявил, что хочет спать, и попытался утащить ее в палатку. Она не пошла. Она осталась царить над верными вассалами, не обратив никакого внимания на обиду мужа: царь не должен думать о каждом, царь должен думать о важном. Что-то подсказывало Ларисе, что с уходом Глеба начнется еще более интересная игра.
    Левушка достал новую бутылку, и жестяные кружки застучали чаще. Лариса легла на бок, подперев голову рукой, скинула плед, как бы ненароком приспустила блузку с плеча и стала сквозь ресницы смотреть на всех по очереди.
    Нелюбов перехватил у Левушки гитару, затянул любовные баллады Высоцкого. Левушка переполз к Ларисе на пенку и устроился, положив голову ей на бедро. Варяг погрозил ему пальцем:
    — Смотреть можно, трогать — нет!
    — Я ак-куратненько, — ответил Левушка, накрыв ладонью ларисину коленку.
    — Знаем мы, как вы аккуратненько, — пробормотал Варяг и тоже придвинулся к Ларисе. — В отсутствие Глеба я буду охранять тебя от этих павианов.
    — В охране не нуждаюсь! — капризно ответила Лариса.
    Она даже отстранилась от Варяга. Потревоженный ее движением Левушка недовольно заворчал и стал ерзать, пытаясь устроиться так же удобно, как лежал раньше и по этому поводу обшаривая ноги Ларисы от колена и выше. Лариса шлепнула его по руке: вот уже несколько минут она играла с Нелюбовым, и третий был лишний. Левушка обиженно замычал, — ничего более конструктивного он возразить не мог. Лариса вернулась в игру. Она смотрела Нелюбова и тут же делала отстраненное лицо, опуская глаза. Потом она вглядывалась в черную чащу, — ну, совершенно, как заточенная в башне принцесса в ожидании верного рыцаря. Потом снова смотрела на Нелюбова, — убедиться, что он по-прежнему поет для нее. Нелюбов же не отводил взгляда. В свете костра этот взгляд казался Ларисе полным пламенного желания, жгучего страдания, огненной готовности на все. Он возносил ее на пьедестал, о котором мечтает всякая женщина, не находящаяся на этом пьедестале в данный момент. И Лариса с наслаждением сидела там, на самом верху, вровень с облаками, болтая ножками.
    — Ну и самомнение у тебя, Нелюбов, — заметил Варяг в перерыве между песнями. — Если в компании одна женщина, то смотреть она должна только на тебя.
    Нелюбов широко улыбнулся.
    — Но ты ж помни, — продолжал Варяг, — что у нее уже есть хозяин.
    — Я вам кошка, что ли? — обиделась Лариса. — Кто это у меня хозяин?
    — Вот именно, — сказал Нелюбов.
    — Вот именно, — буркнул Варяг и заткнулся.
    Левушка, предприняв очередную попытку полапать Ларису и получив от нее очередной шлепок, уполз к Доктору Глебу в палатку. Варяг отошел до ближайших кустов.
    — Какая ты красивая, — шепнул Нелюбов.
    Лариса не услышала последнего слова и стала просить, чтобы Нелюбов повторил его.
    — Кра-си-ва-я! — еще тише шепнул он с предельно четкой артикуляцией, так что Лариса и по губам могла бы понять, что это за тайное слово.
    Варяг вернулся и сидел с ними, сколько мог. Но он не участвовал в увлекательной игре — и адреналин не гнал прочь его сон. А выпитая водка, напротив, очень даже усыпляла. Защебетали ранние пташки. Нелюбов и Лариса уже просто сидели и ждали, когда уйдет Варяг. Наконец, он ушел.
    — Иди ко мне, — сказал Нелюбов.
    Лариса слетела со своего пьедестала. Пригнув голову, она четвереньках проползла несколько шагов, что отделяли ее от Нелюбова.
   
    И сейчас Лариса тщетно пыталась смотреть свысока. Хоть Нелюбов и был не выше ее, но абсолютно не испуганный и нисколько не беременный. Лариса повернулась к окну.
    — Ты прав, я ничего не смогу рассказать, — мрачно сказала она. — Но и рожать, ты пойми, я не могу. Вдруг это в самом деле от тебя? Нельзя же так с Глебом.
    Нелюбов погладил ее по плечу.
    — Я найду для тебя денег, — сказал он.
   
    Нелюбов танцевал. И Катя, и Полина думали, что это фламенко. Нелюбов ничего не думал, он просто жег взглядом воображаемую партнершу, делая выпады и пируэты, прихлопывал ладонями и бил каблуками булыжники.
   
    Рабочий день продолжался. Нелюбов перебрался из Яндекса в Livejournal, — там под ником Huan Ly Ya он рассказывал трем сотням своих фрэндов, что несмотря на повседневные труды и заботы, некоторые находят в себе силы еще и для героических поступков. Вот Huan Ly Ya, например, находит: сейчас он озабочен поиском крупной суммы на операцию жене своего друга. Уже с десяток фрэндов устыдились своего безоблачного благополучия и выказали желание поддержать героизм Huan Ly Ya материально.
    Мобильник, отлученный от тела после разговора с Ларисой, лежал теперь на столе. Там он и завибрировал, издавая скрежет и карканье. Нелюбов ответил без заминки.
    — Нелюбов, миленький, мне очень надо поговорить с тобой, — сказала Галя.
    — Ты там ревешь, что ли?
    — Да-а-а...
    — Ладно, — подумав, буркнул Нелюбов. — Через час заеду, пообедаем где-нибудь.
    Он снова снял пиджак со спинки стула и пошел к директору.
    Директор свирепо таращился в монитор и лупил по клавишам — с кем-то ожесточенно бранился в аське. Нелюбов подошел и деликатно постучал по подлокотнику его кресла.
    Ща, погодь, — бросил директор, не отрываясь от монитора.
    — Мне секундочку, — сказал Нелюбов.
    Директор добил очередную фразу и вместе с креслом развернулся к нему.
    — Ну, чего?
    — Авансик. Очень надо. Прямо горю.
    Директор задумчиво смотрел на Нелюбова. Нелюбов скорбно смотрел на директора. Директор покосился на монитор — сдался.
    — Сколько?
    — Десять.
    — Пять, — сказал директор, чертя означенную сумму на бумажке для бухгалтера.
    — Что ж ты со мной, Кеша, делаешь, — вздохнул Нелюбов.
    — Много денег — вредно, — ответил директор, возвращаясь к виртуальным переговорам.
    — Я на пару часов к Ярилину отъеду, — сказал Нелюбов. — Надо обсудить кое-что по кефирному тендеру.
    — Мм-угу, потом поговорим.
    Через полчаса зеленый «шевроле» с сочно-синими цифрами на дверцах — телефон службы такси — вез Нелюбова к Гале. И еще через полчаса он вез Нелюбова с зареванной Галей в ресторан, недавно открывшийся под заголовком «Мэгрэ обедает».
    По дороге Галя сказала только, что страшно признательна Нелюбову. Пока не приехали, она сидела, прислонившись лбом к его плечу, и влажно сопела в рукав пиджака.
    В ресторане, где по стенам висели курительные трубки и черные шляпы-котелки, Нелюбов заказал ей дорогущий «Гавайский закат». Он не пробовал этого коктейля, но ему понравилось, что из всех перечисленных ингридиентов знакомым был лишь лимонный сок. Принесли большой стакан, в котором розовые слои чередовались с голубыми. Галя присосалась к соломинке, и пила закат, как-будто это была простая кока-кола. Нелюбов, побалтывая в бокале коньяк, молча смотрел на нее. Когда стакан почти опустел, она, наконец, заговорила.
    — Он сказал, что я веду себя, как течная сука. Он сказал, что при этом я хочу всех людей рассовать по футлярам, чтобы они ходили строем по улицам. Он сказал, что чувствует себя со мной фаллоимитатором, который днем держат в коробке, а ночью заставляют вибрировать. Он сказал, что разведется со мной и заберет детей. Потому что он не хочет, чтобы его детей укладывали в какое-то там ложе...
    — Прокрустово, — подсказал Нелюбов.
    — Да.
    — Левушка все это сказал?
    — Сказал! Он орал, как раненый. В субботу он закатил мне сцену у Варяга... Кстати, ты знаешь, что от Варяга Катька ушла? — Нелюбов наклоном головы дал понять, что знает. — Ну вот Левка по этому поводу напился, а когда я приехала за ним, устроил сцену на ровном месте. Мне так и не удалось утащить его домой. Заявился вчера под вечер, пьянищий в ураган, и с порога начал орать, чтобы я закрыла рот, и далее по тексту... И завалился спать в зале. А с утра уперся на работу. Я ему звонила — трубку не берет. Главное, что я сделала-то?!
    Нелюбов заказал ей другой коктейль.
    — Господи, ведь бьюсь, как рыба об лед, весь дом на мне, он только и знает свои винтики-шпунтики крутить да книжки читать. На прошлой неделе купил собрание сочинений...
    этого... который про гадости-то всякие писал... да как его?
    Нелюбов всем своим видом показал, что ни про какие гадости ему ничего неизвестно.
    — Ну да ладно. Главное, издание какое-то подарочное, что ли. Я ему ни слова не сказала, хотя сама второй сезон в одних туфлях хожу.
    — А что, бизнес не идет?
    — Да какой там бизнес, — раздраженно махнула рукой Галя. — Одно название — бизнес. Да дело не в этом! Живет он, как на облаке, вот что. Ну чинит он телевизоры эти — а развития-то никакого. Мастер у него работал, совсем молодой парень. Год назад завел свою мастерскую и уже на «порше» ездит. А этому ничего не надо, прямо бессеребрянник.
    Второй коктейль Галя пила чуть дольше, чем первый. Нелюбов заказал еще.
    — Да если бы не я, он давно бы мхом зарос и на помойке жил. Господи, ну разве это плохо, когда в доме богато, и сыты все? А он меня первым врагом записал. С ним вообще в последнее время что-то такое творится. Все время спорит со мной, психует. Да еще ревновать взялся, представляешь?
    — К кому?
    — Да на кого гляну, к тому и ревнует.
    И Галя, забыв про опухшие от слез глаза, игриво улыбнулась Нелюбову.
   
    Нелюбов узнал, что Галя темпераментна и ненасытна, месяца через три после ее с Левушкой свадьбы. В ночь, когда Левушка сторожил какую-то кочегарку (для дополнительного заработка или чтобы спокойно прочесть мемуары Троцкого), Нелюбов зашел «на огонек», и Галя, тоскующая в одиночестве, приняла его, как родного. У них случился один из тех нечастых моментов, когда разговор затевается сам собой, и будто душа с душою говорит. Запрет, как непрозрачный покров, спадает с интимных тем, и откровенность ответов зашкаливает.
    — Как у вас с Левушкой? — спросил Нелюбов.
    — Да как в анекдоте: хочешь избавиться от домогательств мужчины, выйди за него замуж. Знаешь, когда у нас последний раз был секс? Две недели назад. Это называется молодожены.
    Нелюбов присвистнул. Еще час назад он, продрогший, бродил по улице, очень хотел есть и мечтал о мягком лежбище. Сейчас он согрелся, наелся замечательных котлет, и Галя, по всей вероятности, не собиралась отказывать ему в ночлеге. Нелюбов был благодарен ей. Он сказал, что не понимает Левушку. Он сказал, что всегда любуется на Галину осанку и тайно Левушке завидует: ведь Галя с ее балетной выучкой в постели может... даже вообразить трудно, что она может в постели со своей балетной выучкой. Но что бы она не могла, у Нелюбова такого наверняка не было, и поэтому он втайне завидует Левушке и не понимает, почему этот дурачок не пользуется своим счастьем.
    Он попросил Галю показать какую-нибудь акробатику. Она немного смутилась, но продемонстрировала пару махов, короткое фуэте, переворот через голову назад и поперечный шпагат. Нелюбов апплодировал, а когда Галя, чуть раскрасневшаяся, подошла к нему, стал убирать растрепавшиеся волосы ей от глаз и со щек за уши. Галя засветила тот особый светильник, который есть в глубине глаз каждой женщины. Мужчины почти всегда летят на его огонь, бездумные, как мотыльки.
    Так Нелюбов узнал, каково это — спать с балериной, хоть с записной, хоть со списанной. На протяжении всех последующих лет Галя время от времени обновляла его впечатления. Она везла его на какую-нибудь турбазу, где заказан уж был домик, кормила, поила и имела. Нелюбов, конечно, никому не рассказывал, но именно с Галей он впервые пробовал всякие такие штучки, вроде анального секса или позы 69.
   
    Коварный «Гавайский закат» накрыл Галю своими розовыми и голубыми лучами в тот самый момент, когда она, казалось, собиралась высказать Нелюбову какое-то важное дело, по которому, собственно, и вызвонила его. Она упала грудью на стол и засмеялась, поворачивая голову то вправо, то влево. К ним проворно подрулил официант.
    — Счет, пожалуйста, — сказал ему негромко Нелюбов. — И вызовите нам такси.
    Пока ждали такси, Галя все уговаривала Нелюбова поехать в лес, где можно вволю поваляться на палых листьях. Нелюбов отказывался, мотивируя это тем, что листьев на землю упало еще недостаточное количество.
    — Куда едем? — бодро спросила Галя, усаживаясь в такси.
    — Я отвезу тебя домой и вернусь на работу.
    Галя сразу присмирела и погрустнела.
    — Нелюбов, — сказала она, — ты поговори с Левкой. Ну, объясни ты ему, что нельзя так с женой!
    — Конечно, дорогая, — отвечал Нелюбов. — Не парься. Все будет хорошо.
   
    Нелюбов танцевал фламенко. Во всяком случае, так думал официант, который нес Ивану мясо по-кастильски. Нелюбов как раз демонстрировал шаг цапли: два влево, два вправо. Если бы ему сказали, что это так называется — он бы посмеялся. Звучит смешно — смотрится эффектно. Изморось намочила его волосы, и влажные пряди арабесками облепили большой лоб. Иван повернулся к столу и принялся за мясо. Катя с Полиной смотрели на Нелюбова в упоении.
   
    Чуть пахнущий коньяком, Нелюбов вернулся на работу. Там ждала его немолодая с грубым лицом женщина — она сидела за круглым гостевым столом, помешивала ложечкой кофе и время от времени взглядывала на директора, который щебетал над ней. Взглядывала всегда с одним и тем же неприветливым выражением.
    Нелюбов, увидев ее с порога, засиял, как рекламная ржавая монетка, опущенная в емкость с целительным средством от ржавчины. Директор заметил Нелюбова, и в его собственной лучезарной улыбке прибавилось искренности.
    — Изольда Павловна! — вскричал Нелюбов, устремляясь вперед.
    — Дорогой мой, мы тебя уже полчаса ждем, — пробасила Изольда Павловна, протягивая руку.
    Нелюбов припал к пожалованной ручке. Рука была широкая, крестьянская, но гладкая, богато украшенная и ароматная.
    — Каюсь! Каюсь, Изольда Павловна! И даже оправдываться не стану!
    — Ну, это ты зря. Какой же ты рекламщик, если оправдываться не умеешь?
    — Разве я сказал, что не умею? — Нелюбов состроил лукавую физиономию и приземлился на стул рядом с Изольдой Павловной. — Я, к примеру, могу сказать, что не чаял с тобой сегодня встретиться и в тоске бродил по городу, думая, чем бы таким заманить тебя к нам.
    — К примеру, мог бы заманить меня подготовленным сценарием. Сроки-то уж вышли все, — строго сказала Изольда Павловна, но взгляд ее уже не был таким неприветливым.
    Нелюбов замахал руками.
    — Да он давно готов! Но — манить сценарием такую женщину, как ты! Это, по меньшей мере, некреативно. После такого мне как креатору — грош цена.
    — Значит, сценарий готов? — И Изольда Павловна обернулась на директора. Тот развел руками и усилием воли засветил потухающую улыбку.
    — Вообще-то я закончил его только прошлой ночью, — тут же признался Нелюбов.
    — Ох уж эти мне творческие личности! — с воодушевлением воскликнул директор.
    — Что же ты сценарии по ночам-то пишешь? — усмехнулась Изольда Павловна.
    — Я думал о тебе, — сказал Нелюбов, будто сокровеннейшим поделился. — И сценарий, знаешь, получился блестящий. — Он взял с соседнего стола, где стоял принтер, чистый лист, положил его перед Изольдой Павловной, а сам встал за ней. — Вот смотри. — Он, склонившись, стал быстро чертить левой рукой кружочки и квадратики; его подбородок почти касался левого плеча Изольды Павловны. — Здесь будут лошадки. Здесь — клоуны. Здесь — шарики. Вон там — сцена с аппаратурой. Сюда енота поставим. Отсюда будут заходить и получать. Тут будут стоять и раздавать. А вот здеееесь... здесь будет фанерный муляж усадьбы — знаешь, такая, в старом помещичьем стиле, вход через арку, на арке — надпись: «Усадьба Пьяные еноты». И там бабы, ядреных таких подберем, прямо ах будет. Бабы в сарафанах с подносами подносят по старинному русскому обычаю. Да мы еще с отдела культуры денег сдерем за возрождение русских традиций! Ну, это я тебе в двух словах, там, конечно, вчитаться надо.
    Изольда Павловна слушала, изогнув бровь и потирая мочку правого уха. Директор напряженно смотрел то на ее бровь, то на ухо. Нелюбов кончил заливаться и не выпрямляясь заглянул Изольде Павловне в лицо. Она ответила ему прямым взглядом.
    — Может быть, поедем сейчас пообедаем? — спросил Нелюбов. — Я знаю одно чудное местечко, недавно открылось.
    Изольда Павловна посмотрела на часы.
    — Да брось ты! — Нелюбов уверенно накрыл ее руку с часами своей. — Безумно хочется жрать. А за обедом я тебе все расскажу в деталях. Все, давай, поехали.
    Изольда Павловна о чем-то еще секунд десять размышляла, силилась сдержать улыбку, но не сдержала.
    — Пьяные еноты, говоришь? Ладно, креатор, поедем поедим.
    Нелюбов под локоток подвел ее к двери и, пропуская вперед, коснулся четырьмя пальцами места чуть пониже талии. Это такое особенное место: касаясь его, мужчина остается в рамках приличий, но подходит к самому краю, где еще немного — и рамочка заканчивается. Прежде чем захлопнуть дверь, Нелюбов обернулся и подмигнул директору.
    Изольда Павловна с достоинством шагала по коридору рядом с Нелюбовым. А он покровительственно улыбался ей — приземистой и кургузой бабе с широким лицом и надеждой в маленьких глазках. Не дойдя до конца коридора, она достала автомобильные ключи из сумочки и вложила их в ладонь спутника, дотронувшись до его кожи.
    Подгони машину к подъезду. Она за домом стоит.
    Он молча кивнул. Она скрылась за дверью туалета. Там, перед зеркалом, она довольно долго размышляла, что наследство какой-нибудь ее прабабки, эти широкие скулы, вдавленный нос, узкий, в ниточку, рот — все это богатство почему-то не рассеевается, переходя из поколения в поколение. Вот будь у той же прабабки миллионы — ни копеечки бы не дошло до Изольды Павловны. А нос — пожалуйста! Она давно поняла, что бессмысленно комлексовать из-за внешности. Но в такие дни, как этот, подростковые переживания возвращались. Изольда Павловна боролась с ними, бесстрашно разглядывая себя в зеркале. Метод странный, но ей помогало.
    Нелюбов с водительского места наблюдал, как Изольда Павловна идет к машине. Ее походка стала еще более величественная. Нелюбов усмехнулся своим мыслям и двинулся, чтобы распахнуть перед дамой дверь.
   
    Он танцевал. «Фламенко», — думали посетители «El Patio», глядя на танцора через стекло из полумрака залов с расписными стенами. Нелюбов бил в ладоши, прищелкивал пальцами и выдавал барабанную дробь каблуками. Катя сидела по-прежнему завороженная. Но Полина уже несколько раз косилась на Ивана, который неспеша ел мясо по-кастильски.
   
    В начале шестого Нелюбов опять вернулся в офис. От него основательно несло коньяком. По пути к своему столу, он заглянул в кабинет директора. Тот свирепо пялился в монитор и лупил по клавишам.
    — А сейчас ты с кем? — спросил Нелюбов.
    — Да это так... Жену воспитываю.
    — Кеша, отвлекись на секунду.
    — В прошлый раз ты с меня за это пять штук содрал.
    — Правильно. И теперь давай.
    — С какой бы это стати?
    — А я все потратил на Изольду. Так что это были представительские расходы, а никакой не аванс.
    — Договор-то будет?
    — Считай, что он уже есть.
    Директор извлек из внутреннего кармана бумажник, выцарапал оттуда несколько купюр и молча отдал Нелюбову. Нелюбов развернул купюры веером — веер получился не того достоинства. Но Нелюбов тоже ничего не сказал. Пока он обедал с Изольдой, позвонила Алена, и теперь времени у него было в обрез: назначенная встреча должна была начаться через полчаса.
   
    В ожидании Нелюбова Алене пришлось минут двадцать качаться на качелях во дворе ободранной пятиэтажки. Пластиковые окна вульгарно-яркими заплатами белели на бедном рубище старого краснокирпичного дома. Алена сосчитала — их было шесть, два во втором этаже второго подъезда, по два в третьем и пятом этажах шестого подъезда. Алена посчитала все окна на этой стороне дома и прикинула процент пластиковых. Получилось совсем немного. Потом она вычислила процент окон, выкрашенных синей краской. Потом — зеленой. Потом — коричневой. Так она делила и умножала все, куда падал глаз, пока не появился Нелюбов.
    Он радушно обнял Алену, поцеловал в щеку.
    — Что за странное место? — спросила она.
    — Обычная квартира. Из тех, что сдают на часы и сутки. Вроде маленьких гостиниц в Париже, только лучше.
    — Зачем это?
    — Захотелось спокойной обстановки, чтобы никого. К себе я приличную женщину не поведу. У тебя, как я понимаю, тоже неудобно. А эти кафе с ресторанами достали.
    — Да уж чую, — усмехнулась Алена. — Сколько ж ты выпил сегодня?
    — Брось! — махнул челкой Нелюбов. — Я еще не все сегодня выпил. — И он потряс красивым пакетом — на нем фейерверком рассыпались цветы и разлетались бабочки.
    — Что там?
    — Спокойно, девочки! Всего лишь «Мартини». Ну и коньяк, конечно.
    Они вошли во второй подъезд и поднялись на второй этаж, в квартиру с пластиковыми окнами. Было тепло. Пахло проституцией. Мебель там стояла середины прошлого века, но впрочем, она неплохо сохранилась. Бордовый ковер над разложенным диваном. Лоскутная дорожка на пути в кухню. Белый с голубыми цветочками кафель в ванной.
    Нелюбов быстро накрыл на стол — бутылки, рюмки, стаканы, тарелочки с нарезанными сыром, копченой форелью, ветчиной. Вазочка с маслинами. Другая — с виноградом. Коробка конфет. Пачка дорогих дамских сигарет. Последним штрихом легли на стол тонкая золоченая зажигалка и мобильный телефон Нелюбова.
    — Ты хорошо тут ориентируешься, — заметила Алена.
    — Это квартира моего приятеля.
    — Ты же сказал, что ее сдают.
    — Правильно. Мой приятель ее и сдает.
    — И часто ты ее снимаешь?
    Нелюбов присел на столик, протянул Алене наполненный стакан и ответил:
    — Случается.
    Он махом осушил свою рюмку.
    — О чем ты хотела со мной поговорить?
    — Я? По-моему, это ты хотел.
    — Разве?
    — Нет?
    — Конечно, хотел. — Нелюбов положил руку Алене на коленку.
    — Нелюбов, прекрати. — Алена медленно столкнула его руку.
    — Почему?
    — Ты знаешь, почему.
    — Это из-за твоего прекрасного Павлика, что ли?
    Не дожидаясь ответа, Нелюбов убрался в свободное кресло. Какое-то время они молча пили: Алена с лицом победительницы, которая относится к своей победе как к должному, и от того непонятно, радуется она ей или нет; Нелюбов с лицом транзитного путешественника, которому предстоит пять пересадок, а он на второй же застрял.
    — Я иногда думаю, — заговорила Алена, — что это, наверное, счастье, жить так, как ты живешь. Такой, знаешь, автостопщик по жизни. Ничего не теряешь, никому не должен, и весь свет — друзья. Вьется дорога до небес, хочешь — направо, хочешь — налево, и всегда найдется, кто подвезет. Романтика.
    Нелюбов слушал, откинув голову на высокую спинку кресла, выставив подбородок и опустив ресницы.
    — А иногда я думаю, — продолжала Алена, — что это дикое наказание, жить, как ты. Ночь, дождь, холод и пустая трасса...
    — У меня не бывает пустой трассы, — глухо сказал Нелюбов. — Я везучий. — И, взглянув на Алену, спросил: — Значит, ты думаешь обо мне?
    Она пожала плечами.
    — Конечно, думаю. Иногда. Но я ведь не о тебе одном.
    — А о ком еще?
    Алена хихикнула:
    — Перестань. — Потом повернулась к нему. — Знаешь, ты ужасно самонадеянный.
    — Я знаю, — усмехнулся Нелюбов.
    — Иногда мне кажется, что ты просто какой-то пережиток нашей юности. Как будто из всего букета выбрали один цветок и законсервировали его всем на память. Цветок красивый, спору нет. Но вот только мода на него проходит. Помнишь, когда-то мы всем кланом читали «Нарцисса и Гольдмунда», и всем был мил гордый дух ветренного художника? Ну вот, я думаю, что сегодня большинство из нас предпочитает другого, Нарцисса. Романтика в стогу по прежнему прекрасна. Ужасно понимание, что с наступлением утра все закончится. А мы проходили уже и стог, и утро, и уяснили: овчинка выделки не стоит. Ты же продолжаешь думать, что это высший дар, за который все прощают и все дают.
    — Давай-ка я тебе еще налью, — сказал Нелюбов. — Очень нравится слушать тебя. — Алена заколебалась, но он уже принял решение и налил.
    — И, знаешь, я не понимаю, — продолжала Алена, покачивая стаканом и наблюдая, как плещется в нем светлая жидкость. — Не понимаю, почему все изменились, а ты — нет. В этом есть какая-то загадка, какой-то тайный смысл, по-моему. Как будто оставили тебя диким водопадом посреди бюрерской площади, где герань на подоконниках и занавески в цветочек. Как будто для того, чтобы смотреть на тебя и бояться: не возвращайся к прошлому, а то будешь, как он, дикий, неприкаянный пустоцвет.
    — Ты меня сегодня просто потрясаешь своей образностью. То водопад, то пустоцвет.
    — Не придирайся. Ты понимаешь, о чем я.
    — Конечно. Продолжай.
    — Знаешь, я не помню тебя серьезным. Даже когда у тебя серьезное лицо, как-то не верится, что это всерьез. Мне так хотелось бы понять, что же по-настоящему имеет для тебя смысл? Нет, все игрушки для тебя. Ты как ракетка пинг-понга: летит мячик — надо отбить. Надоела работа — бросим работу. Кончились деньги — занять денег. Понадобилась работа — найдем того, кто ее даст. Захотелось ласки — позовем женщину. Надоело ласкаться — прогоним. Захочется опять — появится другая. Позвали в гости — придем и будем веселиться. Не позвали в гости — все равно придем... Я без всякого осуждения говорю, я не могу осуждать, потому что просто не понимаю: как это? Как это — без ответственности, без привязанности, без всего того, чем обрастают с возрастом все люди? Почему все мы обросли, а ты — нет?
    Она бросила взгляд на Нелюбова. Он улыбался.
    — Тебе когда-нибудь бывает страшно?
    Он покачал головой.
    — Мне не бывает страшно, и я никогда не плачу.
    — И ты никогда не думаешь о старости?
    — Старость — это миф, придуманный бюргерами, теми самыми, что прячутся за занавесками в цветочек. Этим мифом они пугают юные души, жаждущие превратиться в водопад. Зачем бюргерские мифы тому, кто уже водопад?
    Алена вздохнула. Нелюбов подошел к ней и опустился на колени, положив руки на подлокотники ее кресла. Алена выставила стакан, обороняясь. Нелюбов дотянулся до своей рюмки и стукнул ею об стакан. Он выпил и продолжил говорить:
    — Я водопад, Алена, я водопад и мое падение вечно. Пока живы воды, наполняющие мою реку, я падаю. В падении нет ничего дурного. Падение, если оно длится вечно, — это полет. Я падаю, разбиваюсь в брызги и падаю снова, любая птица может только позавидовать, потому что птица — если упадет, то уже навсегда...
    Его руки стекли с подлокотников на бедра Алены. Стакан, который она держала, мешал воспрепятствовать.
    — Ты права столько раз, сколько сама пожелаешь, потому что ты говоришь о себе. Все мы всегда говорим только о себе, даже когда думаем, что говорим о других. Чтобы говорить о водопаде, надо стать им. Хочешь? Между прочим, стать водопадом — просто. Закрываешь глаза и падаешь. Со мной — так и вовсе бояться нечего.
    Его руки омывали ее, как Тихий океан омывает полуостров Камчатский. Алена вжалась в спинку кресла, поставила, наконец, стакан на стол и попыталась отодрать руки Нелюбова от своего тела. Плавные руки вмиг замерзли, Алене не удалось их даже сдвинуть.
    — Это глупо, Аленочка, все, что ты говорила. Какой, к черту, водопой... водопад... Когда есть теплая, душистая женщина, когда у нее такие цепкие коготки, такие сжатые губы, такие растрепанные волосы, такой испуганный взгляд...
    — Нелюбов, успокойся! Ты пьян! — крикнула Алена.
    — Конечно, пьян, — успокаивающе согласился Нелюбов. — Но от этого же только лучше, правда?
    Он стал пробиваться Алене под свитер. Алена отталкивала его, и тогда он схватил ее за плечи и вытащил из кресла. Облапил, полез под юбку. Алена понимала, что бесполезно стоять, упираясь руками ему в плечи, что можно, к примеру, ударить ногой или хотя бы надавать пощечин. Но она все думала, что он вот-вот образумится. Она, наконец, посмотрела в его лицо — застывшие черты, побледневшая кожа и стеклянный взгляд. Этот стеклянный взгляд совершенно испугал Алену. Она ударила Нелюбова развернутой ладонью по щеке, а потом еще раз. Нелюбов потащил ее к дивану. Алена ничего не могла поделать. Бить Нелюбова в пах? Выдавливать Нелюбову глаза? Кусать Нелюбова до крови? Помилуйте, это же все-таки Нелюбов, не бандит из подворотни. Она продолжала выдираться и отпихиваться, но он был много сильнее.
    Он так и не образумился. Потом, лежа рядышком на диване, они долго молчали, — она с задранной до подбородка юбкой и в разорванном белье, он со съехавшими до щиколоток брюками и затерявшимися где-то в них трусами.
    — Ты совсем с ума сошел, — сказала Алена.
    Нелюбов приподнялся на локте.
    — Не понравилось?
    — Ну знаешь! — Алена рывком села, стряхивая юбку на ноги.
    Нелюбов поймал ее руку, стал целовать ладонь и запястье.
    — Леееееночка... — прошептал он нежно.
    — Отстань от меня, псих несчастный!
    Нелюбов продолжал ласкать ее руку.
    — Леееееночка...
    Он прижался к руке щекой и вид у него был — счастливого новобрачного. Алена вдруг поняла, что и не сердится совсем. Ей, конечно, не понравилось. Но злости и негодования она не испытывала. Почему-то. Нелюбов потянулся к ней, одновременно притягивая ее к себе. Она немного упиралась. Но он так свободно обнял ее, что и ей передалось странное, возникающее ниоткуда ощущения права; ощущение возможности и даже необходимости делать то, что делаешь. Алена ответила на поцелуй Нелюбова. Аппетит пришел во время еды, да еще какой аппетит. Они избавили друг друга от одежды и рьяно реализовали все свои права.
    — Какой же ты гад, Нелюбов, — сказала Алена, томно потягиваясь. — От тебя же не отмоешься. До завтра теперь буду пахнуть тобой. Что, если Павка учует?
    — Не учует. У него, поди, хронический ринит. Из-за очков.
    — Нет у него никакого ринита, — обиженно возразила Алена и ушла в ванную.
    Она возилась там не столь уж долго. Вернувшись, обнаружила Нелюбова спящим. Он лежал на спине, раскинув руки, запрокинув голову, весь такой открытый и беззащитный, но Алена хорошо помнила, что впечатление это обманчиво. Однажды (давно) она попробовала разбудить его, щекотнув живот, — и получила неслабый удар в голову. В качестве извинений Нелюбов преподнес ей объяснение: дескать, мирно он просыпается только по звонку будильника, а на все прикосновения реагирует рефлекторно и болезненно.
    — Можешь, конечно, попытаться выработать у меня новый рефлекс, — сказал он тогда, — но боюсь, до результатов не доживешь. Лучше не трогай.
    Алена присела на край дивана в нерешительности. Ждать, пока проснется? Завести будильник? Уйти? Она перешла в кресло и оттуда созерцала Нелюбова, запивая общий вид мартини и затуманивая детали сигаретным дымом. Ей хотелось, чтобы сейчас, пока она сидит и смотрит на Нелюбова, душу царапал бы страх и неловкость перед Павлом. Но вот прямо сейчас она боялась — Нелюбова. И неловкость тоже испытывала перед ним — за то, что недостаточно подтянут живот, что грудь могла бы быть покрасивей и что следовало все-таки побрить накануне ноги.
    Она уже решила провести всю ночь в этой квартире, даже если Нелюбов проспит до утра. Но тут зазвонил его телефон. Он выдал восемь трелей, после чего Нелюбов пошевелился и медленно открыл глаза.
    — Подай телефон, — велел он Алене совершенно трезвым голосом.
    Пока Алена несла телефон, она чувствовала, что делает самое важное и нужное дело в мире. Нелюбов, не глядя на нее, принял аппарат и нажал кнопку.
    — Когда и где нам надо поговорить? — спокойно спросил он. — Под навесом? Что заказать?
    Разговор закончился, и Алена поняла, что она уже не хочет оставаться в этой квартире на ночь. Она начала одеваться.
    — Не спеши, — сказал Нелюбов. — Я сейчас вызову такси и вместе поедем.
    — Не надо, — глухим от злости голосом ответила Алена. — Я и сама отлично доберусь.
    Нелюбов вздохнул, откинул телефон, подошел к Алене, усадил ее в кресло.
    — Сиди! Пей мартини. Жди такси.
    Алена попыталась выбраться из кресла, но он удержал.
    — Сиди, я сказал.
    И Алена покорилась. Пока Нелюбов вызывал такси и одевался, она сидела и млела от своей покорности.
    — Ну что, на посошок? — предложил Нелюбов.
    Алена взяла стакан. Ей ужасно не хотелось уезжать домой: она не могла придумать, чем заняться там, и заранее чувствовала скуку. Больше всего она нуждалась сейчас в задушевном разговоре, но как раз на это она могла рассчитывать у себя дома меньше всего: то, что произошло сегодня, никак невозможно обсуждать с Павлом.
    — Тебе обязательно ехать? — робко спросила она Нелюбова.
    Он развел руками и коротко вздохнул.
    — А это надолго?
    — Не знаю. Скорее всего, да.
    Алена помолчала, опустив глаза.
    — Кирилл, зачем ты назначил мне сегодня встречу?
    — Разве я? Ну ладно, мне показалось, что ты как-то грустно звучишь. Захотелось взбодрить.
    — Тебе удалось, ничего не скажешь... Может быть, все-таки не поедешь никуда?
    — Никак невозможно. Уже обещано.
    Позвонили из службы такси. В прихожей Нелюбов задержался, простучал себя по всем карманам, убеждаясь, что ничего не забыл. Вынул бумажник, пошуршал лежащими там бумажками и обернулся к Алене.
    — Э-э-э-э...
    — Что, поручик, деньги кончились? — усмехнулась она. Достала портмоне, не глядя вынула оттуда стопку купюр и подала Нелюбову.
    — Это много.
    — Бери. Это — за вечер.
    Нелюбов рассмеялся, спрятал деньги и распахнул дверь, учтиво пропуская Алену вперед.
   
    Нелюбов танцевал. Он закручивал фуэте и падал на колено, апплодируя невидимой партнерше. Он запрокидывал голову и раскидывал руки. «Фламенко? Не фламенко?» — гадала Чуча. Она уже почти минуту смотрела на Нелюбова, стоя на входе в patio.
    Полина заметила ее сразу. Катя все не могла оторваться от Нелюбова. Иван ел мясо по-кастильски.
    Нелюбов, двигая бедрами, пошел на Чучу. Он протянул руку, и Чуча приняла ее. Она даже сделала пару неловких па. Нелюбов разом стал степенным, как Снежная Королева, и жаркая южная музыка билась о затянувшую его ледяную корку, рассыпаясь, будто сахарная паутинка. Мерным шагом он повел Чучу к столу.
    Увидев за одним столом Катю и Ивана, Чуча забыла, что со вчерашнего дня мечтала о разговоре с Нелюбовым. Нелюбов как-то сразу стал неинтересен ей. Она стояла, переводя взгляд с Ивана на Катю, и решительно не знала, в кого первого вцепиться. На Полину она почти не обратила внимания.
    — Прошу знакомиться, — сказал Нелюбов, обращаясь к Ивану. — Подруга наша всеобщая Дарья Петровна.
    — А мы знакомы, — ответил Иван, приветствуя Чучу улыбкой и наклоном головы.
    — Как интересно! — воскликнул Нелюбов. — А с ней-то вы когда успели?
    — А не надо было покидать общество в такую рань, — сказала Чуча с явным намеком на то, что свято место пусто не бывает.
    Катя морщила лоб в попытке сообразить сразу две вещи: о чем говорит Чуча и какая нелегкая принесла ее в «El Patio». Интуиция нашептывала ей недоброе, но она искала более утешительные для себя объяснения. Нелюбов исподтишка наблюдал за ней. Но когда Катя обратилась к нему вопросительным взглядом, он начал высматривать официанта.
    Чуча устроилась напротив Ивана и сердечно поинтересовалась у Полины ее самочувствием.
    — Ох, и напилась же ты тогда, матушка! Надо быть осторожней. Не каждый же раз будут попадаться участливые мужчины...
    Полина повернулась к Ивану.
    — Она хочет сказать, что я часто напиваюсь до бесчувствия. — И она отсалютовала ему бокалом.
    — Это правда? — серьезно спросил Иван.
    — Конечно.
    Нелюбов высмотрел официанта и теперь был занят привлечением его внимания. На лице Кати отчетливо проступило выражение отчаяния и беспомощности.
    — Не наговаривай на себя, дорогая, — говорила тем временем Чуча. — Не слушайте ее, Иван. Вы, если хотите что-то о ней узнать, спросите лучше меня. У Полины неадекватная самооценка, она часто думает о себе хуже, чем есть на самом деле.
    — Это сегодня какая-то мания, говорить обо мне, — заметила Полина. — Нелюбов, например, рассказал Ивану, что я дон Жуан. Интересно, что расскажешь ты.
    — Ты дон Жуан?! Глупость какая! Полина и не посмотрит на мужчину, пока трезвая. Она вообще редкая скромница. Она, знаете, из тех, кто сиротливо жмется на остановке и ждет, пока все уедут, чтобы наконец забраться в автобус. Разве дон Жуаны такие бывают?
    Нелюбов дозвался официанта.
    — Нам еще бокальчик. И еще кувшин. Мне принесите жаркое и салат — вот этот. Катюш, ты что-нибудь будешь? (Катя встрепенулась, но он не дал ей слова и практически без паузы заказал для нее мороженое.) С фруктами, да. Чуча, тебе — морской салат. Полин, для тебя, пожалуй, цыпленка. Иван, как насчет говяжьего языка? Тогда это все, спасибо. Между прочим, Чуча, я все слышал. Дон Жуаны бывают разные.
    Глупости! — крикнула Чуча и тут же перешла на грудное контральто. — Дон Жуан — тип вполне определенный, и вариантов тут быть не может. А как вы думаете, Иван?
    — Я мало знаком с этой темой, но полагаю, что дон Жуан, действительно, вполне определенный тип. Причем, исключительно мужской. Все, что есть пленительного в доне Жуане, — это как раз то, что всегда пленяет женщину в мужчине: сила, ум, власть. Женское очарование имеет совсем другую природу.
    — Слабость, глупость, покорность? — спросила Полина.
    — Умение вести себя так, что хочется защищать ее до последней капли крови.
    — Давно я не слышала от мужчины подобных слов, — сказала Чуча проникновенно. — А я из тех женщин, которых хочется защищать, как вы думаете?
    — Безусловно, — улыбнулся Иван.
    Нелюбов придвинулся к Чуче, и если бы стол был кораблем, он непременно перевернулся бы — слишком много народу скопилось на одном его краю, и слишком одинокой осталась Катя на другом. Нелюбов зарылся носом в волосы Чучи.
    — От кого тебя надо защищать, дорогая?
    Чуча дернула плечом, отстраняясь.
    — Ой, Нелюбов, от кого ты можешь защитить!
    Нелюбов обнял ее за талию.
    — Тебя — от кого угодно.
    Чуча обеими ладонями уперлась ему в плечо и стала плавно отталкивать. Нелюбов позволил оттолкнуть себя, чтобы в следующий момент еще сильнее навалиться на Чучу. Она снова отталкивала — он снова поддавался и снова падал на нее. Полина обернулась на Катю. Та сидела с вытаращенными глазами. Она не услышала, как Полина предложила ей выпить и не увидела протянутого бокала. Она смотрела, как Нелюбов, блистая улыбкой, играет с Чучей в усовершенствованную игру «по кочкам, по кочкам...». Иван доедал мясо по-кастильски.
    — В данный момент меня ни от кого защищать не надо, — пела Чуча. — Завтра приходи, я скажу тебе, кого убить.
    Нелюбов приник к ее уху и зашептал что-то, видимо, очень щекотное, потому что Чуча захихикала и, чтобы избавиться от его шепота, прижала ухо к плечу.
    — Кирилл! — крикнула Катя. — Кирилл!
    Нелюбов повернулся было в ее сторону, но тут Чуча грудью легла на стол и спросила у Ивана:
    — А у вас уже есть кого защищать?
    — Нет, — ответил Иван и отправил в рот последний кусочек мяса.
    Нелюбов снова старательно зашептал Чуче. Она уже без смеха выслушала его и, когда он закончил, очень серьезно посмотрела ему в лицо. Он и глазами, и бровью, и ртом, и носом, всем собой, до последнего волоска, подтвердил, что сказанное им — истина в единственной инстанции. Чуча бросила взгляд на Ивана, — Иван как раз наливал Полине вина.
    — Знаете, мы, пожалуй, уже поедем, — сказала Чуча, поднимаясь из-за стола и закидывая за плечо сумочку.
    Нелюбов взял пиджак, лежавший справа от него на лавке, обшарил и вытащил из внутреннего кармана бумажник. Зачерпнув из бумажника стопку купюр, он бросил их на стол и поднялся вслед за Чучей. Они так быстро и слаженно покинули patio, будто репетировали годами. Испанская гитара визжала им что-то вслед на пределе своих возможностей.
    На выходе из ресторана несколько таксистов расслабленно поджидали клиентов. Чуча выбрала машину побогаче и сразу залезла в салон, хоть водитель объяснял ей, что сейчас не его очередь ехать. Нелюбов устроился рядом с Чучей, обхватил добычу руками, сказал таксисту адрес — Чучи, — и склонил голову на женское плечо. Софиты погасли. Танец закончился. Танцор устал. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы он обмяк и погрузился в глубокий спокойный сон.
   
    В «El Patio» под крышей из синтетической соломы рыдала Катя. Рыдала так, как плачут дети, пьяные и люди, у которых на всем белом свете ничего не осталось. Катины рыдания звучали так искренне и безнадежно, что Полина даже не пыталась утешать ее.
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Свобода досталась нам по ошибке и до сих пор бежит у нас впереди разумения. Свобода слова используется для того, чтобы посочнее обругать кого-нибудь, свобода совести — для того, чтобы поступать, как выгодно... И, льстя себе, мы все время выписываем какие-то новые свободы, как будто ждем, что вот-вот — и количество перейдет все-таки в качество.
    В 1997 г. в Валенсии собрались со всего света сексологи и сочинили «Декларацию сексуальных прав». Без этого, решили они, список фундаментальных и всеобщих прав человека неполон. Первым пунктом в Декларации стоит право на сексуальную свободу. Она «включает возможность полностью выразить свой сексуальный потенциал, однако исключает все формы сексуального принуждения, эксплуатации и злоупотребления в любое время и в любых жизненных ситуациях».
    Ну так и чем провинился Нелюбов? Он выразил свой потенциал — имеет право. Принуждал? Но Катя сама согласилась на уход. Эксплуатировал? Разве что собственное обаяние и потенцию. Злоупотреблял? Пожалуй — Катькиной доверчивостью. Но, черт возьми, она хотела бурь и потрясений — он дал их.
    Ах да, там, в декларации, в седьмом пункте упоминается об «ответственных сексуальных отношениях». Буквально: «право на свободное сексуальное общение, включая вступление в брак, развод и создание других ответственных сексуальных отношений». Но кто установит ее, меру ответственности?
    Ответственность предполагает самоограничение, и поэтому постоянно вступает в противоречие с нашими правами и свободами. При распространенной сегодня установке на серийную моногамию — поживем, сколько сможем, с одним, потом, если повезет, найдем другого, — я не знаю, что такое «ответственные сексуальные отношения». Если все вокруг говорят (трактуя таким образом различные декларации всеобщих прав и свобод), что моя профессия, семья, религия — временные и при моем желании в любой момент могут быть заменены другими, откуда во мне возьмется ответственность перед ними? Ответственность, по-моему, возникает тогда, когда человек понимает: другого не будет, потому что не должно быть. Только в том случае, когда выбор делается навсегда (а это обусловливается общественным законом, писаным или неписаным — неписаным даже лучше), только тогда к выбору относятся серьезно и ответственно. И тогда, сделав выбор, стараются, чтобы он оставался правильным. Если же я со всей очевидностью знаю, что никто не осудит меня за ленность души и ума, стану я париться, ломать голову над тем, как вернуть осложнившиеся отношения в русло гармонии? Да ни в жизнь. В мире три миллиарда мужиков. Или даже больше. Зачем же я буду с одним мучаться?
    Так что я допускаю, что Нелюбов всякий раз строит «ответственные отношения». Но исчерпали себя отношения — закончилась и ответственность. А как вы думали? Каждый хрюшонок имеет право, но всем должно быть хорошо? Так не бывает. Если есть право на прекращение отношений, оно может быть реализовано даже в том случае, когда другая сторона не желает воспользоваться своим аналогичным правом. Как бы не происходил разрыв, это всегда болезненно, и часто для одного болезненнее, чем для другого. Поэтому право на уход — это право причинять боль: себе, другому, обоим, все равно. У нас, конечно, есть право думать о поступке Нелюбова, как нам угодно, но он имеет право потребовать, чтобы мы держали свое мнение при себе.
    Интересно, будет ли когда-нибудь достигнуто равновесие между свободой и ответственностью в сознании каждой отдельной личности? Возможно ли вообще всем одинаково понимать свободу и ответственность? Реализуя свое право на труд и свободное самовыражение, одни умные и образованные люди создают телепроект, в котором молодые бездельники напоказ бьют друг другу морды под девизом «Да здравствует любовь!»; другие умные образованные люди собственными средствами создают в провинции общественные музеи, посвященные искусствам и науке. Отчего же такое разное осознание ответственности перед обществом даже и у образованных умных людей?
    Резанов умер в какой-то забытой губернии, потому что спешил выполнить обязательство перед Кончитой после того, как соблазнил ее. Нелюбов ушел с Чучей и оставил Катьку в «El Patio» после того, как увел ее от мужа. Почему ж такая разница, а?
   
    Катя всю эту неделю у меня.
    Тогда, в «El Patio” у нее абсолютно снесло крышу. Я впервые видела такую истерику. Она рыдала так, что начала задыхаться и почти посинела. Это был форменный припадок сумасшествия. Она вдруг начинала сгребать посуду со стола (один кувшин я не уберегла), вставала и бросалась куда-то бежать, в буквальном смысле не разбирая дороги, не замечая препятствий; она вставала и тут же хлопалась об подпорку навеса, падала на лавку, опять вскакивала и налетала на стол... Ничего извне не доходило до нее: ни слова, ни крики, ни пощечины, ни опрыскивание холодной водой. Не знаю, почему я не вызвала скорую психиатрическую помощь.Хорошо, что Иван помог увезти ее из «El Patio» и доставить ко мне.
    Два дня она лежала пластом, не ела, не пила, не разговаривала. Ощущение такое, будто покойник в доме. Вчера вечером она первый раз посмотрела на меня, когда я подошла. А потом начала говорить. Лежала, глядя в потолок, и говорила несколько часов. Слезы текли по вискам, но она ровным голосом рассказала все: и про Варяга, и про Нелюбова. Я напоила ее молоком. Она уснула.
    Сегодня она уже почти нормальная. Пожарила картошки к ужину. Пересолила. Решили, что поживет пока у меня, тайком. А что еще могли мы решить? Она понятия не имеет, что делать. Я — тем более.
    Сейчас она сидит у телевизора, и я хорошо вижу ее лицо. У нее ужас в глазах и уголки губ оттянуты к подбородку.
    Нам бы к свободе да разумения…
   
    Глава 6.
    В раздумьях и заботах
   
    Закончился сентябрь, и начался листопад. Как будто только и ждал первого октябрьского дня. Листья легко отрывались от ветвей. Безветрие делало их полет совсем коротким. Иногда им удавалось завихриться парой в спирали, но чаще всего они просто планировали вниз — каждый по себе — и укладывались на землю. Это напоминало тихий, чуть протяжный вздох.
    Вздыхали по всему городу. Очень печальные вздохи звучали в кухне Полины, — там Катя лепила вареники с картошкой. Сама Полина в комнате строчила заказной реферат: время от времени ей сваливалась подобная халтура. Она выкладывала строчку за строчкой, думая, что добытые этим гнусным занятием денежки можно будет обменять на баночку красной икры, приличный кусок карбоната и двести грамм конфет с нежнейшим пралине… Ужас как надоела перловка и шпротный паштет.
    Была пятница, десятый час вечера, и ничто не предвещало перемен в рабоче-траурной атмосфере этой квартиры. Тем не менее атмосфера переменилась, и очень скоро, потому что в дверь позвонили, и когда Катя отворила ее, то в коридор ступил Иван с коробкой пирожных и словами:
    — Вот решил проведать, как вы тут поживаете. Не прогоните?
    И Катя, и Полина почувствовали себя неловко. Катя — потому что несколько дней назад Иван стал свидетелем ее душевного потрясения, а предстать перед посторонним в полном душевном потрясении — это, по мнению Кати, было в сто раз хуже, чем оказаться голой посреди казармы. Полине же стало стыдно за свой дырявый на локтях оранжевый свитер и отвисающие на коленках гамаши страшного темно-зеленого цвета. Иван-то был — сама элегантность: шляпа, шарфик, плащ, брючная пара, туфли; все такое гармонирующее по цвету и стилю, такое чистое и отглаженное, будто только что из химчистки… А главное, запах. Какой-то потрясающий запах, смесь дорогого парфюма и эксклюзивного табака. Полина безотчетно прижала нос к своему плечу — ну что, прокуренный дешевыми сигаретами, пропитанный перебродившими запахами кухни, давно не стиранный свитер. Кошмар. И только потом Полина почувствовала удивление от того, что Иван вообще решил навестить ее.
    Иван продолжал стоять у двери, чуть приподняв брови, слегка улыбаясь и с вопросительным выражением в глазах, но в общем не меняя первоначальной позы. Полина встретилась с ним взглядом и засуетилась от смущения:
    — Ну, проходи же, чего стоишь! Катюш, давай свежего чайку заварим, ага? Ничего, если с липой заварим? У меня замечательная есть липа, мама собирает. Давай сюда коробку. О, эклеры! А крем там какой? Сливочный? Боже, какая прелесть! А где такие берут?..
    Она, может быть, еще долго тарахтела подобным образом, если бы Иван не прервал ее ответом. Он степенно рассказал, что его приятель держит кофейню («Монтесума»), и работает у него в кофейне замечательный кондитер, у которого эти вот эклеры — коронное блюдо.
    — Потрясающе, — сказала Полина и умолкла, размышляя, следует ли предлагать Ивану отведать вареников с картошкой, хоть и не коронное, но все ж таки блюдо тоже не последнего на свете кулинара Кати.
    Катя тем временем отряхнулась от муки и взяла руководство в чистые руки.
    — Давай сюда плащ и проходи в комнату, — велела она Ивану.
    — Чайник поставь и чашки приготовь, — велела она Полине. А оставшись с ней в кухне добавила негромко: — Да переоденься во что-нибудь… не такое домашнее.
    — Вот еще! — фыркнула Полина.
    — Делай, что говорят! — шепотом прикрикнула Катя.
    — Ну ладно, — подумав, согласилась Полина. — Там в шкафу серое платье на бретельках, оно тоже старое, но не такое домашнее. Принесешь, а?
    Катя принесла.
    — Вот. Переодевайся и иди развлекать гостя. С чаем я управлюсь сама.
    Полина поежилась.
    — Слушай, а не зря я это платье напялила? Не слишком ли открытое?
    Катя скользнула взглядом по матовым плечам Полины и сказала:
    — Шикарные плечи. Иди.
    Через минуту она услышала завязавшийся в разговоре дуэт меццо-сопрано с баритоном; они обменялись пробными звуками, потом сопрано отважилась на фразу, и баритон ответил ей, но чем дальше, тем длиннее становились рулады баритона. К тому времени, когда Катя приготовила чай, установила чайные принадлежности на большой жестяной поднос и приготовилась все это нести, оттуда вот уже минут пять слышался только голос Ивана. Катя с подносом вошла в комнату.
    Полина сидела в своем любимом кресле, поджав под себя ноги; на плечи она накинула ажурную шаль. Иван расположился за столом, развернув стул к Полине. По столу были разбросаны книги и листки бумаги, чистые и исписанные; Иван положил поверх беспорядка локоть, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.
    — Вот такие вот эклеры, — закончил он какой-то рассказ.
    — Я все пропустила? — спросила Катя, проходя с подносом к столу.
    — Иван рассказывал детективную историю о создании рецепта пирожных, которые принес, — пояснила Полина. — Оказывается, это совершенно уникальный рецепт, за ним все европейские кондитеры охотились.
    — Ну что ж, давайте их попробуем, — сказала Катя.
    Иван отодвинул книги и бумаги на край стола, Катя установила на освободившемся пространстве поднос, налила всем чаю, выбрала один эклер и села со своей чашкой на диван, слева от стола. Иван передал Полине другую чашку и пирожное на блюдечке. Некоторое время молча смаковали.
    — Очень вкусно, — признала Катя, съев половину. — Так ты дружишь с этим поваром? Я бы тоже хотела дружить с ним.
    — Собственно, я больше общаюсь с человеком, на которого он работает, — ответил Иван. — Но, в принципе, можно устроить знакомство, если хочешь.
    — Да нет, это я так, — сразу пошла на попятный Катя. — А ты тоже имеешь отношение к общепиту?
    — Нееет! Я фотограф.
    — Фотограф? — удивилась Полина.
    — Ну, дизайнер, — признался Иван.
    — Наверное, хорошо получается, — предположила Катя.
    Иван кивнул.
    — Неплохо. У меня своя студия.
    — Студия? — переспросила Полина.
    — Ну, брендинговое агентство, — вздохнул Иван и спросил: — А ты чем занимаешься?
    «А у меня своя библиотека», — хотела бы ответить Полина, но ей пришлось признать, что своей библиотеки у нее нет, и она просто библиотекарь. Правда, раньше она подавала надежды в журналистике. Раздала все надежды, какие могла, и бросила это дело.
    — Знаешь, какая-то тупая имитация творчества получалась. Надоело. Просто перестала видеть в этом смысл.
    Иван несколько секунд молча смотрел на нее.
    — Достойная позиция, — сказал он. И помолчав еще немного, добавил: — У меня всегда было неоднозначное отношение к журналистам. С одной стороны, народ нуждается в информации, и человек, который удовлетворяет эту потребность, заслуживает уважения. При условии, конечно, что он поставляет качественную информацию. Но с другой стороны, мне всегда претило излишнее любопытство как черта характера. А согласитесь, для журналиста это же должна быть основополагающая черта характера.
    — Но… может быть, любознательность? — вяло возразила Полина.
    — Не думаю. Любознательные идут в науку.
    Полина поболтала ложечкой в чашке с чаем и ответила:
    — Пожалуй, так. Наверное, мне именно любопытства и не хватило, чтобы остаться в профессии.
    Иван удовлетворенно кивнул и сделал глоток.
    — Великолепный чай! Минувшим летом я провел две недели на Кубе, и теперь стал большим ценителем чая.
    — Почему чая? — удивилась Полина. — Там же кофе.
    — Вот именно. Слишком много кофе. Напробовался на всю оставшуюся жизнь.
    — А ты на Кубе был в отпуске или по работе? — спросила Катя.
    — В отпуске, — ответил Иван. — Но конечно, снимков привез множество, и часть их них пригодилась для работы. Так что не знаю даже, как точнее сказать. Вроде в отпуске, но и по работе. Меня вообще работа почти никогда не отпускает.
    — И сейчас? — быстро спросила Полина.
    — И сейчас, — улыбнулся Иван. — Например, твоя поза в этом кресле, с шалью на плечах, чашкой в руках, очень подходит для рекламы домашнего уюта.
    Катя прикончила третий эклер.
    — Это ужасно, все время быть на работе, — сказала она.
    — А по-моему, это прекрасно, если работа в удовольствие, — возразила Полина.
    — Работа не может быть постоянно в удовольствие, — сказал Иван, — но по счастью, я не все время на работе. Вот, кстати, завтра в кофейне «Монтесума» закрытая вечеринка, что-то вроде осеннего бала. Обещают феерию музыки и вкуса. Я ни минуты не собираюсь там работать. Надеюсь, Полина составит мне компанию.
    Полина сделала вид, будто не удивилась.
    — Ты же не любишь кофе, — прищурилась она.
    — А для меня там чай приготовят, — безмятежно ответил Иван.
    «Элегантный небедный красавец зовет на эксклюзивную вечеринку в модное место, — подумала Полина. — Ты, что ли, дура — отказываться?!».
    Подумала и согласилась.
   
    Нелюбов был категорически против вечеринки.
    — Во-первых, девичник устраивают перед свадьбой, а мы с тобой еще даже заявления не подали. А во-вторых, сейчас вообще не время для каких бы то ни было вечеринок, неужели ты не понимаешь? — говорил он надувшейся Чуче.
    — Во-первых, я ни минуты не собираюсь идти на поводу у старозаветных традиций и буду устраивать девичники хоть пять раз на неделе, если мне хочется. А во-вторых, какое это такое особенное сейчас время, что девичники нельзя устраивать? — отвечала Чуча.
    Прошло уже почти четыре дня с того момента, как Нелюбов в «El Patio” шепнул ей на ушко предложение. За это время он не только не отказался от своих слов, но и ежедневно подтверждал свои намерения. Нынче, например, принес белую розу и серебряное колечко с бирюзой. Поэтому Чуча забыла всякий страх. Она торжествовала и самым естественным образом желала, чтобы подруги как можно скорее узнали бы и позавидовали ее счастью. Чуче подумалось, что объявить о помолвке с Нелюбовым на специально собранном девичнике — это блестящая идея. Еще бы, столько ошеломленных лиц разом…
    — И вообще, — продолжила она отпор Нелюбову, — ты-то чего суетишься? Я сама все организую, сама всех соберу, от тебя ничего не требуется, даже присутствия… Или — (Чуча подозрительно взглянула нà него) — ты почему-то не хочешь огласки? Почему?
    — Плевал я на огласку. Кого ты собираешься звать?
    — Ну, кого… Всех наших. Аленку, Галку, Полину. Катьку. Лариску.
    — Прекрасно. Катька ушла из дома, Галка на грани развода, Аленка в депрессии, у Лары какие-то проблемы со здоровьем, в больницу, что ли, собирается. Полина… не знаю, но судя по общей тенденции, с ней тоже наверняка что-нибудь не в порядке. И ты полагаешь, что при таком раскладе кому-то есть дело до твоего девичника?
    — Вот как раз и развеются! — заявила Чуча.
    И сколько Нелюбов не чертыхался, она была непреклонна: быть девичнику, и точка! Нелюбов в раздражении отошел к окну, повернулся к ней спиной и оттуда спросил:
    — Ну и когда ты собираешься устроить этот проклятый девичник?
    — Да вот прямо в воскресенье, послезавтра. А еще я хочу, чтобы на следующей неделе мы пошли бы и подали заявление, — сказала Чуча.
    Не оборачиваясь, он пожал плечами.
    — Это что должно обозначать? — нарочито весело крикнула Чуча.
    Она подскочила с дивана и на мягких лапках прокралась к Нелюбову; положила руки ему на плечи; приподнявшись нà цыпочки, носом стала щекотать его ухо.
    — Ну! Нелюбов! Пойдем заявление подавать!
    Он помолчал, а потом буркнул:
    — Пойдем.
    Чуча восторженно взвизгнула, подпрыгнула, на секунду повисла у Нелюбова на плечах и встала, прижавшись щекой к его спине.
    — Завтра же пойду смотреть свадебные платья, — прошептала она. — Пойдешь со мной?
    — Ну уж нет!
    — Ну и правильно! Аленку позову… А кстати, что такое случилось у Галки? Что еще за развод?
   
    Галя в спальне на полу перебирала стопку свадебных фотографий; любовалась своей юной стройностью и пристально вглядывалась в лицо Левушки, — на фотографиях он был серьезен, часто глядел из подобья, а если улыбался, то, как сейчас казалось Галине, саркастично. Нелюбов сдержал обещание и говорил с ним. Левушка рассказал, как крепко его намерение развестись.
    — Он не в себе: у него развод — навязчивая идея, — сказал Нелюбов Гале. — Просто подожди, и все само рассосется.
    Галя тоже думала, что рассосется. Чем больше Левушка будет рассказывать о своих намерениях, тем вероятнее откажется от них. Все воплощенные в жизнь его решения предварялись сдержанностью и молчаливым обдумыванием, а уж если он начинает трепаться, значит совсем не уверен в выбранном пути, — Галя эмпирически постигла это. Стало быть, остается ждать.
    Она отложила фотографии и подошла к стенному шкафу, где на полках стояли ряды консервированных салатов и варений, а на полу в самом углу лежал дедовский фанерный чемодан. Его Галя и вытащила на свет. Ей пришлось сходить за влажной тряпкой — столько пыли собралось на чемодане. Тщательно удалив пыль, Галя с усилием нажала на кнопочки, откинула крышку и замерла над поблекшей белизной атласа. Она помнила, как десять лет назад укладывала сюда свадебное платье со всеми нижними юбками и фатой. Платье, вытесняемое жесткой сеткой нижней юбки, рвалось прочь из тесных рамок, и Гале немало пришлось совершить попыток закрыть чемодан так, чтобы ни кусочка ткани не высовывалось между створками. Теперь платье вошло в отведенные ему берега и смиренно покоилось в своем гробу.
    Галя вытащила платье и встряхнула его, расправляя. Держа платье на вытянутых руках, она рассматривала его со смешанным чувством грусти и гордости. Было совершенно очевидно, что никакой корсет не поможет Гале снова надеть это платье. Но ей было приятно вспомнить, как невообразимо хороша была она в нем когда-то.
    Она вспомнила растерянность на лице Левушки, впервые увидевшего ее в пышном кринолине, и слегка усмехнулась. Он так и ходил возле нее с осторожностью весь день, под музыку вальса пытался воспроизвести менуэт, а под крики «горько!» смешно перегибался, стараясь держаться подальше от юбок. Но когда они вошли в спальню… ночь после свадьбы они провели в квартире Галиных родителей, а сами родители уехали ночевать на дачу… Да, в спальне Левушка смял к чертовой матери все кринолины и юбки. Это был первый и последний раз, когда он проявил такой темперамент и самостоятельность, а Гале ничего не пришлось придумывать, предпринимать и выстраивать.
    Во все остальное время именно Галя была тем кирпичом, цементом, арматурой и прочими строительными материалами, из которых построился семейный дом ее с Левушкой любви. Познакомившись с Левушкой, она приложила максимум стараний, чтобы затащить его в постель и чтобы это выглядело так, будто это он ее затащил. Интуиция подсказала ей, что Левушка из тех мужчин, которые везут до тех пор, пока на них едут, и главное тут — ловко запрыгнуть на подножку. Запрыгнуть у Гали получилось, и она быстро пробралась в кабину, где сразу же принялась жать на педали чувства вины, ответственности и желания быть любимым. Трудно сказать, какая из педалей сработала эффективнее, но женился Левушка в твердой уверенности, что мало кого из мужчин так любила женщина, как его любит Галя. Ну, разве что Джульетта, разве что Ромео…
    Через год Галя заметила в Левушке признаки усталости от семейного счастья и убедила его отказаться от презервативов, рассказав, что противозачаточные таблетки гораздо прогрессивнее. Никаких прогрессивных таблеток она принимать не стала, потихоньку забеременела и изо всех сил надавила на левушкину педаль ответственности, — так, что ему стало не до депрессии; пришлось бросать исследование Шпенглера и активнее совершенствоваться в радиомеханике.
    Еще через год, постигнув, что недостаток денег в семье — угроза для семьи еще более страшная, чем недостаток любви, Галя начала приучать к этой мысли и Левушку. Она потрясала перед ним штопанными колготками дочери и кричала, что если государство поумнело настолько, что позволяет своим гражданам зарабатывать, грех не воспользоваться; и если у такого количества людей получилось организовать частный бизнес и в достатке с него жить, то почему бы Левушке не бросить читать очередного мудозвона, а подумать и создать какую-нибудь фирмочку. Вон этот… как его… в общем, очень знаменитый миллиардер… он вообще с немытых яблок начинал. Чем Левушка хуже??? Левушка сначала сопротивлялся. Потом слушал безучастно. Потом прислушался. Как только на лице его появилась задумчивость, Галя замолчала и стала ждать. Через несколько месяцев Левушка зарегистрировал свое ЧП. После чего семья упала в такую нищету, какая Гале раньше разве что снилась с страшных снах. Но Галя включила выдержку на полную мощь. И сама выдюжила, и Левушке не позволила впасть в уныние. Выплыли потихоньку. На радостях родили Мишеньку.
    Потом у Левушки случилось увлечение. Галя, занятая младенцем, не сразу спохватилась, а когда спохватилась, дело зашло далеко уже. Левушка объявил о своем намерении переехать жить к другой женщине. И опять интуиция подсказала Гале самую правильную манеру поведения. Галя не притронулась ни к одной из левушкиных педалей — она знала наверняка, что не сработает. Она покорно склонила голову и простояла в такой позе больше года, все то время, пока Левушка строил шалашик счастья на другом берегу. Он часто приезжал навестить детей, всегда находил дом в порядке, не отказывался от ужина и от мелких женских услуг — заштопать прореху на носке, отстирать масляные пятна на свитере, брюки отгладить… Новая подруга Левушки — кандидат философских наук — страшно далека была от домашнего быта. Однажды Галя заметила на его лице характерные признаки задумчивости и коротко выдохнула: немного осталось потерпеть. В самом деле, через месяц Левушка пришел и заявил, что намерен остаться.
    — Ты мой муж. Конечно, ты можешь остаться, — ответила ему Галя.
    Да и потом много еще чего было, и всегда прагматичная, выдержанная Галя лавировала, лавировала да вылавировала. На прямой вопрос: к чему было и есть столько усилий? — она вряд ли нашла другой ответ, кроме как: «Я хотела выйти замуж и вышла, а теперь я хочу, чтобы моя семья пребывала в целости».
    Галя еще раз встряхнула платье, аккуратно разложила его на полу и, вооружившись ножницами, принялась отпарывать юбку от корсета.
   
    Чуча придирчиво изучала костюм, предлагаемый консультантом свадебного салона: щупала материал, легонько ковыряла стразы на корсете, рассматривала строчку на подоле. Консультант наблюдала за ее манипуляциями с профессиональным презрением.
    Алена сидела на кожаном диванчике с сонным выражением лица, ее взгляд рассеянно скользил по рядам нарядов, задерживаясь иногда на Чуче. Могло показаться, что ее только что вытащили из постели. На самом деле, она проснулась семь часов назад: в пять утра словно бес толкнул под ребра и, едва она коснулась одним пальцем реальности, моментально сунул в голову вопросы: «За кого же Чуча так внезапно собралась замуж? Почему она не говорит, кто он?». И как Алена не убеждала себя, что это, в конце концов, никого, кроме Чучи, не касается, и что ее, аленино, дело — посидеть в магазине, пока подруга примеряет фату, она только еще больше проснулась, а вопросы не прогнала. Наоборот даже: количество вопросов множилось с ужасающей скоростью, как инопланетные твари в фантастическом боевике. В частности, Алена спросила себя, почему у них с Павлом до сих пор гражданский брак, хотя полтора прожитых вместе года вроде бы дают основания для свадьбы. Тем более, что Алена никогда ничего против свадьб не имела, даже в ранней юности, когда многие вокруг (и кстати, Чуча!) демонстративно морщили носы и кривили рожи при виде свадебных кортежей.
    Чуча, по-видимому, удовлетворилась качеством предлагаемого наряда и, сопровождаемая консультантом, удалилась в примерочную. Алена проводила ее пустым взглядом.
    Так почему же они с Павлом не сыграли свадьбы? Алена пыталась вспомнить: делал он предложение или не делал? И не могла вспомнить. Пропустив эту неясную деталь, она стала представлять свою свадьбу. Все прекрасно вырисовывалось: и красочная толпа гостей, и веселый свадебный поезд, и роскошный банкет, и невеста в скромном платье из французской тафты, и президентский люкс для брачной ночи, и счастливое отбытие в свадебное путешествие прямо с утра, из отеля, под приветственные крики вновь собравшихся преданных друзей… Все вырисовывалось прекрасно, за исключением одного: Павел никак не вставал на место жениха. Нет, он бы и рад, но… почему-то не вписывался в общую картину. Алена вздохнула, закрыла глаза, расслабилась и отпустила воображение. И немедленно представился ей Нелюбов, с легкостью переносящий ее через самый длинный в городе мост. Алена мотнула головой и открыла глаза.
    Чуча как раз выходила из примерочной. Она проплыла к зеркалу, изгибая шею, поводя голыми плечами, покачивая пышной юбкой. Платье очень шло ей. Консультант знала свое дело. Чуча покрутилась перед зеркалом и обернулась на Алену. Алена сразу же приняла самый внимательный вид, даже подалась чуть вперед на диване.
    — Неплохо, а? — сказала Чуча и отвернулась обратно к зеркалу. — Очень даже неплохо.
    Алена продолжала смотреть на нее со вниманием, рассматривать складки, силуэт, небрежную прическу Чучи, большую родинку на ее правом плече — все, что можно, лишь бы не подумать опять нечаянно о Нелюбове. Думать о Нелюбове — неправильно, гнусно и, наконец, просто бессмысленно.
    С того происшествия в понедельник он не давал о себе знать, и это было нормально. Ненормально было то, что Алена то и дело начинала думать о нем, причем в таком ключе, что…
    «Прекрати немедленно! — мысленно стонала она себе. — Он никакой не романтический герой! Он унизил тебя, попользовался, взял денег и смылся! Не смей оскорблять мыслями о нем мужчину, который рядом и преданно любит тебя!».
    Но прекратить категорически не получалось. Алена смотрела на Чучу в свадебном платье и как никогда отчетливо понимала: не станет она наряжаться подобным образом для Павла, неинтересно ей для него наряжаться. Она столько уже восхищенно-влюбленных взглядов получила от него, что одним больше, одним меньше — не имеет значения. А вот Нелюбова ей очень хотелось бы удивить… Тьфу, черт, опять! Чуча. Чуча в платье. В красивом свадебном платье. Для кого же она старается, на кого рассчитывает произвести впечатление?..
   
    — Ну и какое, по-твоему, впечатление я могу произвести в этом платье? У меня будет вид бедной родственницы. Нет, никуда я в нем не пойду! — тихо истерила Полина над черным шерстяным платьем. Позавчера ему исполнилось четыре года. Раньше оно красиво облегало Полину, но теперь растянулось и покрылось множеством мелких катышков на локтях, боках и попе.
    Катя рассматривала платье, обхватив нижней губой верхнюю, и на причитания Полины долго не отвечала. Также не сказав ни слова, она сходила в ванну, вернулась оттуда с бритвенным лезвием. Уселась на диване, разложила платье на коленях и перед тем, как приступить к очищению его от катышков, сказала Полине:
    — Пойдешь, как миленькая.
    Было немного за полдень. До встречи с Иваном оставалось более восьми часов. Он обещал заехать в половине девятого. Полина смотрела на ловкие Катины руки и думала: «Совершенно ни к чему эти старания. Все равно я никуда не пойду. Вот сейчас позвоню ему и все отменю».
    — Пойдешь-пойдешь, — сказала Катя. — Пойдешь и всех там поразишь. Подумаешь, закрытая какая-то вечеринка, элитарный клуб по интересам. Что мы, банкетов, что ли, не видели? Тоже мне, бланманже с киселем…
    Катя долго еще говорила про закрытые вечеринки, но смысла в ее словах было значительно меньше, чем в движениях ее пальцев. Реставрация шла успешно. Уже через десять минут Катя предъявила Полине первый наглядный результат — один очищенный рукав.
    — Новым платье, конечно, не станет, — сказала Катя, — но обещаю, что к вечеру тебе совершенно не стыдно будет надеть его.
   
    — Новым он, конечно, не станет, но кое-что сделать все-таки можно, — бормотал себе под нос Варяг. Он сидел на полу в гостиной, вокруг него лежали части поломанных стульев. К ремонту одного стула он как раз намеревался приступить.
    Прошла ровно неделя с Катькиного исчезновения, и морок, который окутывал Варяга все это время, как-то вдруг испарился. Варяг проснулся и увидел: голые окна спальни, слетевший с одного крюкà да так и оставленный багет, на подоконнике куча тряпок, некогда бывших занавесками. С того дня, как он устроил в доме разгром, и до сего момента он вовсе не замечал, в каком безумном беспорядке существует. Он возвращался с работы ближе к полуночи, валился спать, просыпался и, ногой отбрасывая с дороги случайные предметы типа диванной подушки, уходил на работу. Все это время он чувствовал беспрестанную злость, причем злость вовсе не на Катю, — он даже не так часто вспоминал ее. Злость была какая-то беспредметная. И вот вдруг она прошла.
    Первым делом Варяг решил навести в доме порядок. Поэтому запланированный ранее поход на работу был отменен и был вызван на подмогу Левушка. Тот пообещал приехать, но часа через три.
    Варяг нашел в хлебнице пару черных сухарей, сварил пол-литра кофе и позавтракал. Потом он потратил час на инвентаризацию предметов домашнего обихода: не подлежащие ремонту складывал в прихожей, те же, что способны были к возрождению, оставлял в гостиной. Он поправил все сорванные багеты и восстановил статус-кво дивана. Он расставил по местам уцелевшую мебель. Он выгреб из холодильника все, что там за неделю пришло в негодность, и навел порядок в кухне. Он ликвидировал разгром на Катином туалетном столике в спальне, собрал осколки зеркала и застелил кровать. Он вынес весь мусор. Дом уже перестал походить на логово людоеда, а Левушка все не ехал. Тогда Варяг приступил к ремонту мебели. Но перед этим он немного подумал про Катю.
    За минувшую неделю он вспоминал Катю всего два или три раза: ее образ возникал сам собой, и сама собой окатывала волна ярости, до колик, до красной пелены перед глазами; яростная волна смывала образ, и Варяг не предпринимал попыток произвольно вызвать мысли о Кате.
    На этот раз было по-другому. Никакой ярости — мысли снова стали спокойными и неторопливыми. Сначала Варяг подумал, где она может быть сейчас, и перебрав варианты, решил, что надо позвонить Полине. Потом он подумал, почему Катя ушла. В списке причин первое место занимало однообразие ее жизни, последнее — обида на Варяга неизвестно за что, а увлечение другим мужчиной как причина ухода в списке напрочь отсутствовало.
    Подумав, он занялся поломанным стулом.
    — Ничего, починим, — бормотал он. — Все это в силах человеческих…
   
    — Нет, это просто не в моих силах, — в отчаянии швыряя расческу на тумбочку в прихожей, сказала Полина. Локоны слева сразу легли почти идеально, но над правой стороной Полина билась уже сорок минут, а становилось только хуже.
    Она уже провела полтора часа в ванной. Полчаса ушло на маникюр. Катя что-то уж очень долго накручивала ее волосы на папильотки, и под жужжание фена наступил вечер.
    Полина устала, Полина была почти в бешенстве. Но воспоминание об аромате Ивана заставило ее собраться и снова заняться прической. Занемевшей рукой она распрямляла локон, смазывала его гелем, снова закручивала и пыталась привести в правильное положение. В какой-то момент она перевела взгляд с волос на свое лицо, и даже сама испугалась того выражения тупой ненависти, что застыло в сузившихся глазах. Полина опустила расческу.
    «Какого черта я делаю? — подумала она. — Этим следовало ежедневно заниматься с четырнадцати лет, тогда оно было бы органично и без проблем. А я последний раз губы красила три года назад, какие уж мне прически. Да и в любом случае мой бардак на голове будет выглядеть любительщиной. Пятиклассница, возжелавшая войти в образ прекрасной Миледи».
    Полина вновь занесла расческу и, чуть помедлив, принялась безжалостно расчесывать все подряд — и удавшееся, и неудачное — в один большой пушистый нимб. Пригладив волосы, она поплевала на пальцы, сформировала несколько тонких кудряшек в разных местах головы и вышла из прихожей в комнату.
    Катя утюгом досушивала платье, разложив его на полу, — гладильной доски у Полины не было. Полина присела на диван, чинно сложила наманикюренные ручки на коленях. Ей хотелось закурить, но она боялась разрушить сигаретным дымом приобретенный после всех втираний и смазываний аромат. Поэтому она стала просто смотреть на Катю. До времени Ч оставалось больше часа, и Полина досадовала нà то, что так рано освободилась. Ей казалось, что за это время она успеет испачкаться, помяться или, во всяком случае, утратить свежесть.
    «Суечусь, как девочка, — подумала она, усмехаясь. — Вот и пальцы дрожат… будто первое свидание, ей-богу!»
    «Но ведь у меня и в самом деле было не так много свиданий, — вспомнила она далее. — А таких, как с Иваном, и вовсе никогда. Никто не приглашал меня на светский раут, и уж конечно, никто никогда не заезжал за мной, чтобы куда-то отвезти…»
    Полина быстро пролистала ретроспективу своих свиданий и покачала головой: нет, такому убожеству нет места в жизни приличной женщины. Свидания назначались в каких-нибудь нелепых местах, вроде автовокзала (неизвестно, почему Полине приходили в голову столь неподходящие объекты). Кавалер являлся без цветов, иногда с пластиковой бутылкой пива. Правда, Полина тоже соответствовала: форма одежды — рабочая, на голове обычный художественный беспорядок, на лице — ни грамма косметики. Общая идея всего облика: «даже не думай, что я хоть немного времени потратила на то, чтобы получше выглядеть для тебя!». Потом они долго соображали, куда бы пойти, и бестолково толклись среди бывших, настоящих и будущих пассажиров. Наконец, шли, куда глаза глядят и слонялись в течение часа, после чего ехали туда, где можно остаться наедине, и тупо трахались. К чему вообще нужна была глупая автовокзальная прелюдия — рациональному человеку понять мудрено.
    «Как случилось, — думала Полина, — что поиски прекрасного завели в такую непролазную грязь? Всего-то хотелось, чтобы кто-нибудь любил. И почему кому-нибудь было не полюбить меня?».
    Все известные ей мужчины совсем не были похожи на Ивана. Полина разве что в детстве представила бы, что такой Иван обратит на нее внимание. Именно его непохожесть и неожиданность его внимания заставляли теперь Полину думать, что дальнейшие события пойдут, возможно, не по обычному сценарию, и сбудется заветное — полюбят ее так, как давно хотелось.
    Но надо соответствовать. На сей раз надо уж приложить старания — не для того, чтобы выглядеть получше, а чтобы видно было, что она и есть лучше. Не слыть, а быть. Ну, или стать. Главное — не разочаровать. Закрепить первый успех и развивать осторожненько.
    Раздумья увлекли Полину, и время пролетело незаметно. Она очнулась от звонка в дверь.
    — На, одевайся, — Катя подала ей платье. — Я открою.
    Полина дождалась, пока из прихожей донеслись звуки отпираемой двери и только потом проворно скинула халат. Прислушиваясь к голосу Ивана, она натянула платье. Катя сдержала обещание: платье выглядело и сидело весьма прилично. Полина провела руками по бокам, с удовлетворением отмечая, что красота рельефа не исчезла. Затем, выдержав тридцатисекундную паузу, она вскинула голову и пошла навстречу своему счастью.
   
    — Ну, наконец-то, — проворчал Варяг, запуская Левушку в дом. — С каких пор твои три часа превращаются в восемь? Я уж и один все сделал.
    — Вот и отлично, — ответил Левушка, вручая Варягу звякающий пакет. — Посидим, как встарь, в чистоте и порядке.
    Он прошел в комнату и критически огляделся.
    — Неплохо, неплохо. С занавесками, правда, было лучше, но и так можно жить.
    Варяг хмыкнул, выгружая принесенные Левушкой бутылки.
    — Это ты хорошо придумал хлебушка купить, — сказал он, доставая запаянную в полиэтилен ржаную буханку. — Ибо жрать в доме абсолютно нечего.
    — Дожили, — вздохнул Левушка. — У Варягов в доме жрать нечего. Армагеддон все ближе.
    — Постой, а в погребке-то соленья стоят! — сразу вспомнил Варяг, испугавшись Армагеддона.
    — Ааа, небось зажилить хотел.
    В погребок полезли вместе. Нашлись и салатики, и огурчики, и грибочки.
    — Знаешь, я решил Катьку найти и вернуть, — сказал Варяг, поднимая первую стопку.
    — Молодец, — кивнул Левушка и выпил. — А я решил от Галки уйти и не возвращаться.
    — Круто. Что так?
    — Чувствую, знаешь ли, тотальное свое несоответствие. Наливай, давай, сразу. Сижу вечером дома. Читаю книжку. Детишки на полу возятся, очередную барби доламывают. Галка на диване штопает чего-нибудь. По телевизору лабудень про пришельцев показывают. И все так чинно-благородно. А я понять не могу: что я здесь делаю? Я не то чтобы не вписываюсь, а просто не понимаю: зачем я здесь? Что у меня общего с этой картиной семейного уюта?
    — Общего? Ну, как минимум, дети, дружище.
    Левушка вскинул руку в останавливающем жесте.
    — Вот не надо! Не надо про детей! Детский шантаж мы уже проходили. Когда я возвращался в прошлый раз… ну, помнишь Раю Блюменталь? (Варяг кивнул.) Пожил я с ней и понял, что в конце концов поменял шило на мыло, и если уж надо непременно жить с женщиной, то вернусь-ка я лучше к матери моих детей. Но теперь… Наливай, наливай! Теперь другое. Чем я занимаюсь? Починкой примусов. Но я не хочу! С кем я сплю? С Галкой. Но я не хочу! Я вообще хочу спать один! Чем я занимаюсь на выходных? Вывожу детей в какой-нибудь развлекательный центр и сижу там полдня. Но я не хочу, не хочу! Я постоянно делаю что-то, чего я не хочу делать. Я как-то подумал: а хотел ли я жениться? Я отчетливо помню: не хотел. Зачем, спрашивается, женился? Черт знает что.
    Левушка ожесточенно загрыз соленый огурец и продолжил:
    — И как она ловко поддела меня! Красивая была, трогательная такая, гибкая… Сильная и очень цельная. Мне ужасно хотелось соответствовать. Я думал, что если буду все делать по ее инструкции, то сам стану, как она, и будет мне счастье. И ведь долго так думал — вот что странно! Видимо, запас прочности у меня все-таки велик. Но теперь все. Запас прочности исчерпан. Больше не могу делать вид, будто мне хочется того, чего на самом деле не хочется. Не могу и не буду!
    Он стукнул стопкой об стол и замер, опустив голову.
    — Если всего, что у тебя есть, ты не хочешь, то чего же ты хочешь? — спросил Варяг.
    Левушка посмотрел на него долгим взглядом.
    — Я в скит хочу, — прошептал он. — Только тсссс!..
   
    — Тссс! — сказал Глеб, нежно касаясь указательным пальцем губ Ларисы. Она только что открыла глаза и спросонок испугалась, увидев над собой внимательное лицо мужа, вздрогнула и отпрянула.
    — Тссс, — повторил Глеб, убирая руку, — все хорошо, малыш.
    Ларису увезли в больницу вечером, когда Глеб был на суточном дежурстве. Она еще утром обнаружила на трусиках маленькое пятно крови, но предпринимать ничего не стала, опасаясь, что если отправиться в больницу немедленно, то беременность могут и сохранить. «Пусть вывалится побольше, что б уж наверняка,» — подумала она.
    Проводив Глеба на дежурство, Лариса легла в постель. Она смотрела в потолок и отдавалась нарастающей боли с животным терпением. Та пачка прокладок, которая могла не пригодиться, еще как пригодилась: к полудню кровотечение усилилось, и Лариса сменяла прокладки каждые полчаса. Усилились и спазмы. Лариса достала из кухонного шкафчика бутылку коньяка (коньяк и кофе не переводились в их врачебном доме) и выпила сразу полстакана. Боль как-будто отодвинулась, стала доставать краешком издалека, но зато спазмы участились настолько, что казались непрерывными.
    Было скучно, и скуку Лариса скрашивала мыслями о том, что ситуация сама собой счастливо разрешилась. Она немного поразмышляла, стоит ли возвращать Нелюбову деньги, которые он передал ей накануне. После незначительного нажима совесть позволила оставить деньги.
    Другой важной мыслью была мысль о Глебе. Ясно, что теперь он должен обо всем узнать. Но Лариса решительно не представляла, как рассказать ему о происшедшем, а главное, что именно и о каком происшедшем. Быть предельно откровенной, поведать об августовском затмении? Лариса была почти уверена, что это не приведет к разводу, но от одной мысли о подобном разговоре у нее делалось сумеречно в голове. До сих пор ее репутация была безупречна — и в глазах общественности, и в глазах мужа. Она считалась самой добросовестной медсестрой в отделении, и действительно обязанности свои выполняла скрупулезно до болезненной какой-то педантичности. Став женой, она не менее добросовестно принялась решать вновь свалившиеся на нее заботы. Поскольку все должностные инструкции для жен отменили, Ларисе пришлось самой решать, что входит в круг ее семейных обязанностей, а что не входит. В выборе она руководствовалась интуицией, российскими фильмами разных лет и материнскими наставлениями. Получился не слишком длинный список: 1) муж должен быть чист и накормлен; 2) кухонная плита — это лицо хозяйки, поэтому в доме должон быть порядок; 3) мужу своему не показывай жопу всю — храни его психологический покой и комфорт.
    Выработав правила, Лариса принялась им следовать и попала в точку: Глеб, имеющий природную склонность к аккуратности, склонность, усиленную к тому же профессиональной привычкой, не мог нарадоваться на свою чистюлю-жену, у которой всегда было припасено для него что-нибудь сытное, и которая никогда не ныла ему в уши ни об усталости, ни о желаниях несбыточных, ни о сентиментальной чепухе. Однажды во время какого-то разговора в ординаторской Глеб во всеуслышание заявил, что его жена идеальна; заявил так веско и с таким внушительным видом, что все только очами повели на Ларису. Об этом случае, может быть, все, включая Глеба, забыли, но помнила Лариса. И что же, теперь она должна разрушить столь дорогое ей представление о своей персоне? Из-за случайного, глупого эпизода, который никак, ну совершенно никак не отражает ее истинного характера, нисколько не изменил ее и идет вразрез со всеми ее истинными представлениями о жизни. Одним словом, она как была хорошая, так и осталась, но ведь муж может подумать, что это не так, расскажи она ему про все. К тому же, она далеко не мастер слова, а неосторожное выражение способно до неузнаваемости исказить картину. И кто знает, сколько Глебу потребуется времени, чтобы понять ошибочность его выводов. Так стоит ли соблюдать верность истине, тем более, что не такая уж это и истина, если присмотреться?..
    Мысли вконец измучили Ларису. Так ничего и не решив, она вызвала скорую.
    В приемном покое больницы ее отругали за безответственность и оставили ждать. Прошло не меньше часа, прежде чем до нее дошла невидимая очередь. Ее оформили и сопроводили в нужное отделение. Оперировать ее выпало заведующему отделением — однокашнику Глеба. Сразу после операции он позвонил мужу Ларисы. Глеб воспринял новость с хирургической выдержкой, задал несколько профессиональных вопросов и поблагодарил. По окончании своего суточного дежурства он, не заезжая домой, отправился к Ларисе.
    — Пашка сказал, что все у тебя хорошо, — говорил Глеб, поглаживая руку Ларисы. — Сегодня понаблюдают здесь, а завтра, если хочешь, я заберу тебя домой. А то так пару дней побудь в больнице, отлежись. Дома, пожалуй, тебя трудно будет удержат в постели. А надо лежать.
    — Я, честное слово, буду лежать, — прошептала Лариса. «Господи! Какой же он хороший! — думала она, изо всех сил борясь с готовыми хлынуть слезами умиления. — Нет, никогда, никогда не посмею я обидеть его! И я обязательно буду с ним честной, обязательно!».
    — Подумай, что тебе привезти из дома. И из еды. У нас ведь еще осталась та баночка красной икры?
    — Я не хочу красной икры.
    — А вас, милочка, никто не спрашивает, хотите вы или нет. Съедите под приглядом врача.
    — Ладно.
    — Ноутбук привезти?
    — Лучше купи журналов.
    — С картинками? — улыбнулся Глеб.
    — Ага…
    — Чудненько. Я тогда пойду, а часа через два буду назад. Отдыхай.
    — Глеб!
    Он вопросительно посмотрел на нее.
    — Глеб… Я не говорила, потому что хотела убедиться окончательно… А вчера… просто не знала, как сказать…
    Он взъерошил ее волосы.
    — Я так и подумал. Отдыхай, малыш. И ни о чем не тревожься. Все у нас будет хорошо.
    Он наклонился поцеловать ее. Лариса положила левую ладонь на его шею, ей захотелось крепко-крепко вжать пальцы в его кожу, захотелось отдаться ему немедленно, раскрыться перед ним до предела, и даже больше того, стереть все пределы, уничтожить границы, превратиться из половинок в целое. Но она, понятно, не позволила себе ничего такого, легонько погладила его — вот и все. Проводила взглядом до двери и со вздохом облегчения закрыла глаза.
   
    Тревога сквозь сон толкнула Катю в грудь. Катя открыла глаза и посмотрела на часы — начало десятого. Вчера она до половины третьего ждала Полину, но та не явилась и до сих пор. Катя с неудовольствием посмотрела на пустую Полинину постель и встала.
    Комната огласилась звуками воскресной телепрограммы: какие-то неизвестные Кате люди рассказывали бодрой журналистке, как они достигли своей нереальной популярности. Катя сварила кофе и села перед телевизором восполнять пробелы в эрудиции.
    От этого занятия ее отвлек телефонный звонок. Уверенная, что звонок от Полины, Катя сняла трубку, сказала:
    — Алло! — и задохнулась.
    Голос Варяга на том конце провода спросил:
    — Катя? — и настойчивее: — Катя? — и совсем настойчиво: — Что же ты молчишь, это ведь ты. Отвечай, раз попалась.
    Катя осторожно вернула трубку на рычаг, и та расплавленно стекла по аппарату. Через несколько секунд телефон зазвонил вновь.
    — Никого нет дома! — сказала ему Катя бесцветным голосом автоответчика.
    Обманутый телефон замолчал. Катя кое-как досмотрела передачу из цикла «Неизвестные звезды», и наверное, голова ее лопнула бы от напряжения и страха, если бы Полина не соизволила вернуться домой. Катя выскочила в прихожую встречать ее.
    Утомленно упираясь рукой в стену, другой рукой Полина расшнуровывала башмачок. Вчерашние кудри падали ей на лицо и мешали, но она не убирала их. Справившись с обувью, Полина приладила плащ на крючок вешалки, ногой отбросила с прохода сумочку и потянулась, забирая волосы назад и сводя локти надо лбом. После чего она сказала Кате:
    — Привет! — прошла в комнату и уселась в любимое кресло.
    — Сварить кофе? — деловито осведомилась Катя.
    Полина кивнула и потянулась за сигаретой. Катя тоже кивнула и отправилась в кухню. Только она приготовила кофе, принесла его в комнату, разлила по чашкам, села напротив Полины и приготовилась задать вопрос, чтобы потом как-нибудь ненароком ввернуть информацию про звонок Варяга, как в дверь зазвонили и застучали. Дамы воззрились друг на друга.
    «Иван?!» — думала Полина.
    «Володя?!!» — думала Катя.
    Гость не унимался.
    — Не открывай! — шепнула Катя.
    — Дверь не выдержит, — так же шепотом ответила Полина и побежала открывать.
    — Привет! — радостно сказал Варяг. Не задерживаясь в прихожей, он прошел в комнату. — Собирайся, Катюша, домой поедем, — сообщил он самым будничным тоном и спросил, оглядев комнату: — Тут есть твои вещи?
    Приросшая к кровати Катя медленно покачала головой: дескать, нету вещей.
    — Может, хоть кофейку попьешь? — с тыла вмешалась Полина.
    — Дома попьем, — не оборачиваясь, сказал Варяг.
    Он подошел к Кате и замер над ней. Она возвела на него глаза, в которых испуг переплелся с ожиданием, плотно, как нити в макраме.
    — Катя, пожалуйста, поедем домой, — негромко сказал Варяг. — Ты мне там очень нужна. — И протянул ей руку.
    И, стало быть, исполнилось ожидание Кати. Муж, как какой-нибудь Тристан, примчался за ней; как какой-нибудь Ромео, он молит о счастье, которое только она может дать; как какой-нибудь Грей, он готов увезти и защитить ее… Столько романтики в одно утро, такое потрясение!
    Катя вложила ладонь в руку мужа, и Варяг увел ее, не забыв попрощаться с Полиной.
    Оставшись одна, Полина села пить остывший кофе. Ее мысли, пометавшись от Варяга к Кате и от Кати к Варягу, естественным образом успокоились, как успокаивается раскачавшаяся от борта к борту в ванной вода. И успокоившись, мысли Полины приняли такой же застойный характер — встали, заполнив голову нейтральной прозрачностью, слегка хлористой на вкус.
    Ощущая тихое покачивание под черепом, Полина допила кофе, стянула платье и забралась в прохладную постель, с вечера приготовленную Катей.
   
    Чуче с вечера было не до сна. Задуманное мероприятие поражало воображение интеллектуальным размахом и психологической динамикой. Чуча долго не могла заснуть, прокручивая в голове цепочку загадок, отвечая на которые гостьи мало-помалу придут к потрясающей главной отгадке.
    Кстати, гостьи без воодушевления восприняли информацию о девичнике Чучи. Каждая приглашенная попыталась увильнуть, но только Кате и Ларисе это удалось — потому что у них были действительно уважительные причины: Лариса лежала в больнице, а до Кати Чуча не дозвонилась. Остальные дамы после непродолжительных, но ярких Чучиных тирад покорно склонили головы и обещались придти.
    По первоначальному замыслу апофеозом девичника должно было стать явление Нелюбова. Но Нелюбов категорически отказался являться, сославшись нà отсутствие у него белого коня. Он вообще не оставил своего скептицизма по поводу своевременности подобной вечеринки и всю субботу употребил на то, чтобы отговорить Чучу от девичника. Но чем изощреннее становились аргументы жениха, тем яростнее возражала невеста. Поздно вечером Нелюбов уехал от нее сильно раздосадованный, и если бы они заранее не договорились, что эту ночь он проведет у себя, Чуча могла бы даже подумать, будто состоялась их первая ссора в качестве нареченных. Но все происходило по заранее установленному плану, поэтому Чуча много об обстоятельствах отъезда Нелюбов не думала, а полностью сосредоточилась на предстоящем приеме.
    Все должно быть идеально. Она прикинула, как переменить положение мебели, чтобы, когда гостьи рассядутся, между ними соблюдалась бы некоторая дистанция, но в то же время сохранялась бы общая картина компанейского единения. Прикинула и меню. Решила, что предпочтение надо отдать изысканной простоте: вареные яйца с майонезом и зеленым луком, тосты с ломтиками помидора, маслины и сыр на шпажках. Из выпивки — пара литров вина, больше не надо, а то до разгадки дело не дойдет, да и на работу всем в понедельник… Оно, кстати, и дешевле выйдет. Но все остальное время ушло на разработку сценария. В процентном соотношении размышления о нем составили не менее девяноста пяти процентов от общего времени приготовлений к девичнику, из них едва ли треть была потрачена на придумывание, кому когда вступать, что говорить и как добиться, чтобы гостьи догадались сказать именно то, чего от них ждет Чуча. В остальное время счастливая невеста думала о том, как поразятся подруги известию о ее замужестве и в особенности о персоне жениха. Поразятся тем сильнее, что к моменту оглашения имени все уже будут знать: на Чуче женится самый завидный мужчина на свете.
    Она была так увлечена этим предстоящим событием, что не обратила внимания на дурные предзнаменования. Во-первых, сам Нелюбов, когда Чуча принималась делиться с ним концепцией девичника и рождающимися заготовками для него, — сам Нелюбов выносил услышанному грубые вердикты («дурацкая затея», «идиотская постановка вопроса», «утренник для умственно продвинутых дебилов»). Во-вторых, судя по телефонным разговорам, ни одна из приглашенных подруг не располагала легким праздничным настроением, вообще-то необходимым для задуманного действа. Нелюбова Чуча потрепала по затылку и снисходительно сказала:
    — Хоть ты и упрямый до невозможности дурень, но все равно замечательный, так что брось притворяться злыднем!
    А про подруг она подумала, что настроение — дело наживное, они еще спасибо скажут за этот вечер.
    Но все равно спала Чуча в ночь с субботы на воскресенье плохо и мало: мерещилось ей, будто никто никак не может отгадать имя жениха. И всякий раз она принималась сочинять новые подсказки, пытаясь предусмотреть каждую мелочь, а потом опять думалось, что и этого недостаточно.
    Подскочив ни свет, ни заря, Чуча прямо за завтраком принялась набело переписывать сценарий, по ходу замечая недочеты и внося исправления. Было за полдень, когда она бросила, наконец, это занятие, так и не достигнув совершенства. Однако оставалось не слишком много времени до часа, когда начнут собираться гостьи, а предстояло еще состряпать изысканный стол, прибрать комнату и себе создать образ торжествующей красоты.
    — Ладно, — проворчала Чуча, — авось, сойдет. В конце концов, кто не догадается, тот сам дурак.
   
    — Как-то я себя глупо чувствую, — призналась потихоньку Алена, перегнувшись через подлокотник кресла в сторону Полины. — К чему весь этот официоз?
    — Боюсь, живыми нас Чуча не выпустит, — отозвалась Полина, мрачно разглядывая стол, где всякая ерунда прикидывалась сытной едой.
    — О чем вы там шепчетесь? — вступила в разговор Галя. — Тоже пытаетесь отгадать, по какому поводу банкет?
    — А я знаю, — сказала Алена. — Наша Чуча замуж собралась.
    — То-то она вроде как не в себе, — заметила Галя. Даже если она и удивилась, то удивлением пожертвовала — в пользу сарказма.
    Полина с Аленой синхронно усмехнулись.
    За час до назначенного времени Чуча обзвонила приглашенных и самым деловым тоном дала указание прибыть точно к сроку, но по одиночке не входить, а обязательно собраться всем вместе и тогда уже идти в квартиру, дверь которой не будет заперта. Потом, инструктировала Чуча, гостьям надлежит распределиться в комнате по подписанным местам и ожидать хозяйку.
    Инструкции были соблюдены. Но объяснить то, что гостьи собрались в доме Чучи, можно разве капризом судьбы. Зачем-то судьбе было угодно, чтобы этот девичник состоялся.
   
    Галя, например, изначально вообще никуда ехать не собиралась. Получив в субботу приглашение, она хотела честно в своем намерении признаться и уже начала отказную фразу, но Чуча с напором горной стремнины перебила ее и рассказала, как важна предстоящая вечеринка — главным образом, для самой же Гали. «Ну и черт с тобой, — подумала Галя. — Просто по-тихому не поеду, да и все». За час до запланированного начала Галя в байковом халате и с подвязанными платком волосами сидела на диване, склонялась над кучкой белого атласа, который лежал у нее на коленях, и проворно работала иглой.
    Из спальни вышел заспанный Левушка. Он вернулся от Варяга ранним утром, не шибко пьяный, но шибко желающий спать. Галя еще вечером решила вести себя, как ни в чем ни бывало, поэтому терпеливо и без единого неласкового слова уложила Левушку в постель. И теперь она подняла нарочито спокойное лицо навстречу мужу, спросила буднично:
    — Выспался?
    Левушка буркнул что-то и ушел в ванную.
    Когда он вернулся (вскоре), Галя сидела в прежней позе с поднятым лицом.
    — Хочешь чаю? — спросила она.
    Левушка промычал нечто отрицательное. Он прошелся до окна. Постояв там, повернул к серванту, оттуда направился к коридору, но до коридора не дошел, остановился на полпути у стола — рассмотреть лежавшие там детские книжки. Галя снова занялась шитьем, но наблюдала исподтишка за Левушкой.
    — Может, все-таки выпьешь чаю? — сказала она, на сей раз не отрываясь от работы. Не дождавшись ответа, продолжила: — Отец звонил, сказал, что сам привезет детей, Так что мы еще часа три можем пожить в тишине. — Левушка все еще отказывался вступать в разговор, но Галя не сдавалась. — В пятницу у Оленьки Осенний бал, она будет танцевать Королеву Осень. Сначала учительница хотела дать ей роль Плакучей Тучки, но я пообещала поставить хороший танец для Королевы Осени, и партию отдали Оленьке. Наша дочь будет гвоздем программы. Сможешь прийти? Это в пятницу, в двенадцать сорок. — Левушка выдавил из себя хриплое «не знаю”. Ободренная Галя заговорила увереннее. — Было бы очень хорошо, если бы ты смог прийти. Мы с ней придумали потрясающий танец. А на костюм я даже пожертвовала свадебным платьем. — Галя приподняла ворох белого атласа, который действительно оказался почти полностью сметанным платьицем. — Пришлось использовать и то полотнище, которое ты мне коньяком залил. Помнишь? — Галя усмехнулась. Левушка молчал. — Но пятно даже в тему, как раз того цвета, какого бывают палые листья, а значит, сойдет для платья Королевы Осени. А для отделки использую фату. А на фату наклею небольшие бумажные листья. Получится платье как бы в воздушном ореоле из листьев. Правда, здорово? — Галя слегка потрясла заготовкой платья, чтобы привлечь внимание Левушки. Но он не смотрел, и она сказала: — Посмотри же!
    — Да поди ты к черту со своим платьем! — заорал Левушка, ударяя ладонью по столу и не отводя взгляда от детских книжек. — Оставь меня в покое! (Хлоп по столу). В покое меня оставь! (Хлоп).
    — Да пожалуйста! — на децибел громче заорала Галя. — Пожалуйста! — Она отшвырнула платье, и то снова сделалось кучкой белого атласа в углу дивана. — Задавись ты в своем покое! — Лежащий рядом с детскими книжками Галин телефон зазвонил. Левушка перебросил его на диван. — Да! — рявкнула в трубку Галя и, прослушав инструкции Чучи, крикнула еще: — Да! Хорошо!
    Она собралась в мгновение ока. Выскочив за порог, сорвала с волос забытый домашний платок и так хлопнула дверью, что сверху упал и разбился в пыль кусок штукатурки.
   
    Алена пребывала в состоянии тяжелой меланхолии. В субботу к вечеру, насмотревшись на Чучу в свадебных нарядах, она сказала себе то, что отказывалась оформлять в слова на протяжении долгих последних месяцев.
    «Мои отношения с Павлом обречены,» — сказала она себе. Без истерики сказала, без надрыва, и в темном ореоле тоски поехала домой. «Выходит, что и любовь — не крепкий страж отношений, — думала она по дороге. — Уж Павлик ли меня не любит? И чего мне только надо? Прогоню его и останусь опять одна. Опять пустой дом по вечерам и разогретая в микроволновке сарделька на ужин. Господи, как не хочется! Так почему же нам непременно надо расстаться?..». Алена не находила ответа. Она лишь чувствовала, как ничто в ней не хочет быть с Павлом, сидеть с ним за одним столом, ложиться с ним в одну постель. Неразумное нежелание было столь же сильно, как и разумная боязнь одиночества. Противоречие между ratio и анти-ratio быстро утомило Алену, и она отказалась принимать какое-либо решение немедленно. Нельзя же, в самом деле, ни с того, ни с сего заявить любящему мужчине, что отношения исчерпали себя, и он должен идти на все четыре стороны. «А как тогда???» — недоумевал кто-то внутри. Алена никогда не была стороной, разрывающей отношения, и понятия не имела, «как тогда». Смутно догадывалась только, что все, как обычно, проходит гораздо менее страшно, чем поначалу кажется.
    Она приехала домой с больной головой. Павел, лежа на кровати, смотрел в потолок, полон задумчивости. Обычно он, сгорбившись, чахнул за компьютерной игрушкой про страшных монстров и героического героя в лабиринтах космического корабля. Так что Алене и подозревать неладное не пришлось — неладное было налицо. Но Алена отложила выяснения на потом, пообещав себе, что если сможет, то и вовсе ничего не станет выяснять. Она пошла готовить ужин и приготовила его: макароны из твердых сортов пшеницы (варить 10 минут), чесночные колбаски (бросить на сковородку, не размораживая, обжаривать с двух сторон в общей сложности 10 минут), блинчики с клубничным джемом (разморозка в микроволновке 4-5 минут, столько же — обжаривание на подсолнечном масле). Не ресторан при Гранд-отеле, но и не одинокая сарделька все-таки.
    За столом Павел жевал с тем же мечтательным выражением лица, с каким лежал на кровати. Алена сначала косилась на него, но потом отвлеклась на телевизор. Новости с американских бирж были неутешительные.
    — Я сегодня понял, — сказал Павел, — что я, как не крути, не моногамное существо.
    — А? — не отрываясь от телевизора, отозвалась Алена. — Да, я давно поняла, что для жизни вполне хватает одного партнера.
    — Нет, ты не поняла, — терпеливо и настойчиво сказал Павел. — Мне, наоборот, одной женщины недостаточно.
    Алена медленно прожевала и проглотила кусок колбаски.
    — Да? Вот как? И как же ты это понял? — невозмутимо спросила она, отрезая посеребренным столовым ножом еще кусочек.
    Павла тут же и понесло. Он рассказал о какой-то старинной, давно не виденной, знакомой, которая позвонила ему сегодня и попросила о встрече. И хотя Павел сразу же, в ответ на ее вопрос «как дела?», сказал, что полтора года женат гражданским браком, эта неугомонная женщина все равно желала его видеть. Что же делать, делать нечего, Павел покорился. А тем более, Алена все равно оставила его одного, прямо с субботнего утра убежала по зову ненаглядной Чученьки. Итак, они повстречались. И она сначала про погоду да про природу. Дескать, вот, докторскую защитила, вот, в Бостон зовут, но сперва хотелось бы отдохнуть, и она думает, что отдыхать лучше всего в предгорной Франции, вдали от парижского туристического кошмара, в тихом пансионате, со свежим молоком о утрам… Но вдруг прямо от альпийских лугов да ему в лоб и говорит: «Хочу — не могу! Два месяца назад приснился и с тех пор нет покоя. Лежу в солярии — о тебе грежу. На работу еду — о тебе думаю. С работы домой возвращаюсь и весь вечер — о тебе, о тебе!». Разреши, говорит, мои муки. Давай потрахаемся, что ли.
    Павел, конечно, как честный человек — в отказ. Но! нелегко ему это далось, ох, нелегко! Потому что старинная знакомая за годы разлуки похорошела не по-земному.
    — Как интересно, — сказала Алена, сохраняя невозмутимый вид. — Значит, ты хотел бы полигамии… А еще чего? Нет, в самом деле, давай поговорим об этом.
    Павел доверчиво, как ребенок, рассказал ей все:
    — Я хотел бы жить в Израиле и чтобы ты была еврейкой. И тут нет ничего невозможного! Хотя и очень просто не будет. Ты должна будешь убедить раввина в том, что быть еврейкой — твое желание, независимое от наших с тобой отношений. Потому что если ты придешь и скажешь: я хочу замуж за Павлика, — с тобой никто не станет разговаривать вообще…
    Пока он говорил, Алена смотрела на него. Когда он замолчал, она надолго задумалась. Павел не торопил ее, он понимал, что решение-то непростое.
    — Вот что, — с расстановкой заговорила Алена. — Еврейкой я, пожалуй, становиться не буду. Ты мне преподносишь на блюдечке свою полигамность, а я за это должна отрекаться от культуры, в которой выросла? Ну уж нет. В Израиль я тоже не хочу, там жара, террористы и вода дорогая. И получается, что нет у нас с тобой общих желаний. Я вижу отсюда только один исход. Я хочу, чтобы завтра же ты собрал свои вещи, желательно все, и съехал бы с квартиры.
    И Павел беспрекословно послушался ее: то ли потому, что почувствовал бесполезность любых возражений, то ли потому, что обалдел от неожиданности, то ли потому, что ему и самому хотелось уйти. Они больше не разговаривали.
    Павел сразу же позвонил какому-то приятелю, и тот согласился помочь с увозом вещей. Кое-как скоротали вечер, Алена в кухне с ноутбуком, Павел в комнате за компьютерными играми. Спать легли в единственную имеющуюся кровать, и Павел уснул быстро, Алена же, проворочавшись часа три, вернулась в кухню и очень продуктивно до утра поработала, закончила, наконец, работу, которую никак не могла кончить в предыдущие две недели. С утра она поспала пару часов, собралась и ушла — до прибытия приятеля-помощника.
    Она напилась кофе в любимом кафе, посидела в кино на дурацком мультфильме, пообедала в центре и вернулась домой, в изменившуюся квартиру, где остались раскрытыми дверки теперь полупустого шкафа, откуда исчезли бритва, крем и лосьон после бритья, где не было больше дисков с песнями на иврите, и куда не придет отныне смешной и трогательный полумужчина, полумальчик… А Алена-то искренне думала, что проживет с ним до конца жизни.
    Алене хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями, но она понимала, что в добропорядочном обществе сочувствия не найти. Любой скажет ей: ну и давно надо было выгнать его! Поэтому Алена решила тихо напиться в одиночестве и лечь спать. О приглашении Чучи она напрочь забыла.
    Чуча напомнила о себе, когда Алена уже выставила на стол коньяк, ликер, мартини и размышляла, с чего начать. По телевизору играли увертюру к «Риголетто». Алена убавила звук и взяла трубку.
    — О… черт… Я сегодня… Нет, правда, послушай… Черт… Ладно. Да! Ну, хорошо же!
    Осушив на дорожку стопку коньяка, Алена прихватила с собой бутылку и в препаршивейшем настроении вышла из дома.
   
    Полина крепко спала, когда зазвонил телефон. И когда назойливый звонок все-таки вытащил ее из уютного сна, она какое-то время не шевелилась, надеясь, что телефон успокоится, и она сможет заснуть опять. Но телефон не успокаивался. Полина, проклиная свою недогадливость (можно ведь было отключить телефон? Ведь можно было??), доползла до трубки.
    — Мммм? А… Да… Только я вообще-то сплю, я попозже… Что? Неееет, я так быстро не… Что? О господи, Чуча!.. (спустя три минуты беспрерывного монолога Чучи): Ой, ну ладно, ладно, уже надеваю штаны! У тебя хоть поесть-то будет чего?
    Через десять минут сонная, голодная и злая Полина отправилась принимать участие в необыкновенном девичнике.
   
    Итак, три дамы прибыли к дому Чучи в наихудшем расположении духа и встретились у подъезда. Каждая поведала о своей неудовлетворенности жизнью, а также о причине неудовлетворенности. Объединенные сочувствием друг к другу и испытывая одинаковое раздражение по отношению к Чуче, они поднялись в квартиру.
    Дверь, как им и обещали, оказалась незаперта. Дамы вступили в прихожую. Из ванной доносились шорохи, но голоса Чуча не подала. В комнате заметна была перестановка: чтобы освободить центр, диван задвинули в угол, наглухо запечатав им дверки платяного шкафа. По центру вокруг накрытого журнального столика расставлены были два мягких кресла и два жестких стула. На одном кресле лежал листок с именем Алены, двум другим гостьям надлежало ютиться на стульях. Покорившись, дамы заняли места и стали ожидать хозяйку, обмениваясь время от времени язвительными репликами.
    Ожидание затягивалось.
    — Я ужасно есть хочу, — пожаловалась Полина.
    — Не смей нарушать протокол, — ответила Алена.
    — Нарушай, нарушай! — разрешила Галя и сама потянулась к столу.
    И тогда — пабам! — в дверном проеме нарисовалась Чуча. Все три гостьи уставились на нее. А и было на что посмотреть. На голове — фонтаны Парижа и висячие сады Вавилона; лицо в макияже, гладкое, сияет, и на веках переливаются голубовато-розовые тени; по телу стекает коктейльным платьем сиреневый шелк.
    — Обалдеть, — сказала Алена.
    — Конец света, — сказала Галя.
    — Полный гламур, — сказала Полина.
    — Спокойно! — вскинула руку Чуча. — Разрешите всех вас приветствовать на официальном девичнике, посвященном моему скорому бракосочетанию!
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Гламур. Редкое слово. В том смысле, что его звучание по красоте и обаянию совпадает со значением. «Гламур» значит «очарование», и звучит прелестно, будто по темному небу сыпется звездная пыль. Гламур — это когда ты смотришь на что-то и чувствуешь, как непреодолимо завораживает оно тебя, даже против твоей воли. Гламур — это наваждение красоты, изящества, легкости, изысканности, аристократизма.
    Лев Толстой немало потрудился, чтобы вскрыть подлинную сущность светского общества, но он не смог, следуя правде жизни, полностью избыть его очарование, — гламур, который в полной мере присущ был российской аристократии XIX века, не позволил. Аристократы Толстого (многие из них) — глупенькие, завистливые, жадные, бездарные, развратные. Но это когда они по одиночке. Когда же они вместе, когда они «общество», появляется будто ореол, созданный манерами, речью, одеждами. Для них естественно держать спину прямой и ко всем обращаться на «вы». «Естественно» здесь ключевое слово: те, которые потом рухнули из князей в грязь, рождались не в рубашке, а в гламуре; их с детства старательно лакировали, используя лак старинного рецепта, вот и выходило, что по породе надлежало быть гламурным, как тигру — полосатым, а зайцу — с хвостом пуповкой.
    Но хотя гламур в обществе был, слова такого не было. Оно появилось, когда гламур исчез, а из грязи в князья вылезло сразу очень много народу.
    Предъявить новоявленным князьям было нечего, разве что умение ткать деньги, но это умение ценится в специфических кругах, а в обществе, тем более, что общество претендует на звание светского, надо блистать. А как блистать? Стали судорожно оглядываться в поисках примеров для подражания. Примеры как раз оказались на виду — белозубые, самодовольные и дорого одетые заокеанские картинки. К стоматологам князья уже к тому времени сходили, самодовольство приобрели, поэтому побежали за дорогой одеждой («Это чье? Версаче? Дорого? Очень дорого? Дайте три!»). Потом к одежде присовокупили аксессуары, фитнес, макияж, татуаж, бон-вояж… И главное, слово нашли, чтобы весь комплекс коротенько называть — гламур. Даже так — гламуууур. И очи с поволокой вытаращить, и лицо к собеседнику поближе, чтобы оценил, подлюка, почем макияж обошелся. С собеседниками гламурные люди вообще не церемонятся, потому что князь, который из грязи, он только наедине с собой может позволить себе полный гламур, а в обществе превращается в хамоватого пассажира, у которого одна задача — доказать, что только он имеет совершенно законное право ехать на этом трамвайчике. Гламурному человеку все время приходится быть настороже.
    Князья гламура агрессивны, потому что не любят думать о сути своих достижений. Они любят констатировать: «О, я такой молодец!». Но спросите их «а чего ты ценного сделал, что такой молодец?», и они беспокойно заколыхаются, словно потревоженные во время отдыха морские слоны. Они же понимают на самом деле, что написание детектива по мотивам всех ранее написанных детективов, или издание журнала, где «10 новых фактов о сексе», или кривляние перед телекамерой — все это, вместе и по отдельности, никакой другой ценности, кроме денежной, не имеет. И хотя денежная ценность для гламурного человека — ключевая (иначе на что же покупать себе непростые штаны), приобретя деньги, он начинает хотеть чего-то еще — признания за ним духовного лидерства, например. Это как силиконовые красотки: закачают в себя два ведра силикона, а потом сетуют, что за сиськами никто не хочет видеть их личность. Гламурному человеку тоже страшно обидно делается, когда кто-то отказывает ему в духовном лидерстве. Как? «Шанель» есть, деньги есть, тело красивое есть, известность имеется, а духовности — нет? Да есть же! Это только вы не видите!
    Но в основном публика простодушна и нетребовательна, позволяет ослеплять себя гламурным светом бездумной роскоши. «Сколько-сколько стоит его лимузин? — спрашивает любопытная публика и, ошарашенная суммой, делает вывод: — Это каким же матерым человечищем надо быть, чтобы на таком лимузине ездить!».
    И получается, что современный гламур — вопрос исключительно доходов. Одежки, жратва и все прочее только тогда гламурны, когда они дОроги. Ну, положим, какой-нибудь Гуччи и не может быть дешевым (хотя, собственно, почему? Работают у него за три копейки те же китайцы и шьют они из земных тканей, а не с Марса их доставляют). Но забавность в том, что гламурный человек не отличит брэндовой вещи от просто качественной. При этом до последнего будет стоять на своем, доказывать, что кофточка из Парижа, хотя бы хозяйка кофточки и призналась бы со всей откровенностью, что вещь на прошлой неделе сшита соседкой по лестничной клетке. Гламурный человек зачастую ни в чем не компетентен, без ценника беспомощен, как слепой котенок, а в спорах берет всегда глоткой.
    Без своих оберток он ничем не отличается от любого другого, не гламурного. Чтобы из вульгарной цветочницы сделать герцогиню, профессору Хиггинсу потребовалось полгода упорного труда. Потом она не смогла уже вернуться к прежнему обществу. Чтобы из любой девицы сделать по-современному гламурную особу, достаточно завернуть ее в дорогие тряпки и сводить к хорошему парикмахеру. И любая гламурная дива сойдет за свою на блошином рынке, только одень ее соответственно.
    Какой уж тут духовный аристократизм. Безусловно, кого-то чужие доходы завораживают, и для них нынешний гламур сохраняет свой первоначальный смысл — «непреодолимое очарование». Но вообще-то это скучно. Как фильм ужасов с тупым поеданием каждого встречного.
    Самое обидное, что в лучах прожекторов гламура бьются умные, талантливые люди. Вот, например, Чуча. Гламур идет ей, как корове седло. Не в том смысле, что ей не идет дорогая одежда. Одежда ей идет, да не доходит. Нет у Чучи дохода на гламурную одежонку, поэтому ей приходится делать вид, что надетое на ней — страшно дорогое, в разы дороже Юдашкина. То же самое и с занятием: приходится делать вид, что занята самым важным на свете делом. Человеку с ее корнями, с ее духовным прошлым на самом деле не все равно, чем зарабатывать деньги — в отличие от подлинного гламурщика. Но она сурово уверена, что пиар — занятие для гламурного человека и что она непременно должна быть гламурной, потому как это в духе времени. Будто каждому времени — свой гегемон. Было время коммунистов, было время хиппи, а теперь вот настали времена гламура. И не быть в духе будто бы недостойно живущего.
    Чуча изливает потоки яда на людей, с которыми вынуждена общаться (все членов местного гламура), но, излив яд, с восторгом говорит, как кто-то из них «сам себя сделал» (преуспел в биржевых спекуляциях, к примеру). Яд она льет свысока, восхищается, глядя снизу, и, словом, никогда не чувствует себя вровень с людьми гламура. Гламур ей чужой, и она гламуру чужая, и тем не менее она продолжает барахтаться в море блестящего серпантина этакой черной каракатицей, отказываясь признавать, что со стороны выглядит не только грустно, но и смешно. А ведь когда-то писала отличные стихи…
   
    Глава 7.
    Бабьи рассказки.
   
    Итак, Чуча выстроилась в дверях комнаты и под салют гостевых взглядов провозгласила:
    — Замуж я скоро выхожу, подруги!
    — Ну, это ты зря, — сказала Галя, не выдержав и половины паузы, которая показала бы, как гостьи изумлены новостью.
    — Нет, почему же, — возразила ей Алена. — Сходить замуж надо.
    — Смотря за кого, — сказала Полина и вызвала залп поддерживающих и развивающих тему реплик.
    — Да фиг ты угадаешь! — воскликнула Галя. — Я, например, выходила за приличного многообещающего парня, который десять лет охотно ходил на поводке, а тут как с цепи сорвался! Ну кто мог десять лет назад… да чего там десять лет — год хотя бы назад! Полгода! Кто мог бы подумать, что Левка всерьез затеет разводиться? Да он всю жизнь был буквоед, зануда, совесть эпохи! А тут — вишь! — ничего его больше не волнует! Дети, семья, работа — все готов коту под хвост. Ох, девки, страшная это штука замужество. Затянет, все соки высосет, хуже любой работы… — И Галя вдруг в момент осела, пригорюнилась.
    — Да-а, — вздохнула Алена, — замуж мы выходим за свои представления о мужике, а уж насколько он захочет соответствовать нашим представлениям — вопрос удачи. Я вот представляла себе заботливого и любящего, а получилось — хер на ножках, прихлебала и лизоблюд.
    — Ого! — сказала Полина, которая первый раз слышала от Алены столь сильные выражения в адрес человека. — Во всяком случае, на тебя замужество повлияло не худшим образом.
    — Эй-эй! Але! — крикнула Чуча из дверей. — Ничего, что я здесь стою и подслушиваю? Вообще-то это мой девичник, а вы что-то слишком резко взяли старт, к тому же не в ту совсем сторону!
    — Ах да! — спохватилась Полина. — Что же ты в дверях-то стоишь? Проходи, садись, рассказывай: кто жених, когда свадьба? Кстати, есть-то уже можно? Как там по протоколу?
    Чуча замечание про протокол пропустила мимо ушей. Она была почти в панике от того, что все с самого начала пошло не по сценарию. По сценарию все должны были разахаться и забросать ее вопросами типа «Да как же это?», «Да когда ты успела?», «Да что же ты скрыла?». В панике Чуча едва ли уловила точный смысл произнесенных фраз, но почуяла: вернуть беседу в нужное русло прямо сейчас непросто. Она решила, что нужна пауза, после которой все можно будет начать сначала, и сказала:
    — Давайте же выпивать и закусывать!
    — А, вот так положено по протоколу, — пробормотала Полина и ястребом напала на тост с помидоркой.
    Алена достала из сумки принесенный из дому коньяк. Галя жестом показала, что присоединится к ней. Полина отрицательно помотала головой. Чуча посмотрела с негодованием. Алена виновато развела перед Чучей руками и налила коньяк в свою рюмку и Галину. Чуча, все еще не снимая с себя негодующего вида, налила себе и Полине красного вина. Только Чуча раскрыла рот, намереваясь произнести тост, как Галя, не наблюдавшая за Чучей, а погруженная в свои невеселые думы, подняла бокал и сказала:
    — За твою удачу, Чуча! Чтоб тебе не попался такой же мудак, как нам с Аленкой!
    Чуча икнула от злости, но против произнесенного тоста не возразила. Стали выпивать.
    Полина, в отличие от Гали за Чучей наблюдавшая, вцепилась в бокал зубами, чтобы не рассмеяться. Пока она запивала смех вином, ей вспомнился эпизод пятнадцатилетней давности; эпизод, долго смешивший ее, даже и в хмурые дни.
   
    Знойной июньской ночью сидели на пороге колхозного Дома культуры три филолога. Они уже закончили обсуждать события своей фольклорной практики и молча смотрели в звездное небо. Они были не настолько близки, чтобы не чувствовать неловкости из-за затянувшейся паузы, и поэтому избегали смотреть друг на друга.
    Юноша поднялся, будто бы размять ноги, и стоял, переминаясь, думая, удалиться ли ему сейчас или остаться. В тот момент, когда одна из девушек встала, имея четкое намерение уйти, юноша тоже повернул к двери, и в проеме они с девушкой столкнулись. Со словами «А ты куда пошел?!» девушка взяла его за рукав и оттащила назад на крыльцо, где оставалась задумчиво глазеть на звезды другая девушка. Юноша решил, что, значит, так тому и быть, и опять сел рядом с тихой созерцательницей. А ее бойкая подруга ушла. Так Полина первый раз осталась с мужчиной наедине.
    Его звали Анатолий, и был он на почти пять лет старше Полины, которой скоро должно было исполнится восемнадцать. Он пришел на филологический факультет после армии, спокойно выдержал экзамены и все удивленные взгляды, легко сошелся с другими семью парнями, коих тоже каким-то чудом занесло на факультет невест, и принялся за учебу. Свои академические усилия Анатолий тщательно дозировал, а в чем не знал меры, так это в соблазнении своих сокурсниц. Он был высок и статен, лицо имел простоватое, но с удивительными большими глазами и совершенной кинематографической улыбкой. Кроме того, обладал полным арсеналом романтических отмычек, как то: долгие томные взгляды, открытые призывные улыбки, игра интонациями и словами, страстный напор, беспримерное упорство. Наивные первокурсницы так и падали в его объятия. Он же, просмотрев очередную главу, шел дальше, руководствуясь принципом «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». К оставленным девицам, впрочем, был добр, любезничал с ними, проходя мимо, а то и вовсе отпускал такие недвусмысленные комплименты, что бедняжка тут же начинала верить в возобновление романа. Таким образом, поддерживая в одних надежду, в других влечение, в третьих уверенность, что кроме филологии его ничто в действительности не интересует, а девки сами дуры, Анатоль успешно сохранял ровные отношения со всем факультетом.
    На Полину Анатолий во весь год не взглянул, а она лишь отметила про себя его улыбку и погрузилась в свои грезы. Его романы с сокурсницами проходили мимо нее, к концу учебного года она знала об Анатоле не больше, чем в сентябре.
    Но на фольклорной практике, куда обязательно отправляли студентов, закончивших первый курс, ситуация резко изменилась. Анатолий принялся вдруг гипнотизировать Полину взглядами, используя для этого главным образом неофициальную обстановку ежевечерних посиделок у костра на заднем дворе Дома культуры. Полина и вечер, и два, и три не обращала на это внимания. На четвертый она задумалась. На пятый — заинтересовалась. А на шестой приняла игру.
    К тому времени подружка Алина рассказала Полине все, что ей самой было известно об Анатоле, а известно ей было многое, даже и очень интимные подробности. Интимные подробности Полина брезгливо пропустила мимо ушей, а про все остальное решила: посмотрим, сможет ли он убежать от чар девицы из башни. Почему-то она была уверена, что интерес Анатоля к ней иного свойства, нежели его предыдущие увлеченности.
    И вот, на седьмой день, вместо того, чтобы отдыхать после трудного сбора частушек по селу, Полина вышла к костру, гордо вскинув голову, и на взгляд Анатоля ответила таким же долгим и еще более вызывающим взглядом. До ночи они глазели друг на друга и всех пересидели. Даже подружка Алина, пожелавшая было охранить Полину от злостного искусителя, сдалась.
    Оставшись наедине, долго молчали.
    — Ты часто влюблялась? — спросил, наконец, Анатолий.
    — Я довольно влюбчива, — призналась Полина, припомнив все свои школьные увлечения. — А ты многих любил?
    Анатоль позагибал пальцы на обеих руках и сказал потом:
    — Ни одной.
    Полина посмотрела на Анатоля с восхищением. «Надо же, какой остроумный!» — подумала она. И после паузы пошла в наступление:
    — В таких ночах, как сегодня, есть что-то мистическое, правда?
    Анатоль охотно согласился, прибавив:
    — Такие ночи удивительно к лицу девушкам с магнитными глазами. У тебя глаза героинь девятнадцатого века…
    Полина захлебнулась самодовольством. Она опустила свои замечательные глаза и затем медленно подняла их на Анатоля. Возможно, она ждала, что он прямо немедленно упадет в обморок, пораженный синдромом Стендаля. Но Анатоль в обморок не упал, и Полина, напустив на себя загадочно-высокомерный вид, продолжила тему мистики:
    — В такую ночь хорошо гулять на кладбище.
    Кладбище было в двух шагах от Дома культуры. Когда-то на месте Дома культуры стояла церковь.
    — А ты смогла бы пойти туда ночью одна?
    Полина даже оскорбилась таким вопросом. Год назад она прочла «Мастера и Маргариту» и полагала: уж кто-кто, а она сама без сомнения ведьма.
    — Пойти можно, — тоном опытной нечистой силы сказала Полина. — Но одной там нечего делать. — И уставилась на Анатоля.
    Анатоль поймал посыл, но не спешит отвечать. Полина думает, что он ничего не понимает и напряженно ждет. Наконец, Анатоль говорит нужные слова:
    — А со мной пойдешь?
    И Полина проворно отвечает:
    — Да.
    Снова пауза. Долгая, в минуту. У Анатоля вид задумчивый. Разве что в затылке не чешет.
    — О’кей, я понял, — медленно говорит он.
    «Ну что за тормоз??» — мысленно восклицает Полина, испытывая в то же время облегчение и гордость.
   
    Вот этот эпизод Полина долгое время не могла вспоминать без улыбки. Сначала смеялась над Анатолем, над его «я понял»; потом над своей самодовольной наивностью; потом по инерции над ситуацией в целом. При том, что описанное событие положило начало несчастному роману, после которого Полина несколько лет пребывала в депрессии, оно навсегда осталось в списке комических сюжетов.
    В этот же список Полина намеревалась занести и девичник Чучи.
    Галя чуть не залпом выпила стограммовую рюмку коньяка и не дождалась окончания паузы, намеченную Чучей для всех. Она продолжила о наболевшем:
    — И ведь что я за него уцепилась? У меня были прекрасные варианты. Игорек Чекмарев, в соседнем доме жил, до сих пор живет, ходил за мной с пятого класса, буквально глаз не сводил. Парень — золото. Работящий, ласковый. Ах, видите ли, недостаточно образован для меня, пэтэушник. Нашла себе образованного… Черт дернул меня переспать с ним. И ведь потом были варианты! Но вдолбила себе в голову, что кто первый, тот и муж… Что, спрашивается за ценность такая девственность? Чего мужики с ней носятся, как с писанной торбой? А они носятся, еще как! По телевизору все либералы, а до постели доходит — дремучие раскольники, вчера «Домострой» написали. Свобода, говорят, равенство, но баба должна быть моя от начала и до конца. И все они такие, все! И Левка, и Доктор, и даже Нелюбов — все!
    Чуча, поникшая от того, что снова у нее перехватили инициативу, при упоминании Нелюбова встрепенулась, но Галя зазора между фразами не делала, и даже если хотела Чуча вставить словечко, ничего бы у нее не вышло.
    — Вы думаете, почему Левка на мне женился? Да просто его потрясло до глубины души, что я девственница! О, подумал, когда еще найду девку, чтобы от начала до конца моя? Вот и женился.
    Чуча усмехнулась, но как-то невесело. «Значит, я бы тоже могла за Левушку выйти?» — подумалось ей. Пока думала, пропустила момент, когда было возможно вступить с речью: Галя прервалась на глоток минеральной воды. Но поскольку Чуча проворонила свое счастье, выступила Алена, которая нетерпеливо ерзала в своем кресле с того момента, как Галя вымолвила две своих первых фразы.
    — Да-да-да! — выкрикнула Алена. — За мной тоже в школе ухаживал мальчик — тихий такой, на Ивара Калниньша похож… внешне, я имею в виду… Но почему-то все над ним смеялись. Знаете, есть в каждом классе человек, которого непонятно почему назначают в козлы отпущения, им чаще других подкладывают кнопки на стул, придумывают дурацки прозвища и всячески третируют. Этот мой ухажер был из таких. Ну, и я посчитала, что зазорно иметь такого ухажера, вместе со всеми на него пальцем показывала… А это, между прочим, был почти единственный случай, когда за мной ухаживали!
    Галя пристально смотрела на Алену, пока та говорила, а потом спросила:
    — А кто у тебя был первым?
    Алена покраснела до ушей, но пересилила себя и ответила:
    — Первый у меня был по большой любви, вы никто его не знаете. Он был много старше меня, женатый… Вобщем, это был один университетский преподаватель. Но он давно уехал из города. — Видно было, что Алене неловко рассказывать, но она уперлась и решила рассказать. — У него волосы были такие — кудрявые-кудрявые, читал нам политэкономию. Он ужасно был остроумный, у него на лекциях всегда много смеялись, а еще к тому же он вел в нашей группы семинары. Я со второго занятия влюбилась. Наверно, очень заметно было. Все писала ему какие-то рефераты, ночами дополнительные вопросы сочиняла, чтобы лишний раз в диалог вступить, на кафедру к нему бегала по всякому поводу. А к летней сессии совсем ошалела и под каким-то дурацким предлогом поперлась к нему домой. Нет, я знала, что он женат и все такое, и спроси меня — зачем пошла? — не скажу. Такая тоска меня взяла, так захотелось увидеть его… Вобщем, пришла. А он мне с порога: «Аленушка, как замечательно, что вы пришли! Я только что получил замечательное известие — моя работа получила соросовский грант, — а поделиться не с кем, жена в командировке и все друзья сегодня заняты!». Давайте, говорит, с вами отметим это замечательное событие, тем более, что я и вас намерен привлечь к этой работе. Пили чай. Но я просто обалдела от такой близости к нему. А он, видимо, не в себе был от радости. И так это все само собой случилось… Мы еще полночи гуляли потом, разговаривали о перспективах российской экономики… — Алена покачала головой и умолкла.
    — А потом? — с интересом спросила Галя.
    Алена махнула рукой.
    — По крайней мере, первый раз у меня был по любви, — сказала она, натужно усмехнувшись.
   
    Первый раз Полины произошел тоже случайно, но совсем не по любви. По недоразумению. С возлюбленным Анатолем она держалась гордой недотрогой. Поцелуи при луне — это да, но не более того. А потому что ей более и не надо было: она захлебывалась от счастья, когда просто прислонялась к плечу Анатоля, а от поцелуев чуть не теряла сознание. Все придуман ные в предзасыпательных мечтаниях чувства клокотали в Полине и переливались через край. Анатоль, может быть, и понял это, и убоялся. А может быть, по какой-то другой причине он после четырех прогулок с Полиной по ночным сельским дорогам сел однажды вечером на крылечке обниматься с другой барышней. И остался ей верен аж до конца фольклорной практики.
    Полина, опрокинув на себя чашу обманутой любви, взяла тон роковой соблазнительницы и на всех мужчин стала смотреть с циничным прищуром. А поскольку мужчины, окружавшие ее, в большинстве своем были столь же неискушенными и наивными, как она сама, то они и поверили, будто Полина — жрица секса. Перешептывались между собой, строили предположения, доходя и до самых смелых. В какие-нибудь три недели Полина прослыла записной блядью. Ничего про то не зная, Полина кокетничала на все стороны, раздавая невербальные обещания разной степени тяжести и даже не подозревая о том, что раздает их, — никто ведь не требовал, чтобы она держала слово.
    Однажды в небольшой компании Полина легко согласилась на совместное сидение в ванной, и в числе четырех человек (три девицы и добрый молодец) действительно четверть часика посидела там. Вид голого мужчины — а она впервые видела голого мужчину не на картинке — не особенно поразил ее. Видимо, к тому времени морально она уже созрела для созерцания.
    Добрый молодец был знатный залетный хиппи с роскошными волосами до половины спины, весь обвешанный загадочными амулетами, о назначении которых с таинственным видом отмалчивался. Он был так демонически прекрасен в своей нерассказанности, что все дамы робко от него балдели. Не смея навязываться, они лишь тихо ждали, когда он сделает выбор.
    Он выбрал Полину. Под предлогом массажного обряда он увел ее в комнату с кроватью. Сначала, действительно, сделал массаж — внешний. Но когда от внешнего он захотел приступить к внутреннему, Полина заробела и призналась, что она в первый раз. Знатный хиппи очень удивился, забыл все постулаты свободной любви и отступил. Всю ночь они проговорили о назначении человеческой жизни. Расстались утром очень довольные собой: он хвалил себя за выдержанность, Полина себя — за интеллект. Две прочие девицы, промаявшиеся до рассвета на кухне, разнесли на следующий день весть, что Полина соблазнила заезжего гуру.
    Полина же после этого случая совсем обнаглела, флиртовала напропалую, провоцировала, как могла. Потому что ей страшно нравилось мужское волнение, возбудить которое, как оказалось, она могла одним движением бедра. Ну, двумя. Ей казалось, что у нее есть и власть, и безопасность — точь-в-точь как у принцессы из башни. Проверяя власть и безопасность на прочность, она еще несколько раз доходила до крайности, балансировала на грани кровати. Там она каждый раз поднимала чистые глаза, говорила «А я в первый раз» и уходила не обогащенная новым опытом. Пока однажды не нарвалась на такого же девственника, который, однако, в отличие от Полины стремился скорее избавиться от своей девственности. Он, кроме того, уверен был, что Полина спит с каждым, с кем остается наедине. В общении с женщинами был неопытен, так что не понимал, в чем красота жеста, когда девственнице позволяется оставаться девственницей. А и правда, в чем?
    В тот день Полина пребывала в состоянии обостренной тоски. В компании, куда ее занесло, тоже было не особенно весело, Полина вяло флиртовала с малознакомым хиппующим неофитом. Ей категорически не хотелось возвращаться к родственникам, у которых она приживала первые два года своей студенческой жизни, и по этой причине на предложение неофита прогуляться она согласилась. Во время прогулки, оставив ужимки, искренне пожаловалась ему, что совсем не хочется ночевать сегодня дома. Неофит на секунду задумался, на его лице промелькнуло выражение легкого удивления. Сразу затем он предложил поехать к нему в общежитие, сосед по комнате как раз уехал на выходные. Полина согласилась.
    В беспорядке общажной комнаты неофит набросился на Полину с первобытной жадностью. Она поиграла до известного ей предела, а потом включила отработанный взгляд и невинно сообщила, что в первый раз.
    — Ну и что? — сказал неофит, не очень вникая в смысл слов. — Все когда-нибудь бывает в первый раз.
    Полина уже растеряно промямлила, что, может, и не надо, на что неофит обиделся, вознегодовал даже, решил, что местная Нинон де Ланкло издевается над ним. «А ведь он в своем праве, — подумалось Полине вдруг. — Разве я не дала ему всех возможных авансов? Даже как-то глупо идти теперь на попятный…».
    — Водка есть? — спросила она.
    Водка нашлась.
    Полина выпила полстакана и ее немедленно стошнило. Но и эта жалкая сцена не притупила неофитского рвения.
    Полина убежала, как только он заснул, просидела до утра на железнодорожном вокзале, который располагался неподалеку от общежития, а с первым же трамваем поехала к подружке Алине: у Алины родители рано уходили на работу.
    Неофита она потом не раз встречала в тусовках, но всякий раз делала вид, что очень смутно припоминает, кто он такой. Неофит тоже не искал с нею встреч. Кроме как Алине, Полина больше никому и никогда не рассказывала про свой первый раз, и минуты, когда она вспоминала о нем, были неприятны, как чирей возле носа — и некрасиво, и саднит, если задеваешь.
   
    — Первый раз всегда бывает по глупости, — сказала Галя.
    — У меня был по любви, — возразила Алена.
    Галя энергично запротестовала:
    — Ни-ни-ни! Это все ерунда! Нет никакой любви. Есть долг, секс и различные их вариации — все! В юности все мерещатся какие-то голубые горизонты, к которым гребут изо всех сил. Готовятся к небывалым свершениям. Ну, кто из наших не был уверен в величии своей судьбы? Любовь — из той же серии, из серии детских сказок про Деда Мороза. Это проходит с возрастом. Кто-нибудь из вас верит сейчас в Деда Мороза?
    Полина задумчиво смотрела на свои колени. Алена, поджав губы, отвернулась к окну. Галя потянулась к коньячной бутылке. Чуча медленно разрывала листок за листком сценарий девичника.
    — Я верю в Деда Мороза, — сказала Полина. — Горизонт — линия хоть и воображаемая, но тем не менее отчетливо видимая. Если любовь, как горизонт, недостижима, она все равно существует, и ее функция такая же, как у горизонта — ориентационная, она нужна, по крайней мере для того, чтобы люди знали, к чему стремиться.
    — Никто не видит горизонт волнистым или штрих-пунктирным, — вступила в разговор Чуча, навсегда отрешившаяся от своего сценария. — А вот о любви нет двух одинаковых суждений. Можно ли говорить о реальности явления, которому за десять тысяч лет не смогли придумать четкого определения?
    Алена с комическим удивлением на лице уставилась на нее.
    — Чуча! Ты отрицаешь существование любви накануне свадьбы?
    — Я вас умоляю! Мне же не пятнадцать лет, чтобы выходить замуж по любви или по залету. Что такое эта ваша любовь — искусство, наука, психологический феномен?
    — Любовь — это чувство, — сказала Алена.
    — Ну, пусть чувство. Но ЧТО это за чувство? Что является его основой? Почему для одних «жалеет значит любит», а для других «бьет значит любит»?
    — Почему одни боятся пауков, а другие мышей? — вставила Полина.
    — Минуточку! Пауков и мышей боятся ОДИНАКОВО. В целом одинаково. Когда кто-то говорит «Я боюсь того-то» всем ясно, что он испытывает. А когда говорят «Я люблю того-то» — никому ничего не ясно. Что значит «люблю»? Хочу все время смотреть на него, не отрываясь? Или не прочь заниматься с ним сексом время от времени? Или просто чувствую удовлетворение от того, что этот человек существует где-то на свете? Фразы «Я боюсь пауков» и «Я боюсь Иван Иваныча» близки по смыслу, между фразами «Я люблю собак» и «Я люблю этого мужчину» лежит бездна… равно как и между фразами «Я люблю ЭТОГО мужчину» и «Я люблю Иван Иваныча». Вы понимаете эту разницу?
    — Мы понимаем эту разницу, но… — начала Полина. Чуча жестом дала понять, что вопрос был риторическим, и продолжила сама:
    — У понятия «любовь» нет единого смысла. Но это бы еще полбеды: даже каждый из его смыслов субъективен, то есть имеет неисчислимое количество смыслов. При таком раскладе я могу заявить, что понятие «любовь» вообще не имеет смысла и, стало быть, для мыслящего человека не существует.
    — Правильно, — удовлетворенно кивнула Галя. — Давайте выпьем.
    — Да куда, к черту, правильно! — воскликнула Алена, не первый раз за вечер удивляя подруг несвойственным ей прежде выражением. — То, что среди мужиков попадаются конченные мудаки, еще не означает, что нет любви на свете!
    — Что-нибудь, кроме голых эмоций, можете предъявить? — холодно поинтересовалась Чуча.
    — О, конечно, могу, — в том же тоне ответила Алена. — Реальная история моих дедушки и бабушки, проживших в полной гармонии сорок восемь лет.
    — Это ты из чего заключила, что в полной гармонии?
    — Причин много. Например, в их доме я никогда не слышала грубого слова, хоть дед тридцать лет проработал шофером-дальнобойщиком и слов знал в избытке. Бабушка тоже, кстати, пансионов не кончала, работала на складе обувной фабрики. Я давно поняла: если человек ругается, значит, в нем нет внутреннего равновесия, его изнутри ест беспокой и неуверенность. Надо очень быть уверенным в том, что любим, и самому крепко любить, чтобы спокойно принимать всякие неприятности, от самых мелких до катастрофических.
    — Сомнительное какое-то заявление, — пожала плечами Чуча. — Внутреннее равновесие обеспечивается крепкой нервной системой и уверенностью в своих действиях. Не понимаю, при чем здесь любовь.
    — Если рассматривать факт сдержанности в комплексе с другими фактами, то очень даже при чем. Надо было видеть, как они обращались друг с другом — как-будто вчера поженились. Однажды мы гуляли в парке, где росли яблони. И проходя мимо одного дерева, бабушка приметила одно особенно красивое яблоко и сказала об этом — так, вскользь, что-то вроде «Посмотрите, какое красивое яблоко, жалко, висит высоко!». Сказала и дальше пошла. А дед под каким-то предлогом отлучился и добыл это яблоко. Догоняет нас и говорит: «Смотрите, что у меня есть!» — и подает бабушке яблоко, в самом деле, красивое, ровное, словно кистью раскрашенное… «Чур, — говорит, — есть пополам!». Бабушка яблоко взяла, хлопнула деда по лбу развернутой ладонью и смеется: «Дурень ты старый, чем же мне есть его?». А дед сделал такое сконфуженное лицо… Я помню, мне ужасно весело было смотреть на них. Им тогда лет по шестьдесят было.
    — Здоров, видимо, был твой дед по деревьям лазать, — заметила Чуча.
    — Он вообще был очень здоров, — сухо отозвалась Алена.
    — Ну, не злись, — сказала Чуча, смягчив тон. — Есть такие благословенные характеры, которым солнце светит — и ладно, и хорошо. Они и в концлагере будут жизни радоваться. Мои дед с бабкой прожили, как кошка с собакой. Однако ж после смерти деда бабка не протянула и месяца, хотя особых проблем со здоровьем у нее не было. Думаешь, она от любви умерла? Скажешь, что за видимой грубостью скрывалась чистая преданность? А по мне, так она собственным ядом захлебнулась, поскольку после смерти деда не на кого стало выливать его… Нет, примеры из жизни не могут доказывать существование любви. Так же несостоятельны, как книжные истории. Книжные истории — проекция авторских представлений о предмете. Примеры из жизни, заметьте, из чужой жизни, — это объяснение чужих движений по собственному домыслию. Откуда нам знать, что оно соответствует истине?
    — Что же, по-твоему, может служить доказательством? — раздраженно спросила Алена.
    Чуча развела руками.
    — Личный опыт, моя дорогая, только личный опыт. Есть у тебя личная история про любовь такую, чтоб на века? Нет? То-то. Настоящая любовь — как привидение: все о ней говорят, никто не видел. Сказано в семнадцатом веке господином де Ларошфуко. Может быть, хватит уже морочить себе голову?
    — Нет уж, я буду морочить себе голову! — воскликнула Алена, совсем покрасневшая от досады.
    — Ну, это как угодно, — ответила Чуча с хладнокровием человека, выигравшего партию и в душе очень довольного раздражением проигравшего. — Мы не только наступаем на грабли, мы их с собой носим, чтобы наступать, когда приспичит.
    — Понятие о любви — не грабли, а скорее отвес, — вступила Полина. — Отвес, с помощью которого можно определить, прямая ли стена.
    — Ох, господи! — страдальчески вскрикнула Галя. — Может, хватит теорий? Ну ей-богу, Левушка задрал теориями своими по всякому поводу, а тут ты еще… Есть любовь, нету — да какая вообще разница? Что с понятиями, что без — как было повальное блядство, так и осталось. А вам лишь бы языками поработать.
    Полина умолкла. «А и правда, — подумала она, — имея все необходимые представления, живем все равно как попало… Но по крайней мере, мне за мое блядство всегда было стыдно».
   
    Опыт в привокзальном общежитии не стал тем предостерегающим ударом по шаловливой попке, каким мог бы стать. Напротив, он как-будто подстегнул Полину пуститься во все тяжкие. Теперь почти каждый случай пустого кокетства заканчивался более-менее скорым сексом. Если бы Полина была художницей и рисовала бы каждого, кто достигал с ней оргазма, получилась бы целая галерея. Не Национальная Лондонская, конечно, но вполне внушительная для провинциального города средних размеров. Но Полина не умела рисовать, да и память на лица у нее была, по правде сказать, отвратительная, так что она и узнала бы далеко не каждого, кто с ней был. Хотя некоторых она помнила очень даже хорошо.
    …В заповедном лесу в ту ночь было шумно. Вальпургиева ночь совпала с Пасхой и традиционной вылазкой из города, первой после зимы. Сияли звезды, плескалась река, не кончалась водка. Юные хмельные красавицы устремились к воде и, в миг разоблачившись, перед тем, как попрыгать с невысокого обрывчика, стали красоваться на берегу под звездным светом. Они принимали картинные позы, а кавалеры на них радовались. Рослая худая девица с визгом бросилась в реку, и остальные, кроме одной, бросились за ней. Оставшаяся — Полина — прикрывая грудь рукой так же изящно, как это делает Мария Магдалена на полотне Тициана, продолжала любоваться звездами, потому что (она знала это наверное) парень с неймом Цыган смотрел на нее. Парень был тощий и маленький, но голова его была головой натурщика Микеланджело: крупные ровные черты, прямой нос, большие чуть выпуклые глаза, твердый подбородок, резко очерченные скулы, большой рот с идеальными, не узкими и не чересчур пухлыми, губами, и все это в обрамлении упругих блестящих черных кудрей. Эта голова поразила Полину, и она приложила известные старания, чтобы заинтересовать ее владельца. Теперь она наслаждалась мужским вниманием — ради того все и затевалось. Цыган эту игру понимал даже слишком хорошо. Позволив Полине немного покуражиться, он поднялся с травы, подошел к Полине, взял ее за руку и отвел в кусты неподалеку…
    …Вечеринка в общежитии клонилась к завершению. Уже кто-то спал прямо на полу, раскинув руки и похрапывая, кто-то сумел уйти, кто-то тихонько перебирал струны гитары, глядя невидящим взглядом в стену перед собой. Трое или четверо, устроившись на угловой кровати, вели негромкую беседу о русской литературе. Полина говорила о русской литературе с удовольствием. Один из присутствовавших вдруг предложил подняться к нему в комнату, выпить чаю. Полина согласилась, предвкушая новое интеллектуальное удовольствие: пригласивший ее слыл человеком эрудированным и незаурядным, что с лихвой подтверждалось его молчаливостью и ироничным взглядом. Был он, кроме того, хорош собой. Несколько знакомых Полины сохли по нему вполне серьезно. Звали его все по фамилии — Брагин.
    Поднялись в комнату, и Брагин, открыв дверь, пропустил Полину вперед. Она прошла до окна, остановилась рядом со столом, заваленным бумагами. Брагин не медля прошел за ней, обнял и легонько поцеловал в шею. «А как же чай?» — искренне удивилась про себя Полина. Удивилась — но тут же посмеялась своей наивности и, разумеется, не стала отказывать Брагину: если уж хотела отказать, надо было это делать до прихода в его комнату, а теперь уж, как говорится, поздняк метаться…
    …Медленно уходил хмельной сон. Полина решила перевернуть туловище на другой бок, не тревожа голову. Ворочаясь, она почувствовала стесненность в груди и, пошарив там, обнаружила бюстгальтер: бретельки были спущены, но окружность не расстегнута, и лифчик впивался в кожу под грудями. Кряхтя, путаясь в бретельках и стараясь не шевелить головой, Полина попыталась освободиться от ненужного атрибута. Что-то зашевелилось справа от нее. Полина испуганно притихла и осторожно повернула голову. Все, что она увидела, — коротко стриженый мужской затылок. Но и это уже давало пищу для размышлений. «Черт, опять вчера строила из себя Клеопатру,» — во-первых подумала Полина. «Кто ж это такой стриженый?» — подумала она во-вторых. Стала припоминать бывших вчера гостей. Варяг был, Левушка, Алена… и кто-то еще. Она так и не смогла вспомнить, что затащила к себе в постель парня, с которым пришла Алена. Алена накануне познакомилась с ним в автобусе, и поскольку он захотел увидеть ее на следующий день, возлагала на него большие надежды. Но зачем-то взяла его с собой в гости к Полине. Полина пребывала в состоянии обостренной тоски, быстро напилась, поводила указательным пальцем по сторонам и уткнула его в незнакомца: ты сегодня останешься у меня! Алена не стала спорить. Незнакомец — тем более. Он вчера только приехал на несколько дней в увольнение из армии и никак не ожидал, что уже на следующий день ему будет из чего выбирать. Примеряемый Полиной образ амазонки очень ему понравился, по крайней мере, больше, чем скромное молчание автобусной знакомой.
    Все это Полина узнала позже от Левушки, на которого что-то напало морализаторство и который поэтому напустился на Полину за ее антиобщественное поведение. Полина сперва пригорюнилась, но потом ощерилась злобно, указала Левушке, что он сам дурак, и в тот же вечер поехала пожаловалась на Левушку сначала одному юному поэту, а потом Нелюбову. Понятно, переспала с обоими.
    Имени армейского незнакомца Полина так и не узнала: у него спрашивать не стала, разбудила да выставила под благовидным предлогом; с Аленой про него разговор никогда не зашел, а Левушка и сам не знал…
    За каждый такой случай Полине в самом деле было стыдно — но недолго. Долго стыдиться она себе не позволяла, потому что от этого становилось на душе отчетливо паршиво. А если тряхнуть головой, сказать себе: ну опять, ну и ладно, — то чернота изнутри подтачивает, но не так явно, потихоньку, вроде как легкая тошнота, которую можно игнорировать, по крайней мере, до поры до времени.
   
    — Но если ты выходишь замуж не по любви, — не унималась Алена, — значит, по расчету?
    Чуча лишь весело оскалилась в ответ.
    — Господи! Конечно, по расчету! — воскликнула Галя. — Никто и не выходит замуж по другому. Самая распоследняя дурочка, вся в любовных соплях, — и та идет замуж по расчету. Она рассчитывает, что муж будет соответствовать ее представлениям о правильном мужике.
    — Это, по-твоему, расчет? — сквозь зубы сказала Алена.
    — А по-твоему нет? Да он всегда у всех одинаковый, расчет этот! Никто не идет замуж с идеей: а вот я сейчас принесу всю себя в жертву и ничегошеньки в замен не возьму. Все, наоборот, думают: этот вот мужик сможет мне добыть. Ну, еще что он в трудное время сдюжит, что о детях позаботится, что выпивать будет нечасто… ну и там еще всего по мелочам. Но главное — добыть. Это точно у всех.
    — Че-пу-ха! Когда я сходилась с Павлом, у меня не было никакого расчета!
    Галя состроила иронично-жалостливую рожицу.
    — Ты меня извини, но у тебя с Павлом был один голый расчет и ничего больше.
    — Что-о??
    — Да-да-да. Он на тебе паразитничал, а ты держала его при себе карманным мужчинкой.
    — Ну знаешь!
    — В этом нет ничего зазорного. Всякой бабе мужик нужен, и совсем это не стыдно хотеть иметь при себе мужика, и каждая устраивается на каких может условиях… Вон Чуча замуж идет, а помните, как хорохорилась, кричала, что нипочем и ни за что?
    Алена обрадовалась тому, что разговор перевернулся на Чучу.
    — Ну-ка расскажи нам, Чученька, о своих расчетах, — сладко пропела она.
    — Вот еще! — фыркнула Чуча.
    — Ой, Чуча, рассказывай, — сказала Полина, — а то мы сейчас начнем строить предположения.
    — Я ваших предположений не боюсь.
    — Что, самые смелые предположения не догонят истины? — спросила Алена.
    Чуча пожала плечами.
    — Расчет первый: Чуча хочет свадебное платье, — провозгласила Алена.
    — Расчет второй: Чуча хочет внеплановый отпуск, — подхватила Полина.
    — А жених-то состоятельный? Хватит ему на платье да на отпуск? — выступила Галя, не позволив подругам хоть немного оторваться от реальности.
    — Почему непременно жених должен платить? — вступилась Алена. — У Чучи свои найдутся.
    Но Галя была категорична:
    — О, нет! Это не ее сценарий. Правда, Чуча? Нам такой жених не нужен!
    — Давай, Чуча, ты нам расскажешь, какой у тебя жених, а мы тогда уже придумаем, какие у тебя расчеты, — предложила Полина.
    — Давайте сыграем в «холодно-горячо»! — сказала Алена.
    — Нет-нет, эта игра как-то по-другому называется, — возразила Галя. — Ассоциации, кажется.
    — Нет, ты путаешь. В ассоциации играют про знакомых людей, — сказала Алена.
    — А кто сказал, что жених незнаком нам? — ляпнула Полина. Совершенно просто так ляпнула.
    — Так мы его знаем?! — мгновенно среагировала Галя.
    — Ничего себе! Тогда давайте скорее отгадывать! — воскликнула Алена. — Чуча! С каким животным он у тебя ассоциируется?
    Чуча могла бы радоваться на судьбу: дело само собой вернулось к ее изначальной сценарной идее про отгадывание жениха. Но Чуча, напротив, испытывала досаду и даже некоторый страх. На минутку ей подумалось, что впечатление, произведенное на подруг отгаданным именем, может быть вовсе не таким, как она изначально рассчитывала. Но отпереться и сказать, что жених никому из тусовки неизвестен, она не посмела.
    — Я предлагаю сделать по-другому, — медленно сказала Чуча. — Чтобы вы сейчас не расстреляли меня своими вопросами, давайте лучше устроим конкурс рассказа. Каждая расскажет о лучшем мужчине в своей жизни. И я, разумеется, расскажу о своем — за которого собираюсь замуж. Кого сможем — отгадаем. Не отгадаем — ну, значит, не отгадаем. Но так будет по-честному. А то что же я одна буду тут отдуваться.
    — Вообще-то это твой девичник, ты и должна отдуваться, — сказала Алена.
    — Мой девичник — мои правила, — возразила Чуча.
    — То есть если мы не угадаем имя по твоему рассказу, жениха мы узнаем только на свадьбе? — спросила Полина.
    — По крайней мере, не сегодня, — ответила Чуча.
    — О, интрига! — сказала Галя. — Мне нравится. Но если мой лучший никому здесь, кроме меня, не знаком?
    — Тогда мы просто насладимся историей, — сказала Чуча.
    Все задумались.
    Полина размышляла главным образом о том чудесном факте, что Чуча, оказывается, собирается замуж за кого-то из общих знакомых. Правда, среди общих знакомых набралось бы десятка два напрочь забытых всеми имен. Мало ли кого Чуча встретила после десяти лет разлуки… Что касается лучшего в жизни Полины мужчины, — она не собиралась всерьез обсуждать эту тему. Хотя бы потому, что понятия не имела, а был ли лучший.
   
    Увлечения у Полины случались. Время от времени. Большей частью это были увлечения из серии ее детских предзасыпательных мечтаний: какой-нибудь постельный кабальеро впечатлит ее чем-нибудь, нежностью особой или пылкостью, и она потом недельку о нем мечтает. Но ничего вполовину такого же сильного, как чувство к Анатолию, долго не приходило.
    Память об Анатоле жгла Полину три года. Хоть после первой сессии она и приходила на факультет не чаще четырех раз в месяц, совсем избежать встреч с властителем дум было невозможно, а каждая встреча обдавала Полину, как из ушата, свеженькой порцией тоски, желания и оскорбленного самолюбия. И неизвестно, как долго бы это продолжалось еще, но в начале третьего курса Анатолий вдруг бросил учебу и совсем исчез из поля зрения, даже слухов об нем не доносилось. Еще год Полина протосковала по инерции. А под осень Анатолий появился снова — пришел восстанавливаться на факультете. Он похудел, в волосах появились седые пряди, а в глазах — выражение смирения. Скоро стали говорить, что год он провел где-то в напряженных духовных поисках. Может, и так, Полина не стала спрашивать его об этом. В первую после разлуки их встречу, пока Полина удивленно взирала, Анатолий, по давней своей традиции, стал щедро отпускать ей комплименты. Сначала Полина поняла, что ее не трогают комплименты, более того, они кажутся ей приземленными и неизобретательными. Потом она осознала, что нет дрожи в коленях, — а раньше всегда была при встречах с Анатолем. И наконец, ей пришлось признать, что лучистость его взгляда и ослепительность улыбки были когда-то кем-то сильно преувеличены. Она отошла от Анатолия страшно сконфуженная: ей никак было не постичь, почему он произвел на нее такое сильное впечатление три года назад. Анатолий же — то ли почувствовал Полинино небрежение и захотел утвердиться в прежнем статусе, то ли действительно нахлынули на него какие-то чувства, — только он крепко взялся за осаду. Полина его не щадила. Смеялась над ним, когда он был смешон, жалела свысока, когда был жалок, указывала на ошибки, когда ошибался. Если же он не допускал промахов, все равно держала на лице выражение немного брезгливой холодности. Ни до, ни после ни с одним мужчиной она не вела себя так. Она переспала с Анатолием походя и равнодушно, чем глубоко оскорбила его; он потом неделю не подходил к Полине. Убедившись, что ни одна жилка в ее организме не вибрирует от присутствия Анатолия, Полина наконец прямо пожелала, чтобы он пошел к чертовой матери. Он пошел со вздохом. А Полина расправила плечи и победительно огляделась кругом.
    Победительные настроения, впрочем, недолго владели ею. Скоро вернулась привычная тоска; если раньше Полина объясняла ее несчастной любовью, то теперь нашлось новое объяснение — отсутствие любви. Полина изнывала и чаще, чем прежде, влюблялась в своих постельных кабальеро, которые почти всегда были персонажами одноразовыми, растворялись в дневном свете, как вампиры. Тем самым они делали недельные влюбленности Полины отдаленно похожими на ее былое чувство к Анатолю, и Полина практически постоянно пребывала в состоянии, приближенном к несчастной любви. Так прошло еще около года.
    А потом появился Доктор Глеб. К моменту их первой встречи Полина начала смутно подозревать, что делает что-то не так: время идет, а ей отчего-то все хуже и хуже; не лечит время. Или не успевает залечивать. «Наверное, — подумала Полина, — надо изменить мое поведение с мужчинами. Наверное, надо вернуться к истокам — строгости и воздержанию». Появление Доктора Глеба утвердило ее в этом намерении: при том, что был он далеко не монах, в женщинах легкомыслия не одобрял. Он не отрицал своей принадлежности к распространенному типу мужчин: они проституток не осуждают и временами пользуются их услугами, но никогда на них не женятся. Поскольку Доктор Глеб понравился Полине сразу и очень, она и обратилась вдруг в благовоспитанную строгую девицу, у которой не бывает поцелуя без любви. В этом образе она пережила два или три десятка призывных взглядов, не откликаясь на них. Но Глеб не спешил упасть к ее непорочным ногам, а занимался своими делами: обольщался Чучей, разочаровывался в Чуче, встречался с Аленой, расставался с Аленой, пьянствовал с однокашниками, рьяно учился, ходил в филармонию, ездил в горы с альпинистами — у него была жизнь, насыщенная интересными и разнообразными занятиями. Видя такое дело, Полина мало-помалу разлилась в прежние свои берега. Если бы Глеб догадался завязать отношения с Полиной в самом начале их знакомства, он получил бы тихую, участливую, верную подругу. Но он пришел, когда Полина вообразила себя Таис Афинской. Так что ему еще повезло, что из их отношений получилась всего лишь индийская драма, а не греческая трагедия — все-таки Полина не была Таис Афинской.
    У Полины об этих временах сохранилось два воспоминания. Запомнилось ей яркое апрельское солнце, бравурные ритмы латиноамериканских мелодий, удовольствие от тепла и взглядов прохожих, когда проходила она по улице в день после свидания с Глебом. Она наслаждалась ощущениями от прошедшего и упивалась фантазиями о будущем. Виделось ей, как в следующий раз будет она раскована, как скажет ему повелительно: «Иди сюда, мой Нарцисс»; как он сядет на кровати, прислонившись спиной к стене, а она упадет затылком ему на колени и будет смотреть на его красивые широкие плечи и сильные руки; как непринужденно будет она смеяться в его объятиях; как уверена будет в себе и в нем. Рисуя себе следующее свидание, Полина напрочь отметала всякую рефлексию. Рефлексии не было места в солнечной картине про любовную аркадию. Там царила гармония эротики и порнографии, бесстыдство было наивностью, мысли думались только самые простые и обязательно про что-нибудь приятное («Какая Полина замечательная девица») или высокое («Божья коровка на зеленой травинке — это прекрасно!»). А главное, мужчина на этой картине пребывает в непрерывном восхищении от женщины, которую он по невероятному счастливому случаю может называть своей.
    Другое воспоминание Полины — ожидание, окрашенное всеми цветами тоски, от серой скуки до артериально алого отчаяния. Ожидание начиналось на второй день после свидания с мыслей о том, что на этот раз, кажется, слава Богу, не будет никакого ожидания: ведь уже прошла половина дня, а оно не началось. «Посмотрим теперь, сколько времени ты будешь выдерживать характер, пока я стану спокойно заниматься своими делами!» — злорадно думала Полина. Спокойная жизнь продолжалась два или три часа, после чего незваная приходила надежда: а вот он возьмет и придет сегодня, именно потому что я его не жду. Надежда жила, угасая, до позднего вечера, и потом полночи агонизировала. Весь следующий день Полина пребывала в злобном настроении. «Приходить надо, когда тебя ждут, а теперь только попробуй появись!» — час за часом думала она одну и ту же мысль. К вечеру так уставала от собственной злости, что и не замечала, как начинала думать «Господи, хоть бы сегодня он пришел!». Самым тяжелым обычно бывал третий день. Полина ни на минуту не могла отвлечься от своего ожидания, весь смысл мирового бытия сосредотачивался для нее в приходе Глеба. «Пусть он придет!» — умоляла она все небесное воинство. «Он опять не любит меня, — плакала она. — Ну, пусть я дура, стерва и истеричка, но любить-то меня все равно надо!». «Почему никто не сказал мне, что надо сторониться мужчин?! — вопила она, пытаясь перекричать дребезжащий звонок ожидания. — Я не хочу, не хочу, не хочу так больше!». И на следующий день она делала то, чего никогда не делала Таис Афинская, — она разыскивала своего любовника, чтобы навязаться ему.
   
    Пока судили да рядили, кому первому рассказывать историю о лучшем мужчине, закончился коньяк. Алена уныло повертела в руках пустую бутылку и вздохнула:
    — Вот с моим лучшим мужиком было совершенно точно так же: он испаряется, едва я начинаю входить во вкус…
    — Ну, рассказывай, что ли, — сказала Галя. — А потом я.
    — Чуча, а водки у тебя нет? — спросила Алена, все еще не расставаясь с коньячной бутылкой.
    Чуча молча сходила на кухню: в глубине души она все-таки знала, что вином не обойдется, и схоронила две бутылки водки в морозильнике. Кроме того, думала она, вдруг Нелюбов возьмет да и заглянет вечерком оживить бабье царство. Не вином же его поить.
    — Лучший мужчина в моей жизни — подонок, — начала Алена, выпив стопку.
    — О! И у меня тоже! — воскликнула Галя и стукнула своей рюмкой об стол.
    — Распространенное явление, — прокомментировала Чуча.
    — Да, — кивнула Алена. — Эта сволочь всех вокруг использует, но такой, гад, обаятельный, что не захочешь, а последнее отдашь. То, что он лучший, я не сразу поняла. Все началось с того, что он занял у меня денег и смылся. И месяца четыре не показывался. А потом объявился, как ни в чем ни бывало. Я ему говорю: “Ты же скотина», — говорю. Смеется. “Что ты, — говорит, — Леночка, из-за ерунды кровь себе портишь, давай лучше ужинать». Хорош, правда? Ну, поужинали. Телевизор посмотрели. Ночь на дворе. Намекаю ему: пора тебе уходить. А он валится на диван и говорит: иди сюда. Я, говорит, тебя не трону, только, пожалуйста, позволь мне сегодня остаться, я сегодня никак не могу спать один, и пойти мне не к кому. Черт, думаю, с тобой… И знаете, я удобнее мужчины в жизни не встречала. Он, наверное, создан для того, чтобы спать с женщинами. Как-то у него так плечи устроены, что спала бы и спала, анатомическая подушка, ей-богу.
    — И что, всю ночь только спали? — недоверчиво спросила Галя.
    — Только спали! — горячо подтвердила Алена. — Утром он ушел. Мне было приятно вспоминать о прошедшей ночи, но я совершенно не думала о продолжении. А он возьми да и приди тем же вечером. Ну, на этот раз мы не только спали. И с ним я поняла, что мне нравится грубость в сексе. Как ему пришло в голову проделать со мной этот эксперимент, перейти от банальной нежности к изысканной десадовской ярости — у него гениальная интуиция! Сколько было у меня мужиков, разных, у них и ласки, и грубости были банальные. Я один раз попыталась объяснить, чего бы мне хотелось, так лучше не вспоминать, что из того получилось. А не… А он сделал все, как надо, я даже не смогла бы объяснить кому-то, чтобы повторить то, что он делал. Я была так потрясена раскрытием своих сексуальных предпочтений, что не огорчилась, когда он ушел утром и не вернулся вечером. Я бы спокойно превратила этот эпизод в приятное воспоминание, но он пришел через пару дней и задержался на выходные. Ой, девки, что было!.. После этого я уже не выдержала и начала надеяться, что у меня есть мужчина. Ему я ничего не сказала, но он как почувствовал: в понедельник утром исчез и несколько месяцев до меня доходили лишь обрывочные слухи о нем. Он вернулся, когда я, наконец, перестала ждать и думать. И все повторилось. Я знакома с ним более десяти лет, и история с разной периодичностью повторялась пять или шесть раз по одному и тому же сценарию. Между прочим, это он виноват, что я выгнала Павчика. Я встречалась с ним в понедельник, и вихрь страсти снова захватил меня. Опять я осталась бабой с неустроенной личной жизнью, только на сей раз без всяких надежд.
    — Что так? — спросила Чуча.
    Алена вздохнула, отмахнулась и выпила стопочку. Ее порядком развезло.
    — На что прикажете надеяться? — с внезапной злостью сказала она. — На то, что когда-нибудь он наскачется и приползет, наконец, искать успокоения на моей груди? Тоже мне утешение. Я сейчас жить хочу, мне «когда-нибудь» до чертиков надоело!
    — Есть ведь и другие мужчины на свете, — заметила Полина.
    — Нет! — страдальчески выкрикнула Алена. — В том-то и дело, что нет для меня других мужчин! Этот — лучший, я ЕГО хочу!
    — Ладно-ладно, — торопливо заговорила Галя, в то время как Чуча смотрела на Алену с любопытством. — Что ты, Аленушка, разволновалась? Ты думаешь, у кого-то лучший лучше? Думаешь, кому-то здесь слаще живется? Какие, вообще, надежды при нашей-то осведомленности? На себя и то не всегда положиться можно, а уж на мужиков надеяться — вовсе гиблое дело. Вот хоть на меня посмотри — будущая разведенка с двумя детьми.
    — Думаешь, Левушка все-таки серьезно настроен на развод? — спросила Полина.
    — Да, на этот раз все серьезно, — кивнула Галя, поднося рюмку ко рту. — Да я, знаешь, и сопротивляться на этот раз не стану. — Она вернула рюмку на стол. — Пусть разводится, сукин сын. Посмотрим, кому от этого станет хуже. — Помедлила, подумала и, решившись, порывисто подхватив рюмку, выпила ее. — Левка у меня был первым, но далеко не лучшим. Я намерена поменять его на лучшего. Хоть мой лучший и соплежуй без определенных занятий, да и скотина порядочная, но я, по крайней мере, знаю, чего от скотины ждать. А у этих интеллигентов хрен разберешься, куда их в следующую минуту занесет. И все-то с пере… под… вывертом, ничего по-человечески. Не хочет с женой спать — бац! теория об астральной несовместимости каких-нибудь сакральных меридианов. Налево пошел — тридцать три версии про мужскую и женскую психологию: с точки зрения Фрейда, с точки зрения Юнга, с точки зрения черта лысого! Щей решил поесть — и то целая философия. Вот пусть теперь мается со своей философией без меня. И без щей. О-ой, никогда мне эта философия не нравилась! Но поначалу надо ж было мужику в рот заглядывать, чтоб женился; потом долго гордилась: о какой у меня муж с перебором умный! Потом вроде как привыкла, быт затянул. Но раз уж он так, то и мне его философия поперек горла! Уйду к тому, кто по простому живет, без идей.
    — Этим он и лучший? — прищурилась Полина.
    — Да, а что? — вскинулась Галя. — Что, по простому — это сильно ниже вашего достоинства? Вам все с пере… под… вывертом надо, да? А я в гробу видала ваши выверты! Я хочу жить с мужиком, который дает мне секса просто так, а не потому что велит какая-нибудь там индусская тантра! Который нуждается в деньгах, потому что хочет вкусно есть и мягко спать, а не потому что это обосновано каким-нибудь теоретиком позапрошлого века! Который живет так, как сам выдумал, а не как ему кто-то умный написал, вот!
    — Да я не против, каждому свое, лишь бы не было войны — примирительно сказала Полина.
    — А твой лучший знает, что ты к нему уходишь? — не без язвительности поинтересовалась Чуча.
    — Нет еще, — сухо ответила Галя.
    — А он кто, твой лучший? — спросила Алена.
    — Он мужик, благодаря которому я не загнулась в бытовом рабстве у Левки! — пафосно объявила Галя и продолжила спокойнее: — У нас с ним многие годы продолжается, как это называют, порнографическая связь. Да, вот так вот, без затей: встречаемся и трахаемся. И мне хорошо, и ему приятно. Иногда мы разговариваем — про природу да про погоду. Но чаще всего, когда мы не трахаемся, мы занимаемся каждый своим делом. Он пасьянсы на ноутбуке раскладывает, я журналы листаю, или телевизор смотрим. И нигде я не отдыхаю телом и душой так, как рядом с ним. Даже баня так не расслабляет.
    — Ты полагаешь, он захочет перевести все на постоянные рельсы? — вскинула бровь Чуча.
    — Куда перевести?
    — Думаешь, он захочет с тобой жить? — прояснила вопрос Алена.
    — Почему нет? Он всегда приходит, когда я зову, — самодовольно ответила Галя.
    — Это круто, — вздохнула Алена. — А мой только однажды пришел, когда я позвала. Он как раз в очередной раз исчез и забыл у меня шарфик. Очень, кстати, модный шарфик, дорогой, такой мягкий-мягкий, сочно-синего цвета… Но главное, на шарфе остался запах парфюма. Девки, я ни у кого такого парфюма не нюхала! Что-то такое вишневое, что ли, обалденно приятное… Я, как дура, ходила и нюхала этот шарф, пока запах совсем не выветрился. Тогда я позвонила ему и сказала, чтобы забрал свой шарф. Это был первый и последний раз, когда он по моему слову пришел в тот же день и без всяких отговорок… Галь, ты что?
    Галя, пошатываясь, встала, пошла к двери, от двери круто развернулась и подошла обратно к столу.
    — Вишневый запах, говоришь? На синем шарфе? Х-хы…- сказала она.
    — Синий шарф — это занятно, — задумчиво проговорила Чуча.
    Если бы Полина сама не задумалась бы над тем, у кого и при каких обстоятельствах она видела синий шарф (а ей определенно что-то навевала мысль о нем), если бы не эти внезапно поглотившие ее мысли, она непременно вернула бы разговор к теме о лучших: слушая Алену и Галю, Полина поняла, про кого можно рассказать в рамках заявленного опроса, не вызывая ненужного сочувствия, а вызывая, напротив, здоровую женскую зависть.
    Иван — ну конечно же! Статный очаровательный красавец, не какой-нибудь менеджер, но фотограф, и не какой-нибудь заштативный Лепорелло, а самый что ни на есть дон Жуан с собственной студией и солидным банковским счетом. Это вам не свиной кошелек с ушками, это тончайшей лайки портмоне на длинных, мускулистых, в меру волосатых ногах. Даже если строго судить, все равно Иван — воплощение мечты половины девиц до двадцати и всех безмужних дам предбальзаковского возраста. Будь у Полины немного больше уверенности в себе, она бы тоже мечтала о таком, как Иван. Но она на подобное счастье не рассчитывала; когда оно — гляди-ка! — свалилось в руки, Полина, не зная, как лучше с ним поступить, растерянно развела ладони в стороны — и волшебный хрустальный шар глухо бухнулся у ее ног.
   
    Иван вошел в тесную прихожую Полининой квартирки, как вошел бы гордый фрегат в бедную бухту — с осторожным достоинством. Заутюженные стрелки, как корабельный водорез, и полы широкого светлого плаща стояли бы на ветру кливером.
    Блеск его туфель ударил Полине в глаза. Ее скромные «лодочки» давно утратили способность так блестеть.
    Они вышли на улицу, где длинная заграничная машина стояла белым океанским лайнером у речного причала. Иван открыл для Полины дверь и поддержал под локоток, пока она усаживалась.
    — Меня всегда поражала способность женщин менять образы, — сказал Иван, свободно расположившись возле Полины. — Я вижу тебя четвертый раз, и каждый раз наблюдаю другой твой образ. Сегодня ты совсем светская львица.
    Полина точно знала, что сейчас она должна сказать что-то ошеломляюще умное. Обязана сказать нечто такое, что крючком надежно зацепит за самой дно Иванову душу. Поэтому, помедлив, Полина сказала:
    — Да уж!
    Очевидно, вброс не удался, Иван продолжил, как ни в чем ни бывало:
    — Нет, в самом деле. Когда после богини полусвета, которой ты предстала в первую нашу встречу, я увидел незатейливую простушку, мне стало интересно, какой еще ты можешь быть. Вчера ты была домашней кошечкой. И вот сегодня — светская дама. Это изумительно.
    Полина использовала еще одну попытку.
    — Всего лишь разные платья, — пробормотала она.
    — Платье, безусловно, имеет значение, но далеко не главное. Я много фотографирую разных женщин. Одним бывает сложнее поменять образ, тогда им помогает переодевание. Платье — катализатор способности к перевоплощению. А сама способность, в той или иной степени, есть у всякой женщины.
    — Гм, — в очередной раз глубокомысленно выступила Полина.
    Иван принялся развивать тему женского артистизма, вспомнил Сару Бернар и маркизу де Монтеспан; назвал несколько незнакомых имен, которые Полина не запомнила, и подверг критике мнение, недооценивающее роль артистизма в духовном и социальном развитии личности.
    — В обществе, которое сейчас соберется в кофейне, практически все обладают хорошими артистическими способностями. Хотя многие из них никогда не согласятся связать свой успех со способностью к перевоплощению, на девяносто процентов это так. Наблюдая их, я окончательно убедился, что только артистические натуры добиваются успеха в любой области.
    Полина сидела, как парализованная, в какой-то момент ей почудилось, будто ее зацементировали от пяток до шеи. Она осторожно пошевелила ногами, после чего решила непринужденно и элегантно сменить позу. В результате чиркнула подошвой туфель по блестящей обуви Ивана, задела локтем его плечо и уселась, плотно прижавшись бедром к его ноге. Сидеть так было и неудобно, и неприлично, пришлось снова ерзать, меняя положение. Полина чувствовала, что начинает себя ненавидеть.
    Но тут машина замедлила ход и плавно вписалась в просвет между другими стоящими на приколе машинами. Полина встряхнулась, вслед за Иваном выбралась из «Мерседеса» и по дороге к богато изукрашенному индейскими рожами крыльцу подумала: «Ничего, выпью кофе — и второй тур будет за мной». «Тебе же сказали, — успокаивала она себя, поднимаясь по лестнице, — что ты выглядишь, как светская львица. Раз удалось выглядеть, получится и все остальное». Звякнул колокольчик над входной дверью, и Полина ступила в полутемный зал, где на столах горели свечи, а на стенах неяркие светильники. Людей было немного, из двух десятков столиков не более пяти было занято парами гостей. К вошедшим поспешил человек в вишневом фраке.
    — Ваня, дорогой, как замечательно! Мадемуазель, я очарован!
    — Это и есть мой приятель, который снабжает меня изредка теми самыми эклерами, — сказал Иван Полине. — Прошу знакомиться. Юра, владелец кофейни и любитель устраивать закрытые вечеринки. Полина, покинула журналистику ради любви к книгам, загадочная и непредсказуемая.
    Не успели новые знакомые рассказать, как необыкновенно приятно им быть представленными друг другу, в образованный ими круг ворвалась невысокая брюнетка в изумрудном вечернем платье.
    — Ва-аничка! — пропела она, протягивая вперед руки. Даже при неясном освещении было видно, что маникюр у нее на пальцах выдающийся, во всех смыслах. — Где же ты пропадал, иди сюда, я тебе уши надеру!
    — Бэла, душа моя, ты же никогда не могла дотянуться до моих ушей, зачем опять? — разулыбался Иван и обернулся к Полине. — Это Изабелла, ее салон красоты «Прекрасна, как цветок» довольно известен в городе. — Он снова обратил взгляд на брюнетку. — К тому же скромница, каких поискать. Я предлагал назвать салон «Прекрасна, как Изабелла», но она отказалась.
    Полина как бы радостно улыбнулась. Изабелла скользнула по ней глазом и заговорила Ивану:
    — Ладно, я не обижаюсь, что ты не заходил давно, здорово, что ты сегодня пришел, Юрец ведь нипочем не признался, что ты будешь, у нас за столиком как раз свободное место, Женька в последний момент уперлась, лахудра, ну и отличненько, да?
    Иван в ответ на заговор улыбнулся еще шире.
    — Нет, сегодня я сижу за собственным столиком. Ты ведь выделил нам отдельный столик? — спросил он у Юры. Тот подтвердил.
    На мгновение у Изабеллы был вид кошки, остановленной на половине прыжка. Она опять посмотрела на Полину. Через две секунды включила улыбку, погрозила пальцем Ивану, сказала:
    — А до ушей твоих я все равно доберусь, — и отправилась восвояси, развернувшись в такой манере, будто собралась делать фуэте в три десятка оборотов, но вдруг передумала.
    Юра проводил Ивана с Полиной к столику в центре зала, и сам присел с ними поболтать.
    — А вы у меня раньше не бывали, — не очень уверенно, но утвердительно сказал Юра Полине.
    Полина мелко потрясла головой. Со стороны могло показаться, что ее передернуло.
    — Юра обладает феноменальной памятью, — сказал Иван. — Александр Македонский, говорят, знал в лицо и по именам всех своих солдат. Юра знает всех своих клиентов, которых хотя бы однажды видел.
    — О! — уважительно сказала Полина. Она-то, бывало, знакомилась с одними и теми же людьми по два раза — такая паршивая была у нее память на лица.
    — Юра хочет установить в нашем городе европейские традиции, — продолжал Иван. — По примеру парижских владельцев кафе прошлого века, он много времени проводит в зале и на кухне. Привечает гостей, следит за поварами. Не то что другие наши хозяева, которые предпочитают запираться в рабочих кабинетах или носиться по кабинетам чиновников.
    — О! — уважительно сказала Полина. В юности ее очень манил Париж.
    — Я считаю, что это единственный способ сохранить статус заведения, его дух, его идею, — подтвердил Юра. — Очень часто хорошее заведение, оригинальное, интересное, со временем превращается в унылый общепит. Это происходит потому, что хозяин пускает дело на самотек, полагаясь на управляющих, администраторов и прочий персонал. Но ведь никто, кроме хозяина, создателя, не знает по-настоящему, как должно выглядеть его детище. Значит, никто лучше него не сможет следить за сохранением лица. Значит, он ни в коем случае не должен отходить в сторону. Вам здесь нравится? — обратился он к Полине.
    — Весьма, — ляпнула Полина, не успевшая толком ничего разглядеть.
    Юра был намерен продолжить расспросы.
    — А… — начал он.
    Но Иван перебил:
    — «Монтесума» — не единственный, но самый любимый его ребенок. Друг мой, другие гости обидятся, если ты их не встретишь. Сам же избаловал — соответствуй теперь.
    Юра встрепенулся и, вытянув шею, тревожно обернулся в сторону входной двери. Там, в самом деле, стояли три добрых молодца, один из них с независимым видом сбивал пальцем пылинки с обшлага легкого пальто, двое других с таким же независимым видом оглядывали зал. «Баааа-рин! Из Парижу!» — подумала Полина. Юра, сочетая достоинство с проворством, залавировал меж столиков к вошедшим.
    Пока Иван провожал Юру глазами, Полина смотрела на него. Смотрела — и засмотрелась: ей нечасто случалось видеть таких красивых людей. Прямо скажем, всего-то четвертый раз в жизни… Но вдруг Иван бросил следить за хозяином «Монтесумы» и обратил взгляд на Полину. И получилось, что Полина открыто смотрит ему в лицо — впервые за этот вечер. До этого она взглядывала украдкой, исподтишка, мельком. Иван улыбнулся спокойной, умиротворяющей улыбкой, как улыбается человек, довольный обстановкой и компанией. Полина сразу обмякла. Пропала охота надувать щеки. Появилась уверенность в том, что все уже хорошо. Она улыбнулась в ответ и опустила глаза; она собиралась в следующее мгновение поднять их и произнести иронично-похвальную фразу про Юру. Но тончайшее стекло их общей атмосферы разлетелось невидимыми хлопьями: на свободный стул грузно приземлился невысокий, но чрезвычайно плотного сложения мужчина, еще один знакомый Ивана…
    Знакомые прибывали и роем хороводились вокруг столика Ивана и Полины. Одни были с Полиной любезны, другие ее игнорировали, но все казались ей одинаковыми лакированными штучками, заговорившими безделушками из сказки Андерсена. Они злили ее, главным образом, по трем причинам: во-первых, были ухоженнее и держались непринужденно; легко и свободно обращались с Иваном — во-вторых, и в-третьих, Полине никак не удавалось выдать ту покоряющую всех и вся реплику, которую она захотела сказать еще по дороге в «Монтесуму»; в этом, безусловно, тоже была вина Ивановых знакомцев.
    Тем не менее Полина старалась понравиться им. Понравиться — в смысле произвести впечатление. Чтобы они посмотрели и сказали: “Даааа, все-тки нам, гламурным чувакам, еще далеко до подлинного аристократизма”. Для этого Полина демонстрировала царственные повороты головы, снисходительные усмешки при полуопущенных веках, плавные движения рук. Словом, как могла, надувала щеки.
    Иван исправно представлял Полину каждому, кто подходил к их столу, причем всякий раз он находил новые лестные характеристики для Полины, и будь она чуть менее озабочена надуванием щек, то порадовалась бы изобретательности Ивана да погордилась бы собой: в устах Ивана она превращалась в оплот современной российской культуры.
    — Я очень рад, что представители российской культуры стали, наконец, уделять внимание своему внешнему виду, — холодно глядя на Полину, сказал очередной непрошенный знакомый. — Долгое время немытые волосы и сальный воротник были чуть ли не главным признаком интеллигентности.
    — Шер ами Мишель, — ответил на это Иван, даже не пытаясь имитировать французский прононс, — тебе-то откуда что знать об интеллигентности и ее признаках? К твоему журналу ни один интеллигент близко не подойдет.
    Мишель усмехнулся тонкими губами.
    — Не претит ли тебе в таком случае сотрудничество с моим журналом? — спросил он.
    — Претит, — просто и твердо ответил Иван. — И уже настолько, что я намерен прервать его.
    Мишель на мгновение метнулся глазами в сторону, но общее выражение лица не изменил.
    — Ну-ну, не станем горячиться. — Он поднялся из-за стола, чуть поклонился в сторону Полины: — Счастлив был познакомиться! — Кивнул Ивану: — Созвонимся в понедельник. — И отчалил белым лебедем.
    Этот диалог, прозвеневший скрестившимися клинками, заставил Полину очнуться. Она восхищенно посмотрела на Ивана и перестала жеманиться. «Вот единственный здесь человек, — подумала она, — которому нужно нравиться. И плевать на остальной бомонд».
    Официант принес раздаточный материал для кофейной презентации и получил от Полины за ворох пестрых карточек самую сердечную благодарность. Можно заинтересованно карточки изучать, размышляя тем временем, чем и как произвести такое впечатление на мужчину всеобщей мечты, чтобы он не только пригласил на следующее свидание, но и вовсе женился бы.
    Но не придумалось Полине ничего — не помогли карточки. Она самым обыденным образом следила за ходом презентации экзотического сорта кофе, отвечала на реплики Ивана (не как-то особенно остроумно, а совсем обыкновенно), задавала Ивану вопросы (“Этот мужик с павлиньими перьями за ушами тоже что-то презентовал? А то я прослушала.”), когда дали, наконец, попробовать волшебный напиток, она самым простодушным образом призналась, что не видит разницы между презентованным кофе и двойным эспрессо, какой подают в любой кофейне без всякого пафоса. Иван на это усмехнулся и сказал:
    — Мы это можем прямо сейчас проверить: тут неподалеку есть кафе. Хочешь?
    Полина неуверенно пожала плечом.
    — Тогда еще более смелый эксперимент: варим кофе у меня дома. Как тебе такой вариант?
    Полине мнилось, что она разочаровывает, уже разочаровала Ивана, но сейчас он предлагает ей второй шанс. И хотя ничто не предвещало пробуждения в ней скрытых резервов убойного обаяния, Полина согласилась. Надежда — “ну а вдруг все-таки удастся впечатлисть его должным образом” — не оставляла.
    Та же самая машина, что привезла их в “Монтесуму”, доставила к дому Ивана. По дороге выяснилось: машина — Ивана, и шофер — тоже его. Затем выяснилось, что квартира у него большая, ремонт в квартире проделан тщательный и трудоемкий, обстановка — уютная и немного старомодная, с тяжелыми портьерами на окнах и гобеленовыми покрывалами на креслах.
    Кухня проассоциировалась у Полины с итальянской террасой: клечатое большое окошко, большие двуцветные плитки на полу, и буйной лозой разрослась по стене березка-роициссус. Из деревянного буфета Иван достал ручную кофемолку, и они с Полиной сели за овальный стол.
    Иван молол кофе и рассказывал о белоснежных дворцах Монако. Полина смотрела, как вращается ручка и поблескивает медная крышка кофейной мельницы, слушала потрескивание зерен в ней и думала: “Почему же я такая отмороженная корова? Как было бы хорошо поселиться в этой квартире и молоть по вечерам кофе. А вот в тот угол я поставила бы большое мягкое кресло, а над ним приладила бы светильник...”.
    Иван сварил кофе, поставил на стол две чашечки с дымком, две приземистые толстопузые рюмки и одну неземной красоты бутылку, полную сочного цвета темно-янтарной жидкости. Полина подняла на Ивана вопрошающие глаза.
    — Да-да, — откликнулся он, — конечно, это нечестно, на дегустации коньяк к кофе не прилагался. Но мы же сделаем вид, будто ничего не заметили, правда?
    — Правда, — со вздохом облегчения кивнула Полина. — Наливай!
    — М-м-м! — сказала она, пригубив коньяка. — Кофе, несомненно, получился превосходным!
    Когда бутылка опустела на треть, Полина тряхнула кудрями и расправила плечи. Через две рюмки она задорно рассмеялась в ответ на реплику Ивана об остывшем, так и не попробованном кофе. К середине бутылки она беззастенчиво блестела глазами на собеседника и перебивала его репликами, которые хотела, но не могла произносить еще час назад. В три четверти второго Иван зажег свечи в настенном канделябре над столом. Полина порхала с темы на тему. Она представлялась себе легкокрылой бабочкой, гибкой нимфой, пышногривой дикаркой. Вопрос — насколько она соответсвует Ивану — больше не занимал. За пару рюмок до конца бутылки Полина вытянула на столе руку ладонью вниз. Иван, чуть улыбаясь Полине, накрыл ее руку своей. Они потянулись друг к другу и ушли в спальню, так и не допив коньяк, не попробовав кофе.
    На просторе двуспальной кровати Полина ласкала, стонала и вскрикивала. Она выгибала спину и отворачивала лицо. Она закидывала вверх руки и извивалась. Она впивалась губами и трепетала по чужой коже пальцами. Она щекотала языком и волосами. Она наверняка смогла бы положительно оценить свои собственые ощущения, если бы не была так занята обеспечением правильных ощущений другой стороне.
    Потом она на несколько часов заснула, а проснувшись засветло, увидела затылок Ивана, его локонами рассыпавшиеся по подушке волосы, плечо, не прикрытое одеялом. Полина перевернулась на спину и несколько времени ровно дышала в высокий потолок. После чего тихонько встала, оделась и ушла. Сонная вахтерша (это в Париже консьержки) проводила ее недобрым взглядом и у самой двери окликнула:
    — Эй, из какой квартиры?
    — Не ваше дело! — огрызнулась Полина, не оглядываясь.
    Прислонившись головой к тряскому окну в автобусе, она ехала домой и думала: “Ну, опять, ну и что”.
   
    — А по поводу синего шарфа я тебе расскажу... — обратилась к Алене трубным нетрезвым голосом Галя.
    Но Чуча была настороже и перебила ее:
    — Хватит уже про шарфы! У нас Полина не рассказала еще про своего лучшего мужчину!
    — У ее лучшего мужчины тоже есть синий шарф? — спросила Галя и села на свое прежнее место.
    — Не знаю, — ответила Полина. — Может быть. У него вообще много чего есть: фотостудия, машина, шофер, квартира... Может, и синий шарф есть. Но вчера, когда мы ходили на закрытую вечеринку в кофейню “Монтесума”, на нем был прекрасный черный костюм, гастук-бабочка, широкий светлый плащ и чистые до блеска туфли. Шарфа не было.
    — О как интересно! — воскликнула Чуча. — У него есть фотостудия?
    — Да. И он миллионер. Правда, рублевый, но все-таки... И он упоительный красавец: высокий, плечи, бедра. — Полина руками изобразила широту плеч и узость бедер. — Глаза — как нарисованные, волосы до плеч... Я в детстве таким представляла себе Арамиса. А главное, есть в нем мужская независимость, мужское бесстрашие, которое когда различаешь, то понимаешь: закрепиться бы возле этого мужика и беспокоиться больше ни о чем не придется. Он сильный.
    — Гм. И как зовут это чудо? — спросила Чуча.
    — Иван.
    — Что, тот Иван, который был с нами в “El Patio”?!
    — Ну да.
    — Тот Иван, который доставил тебя к Варягу, когда ты где-то напилась?
    — Тот самый.
    Тут уже и Галя с Аленой напружинились.
    — Я помню, он был как-то невообразимо прекрасен, — сказала Алена.
    — Обалденный мужик, — согласилась Галя. — И у тебя с ним что-то вышло? — недоверчиво спросила она Полину.
    — Что-то вышло. — И Полина скромно опустила глаза. По этому выражению лица каждый мог вообразить себе что угодно. Полина надеялась, что ее подруги станут фантазировать в правильном направлении, и судя по их поджатым губам, надежды ее оправдывались.
    — Все-таки быть рядом с таким красавчиком хлопотно, — покачала головой Алена, первой закончившая сочинять историю об Иване и Полине.
    — Да, — согласилась с ее историей Галя. — До фига найдется желающих.
    — Так он что же, фотограф? — спросила Чуча, сочинившая себе историю об Иване, но не про Полину. — Слууушай, как кстати! У меня как раз один проект требует классного фотографа.
    — Неужели? — изумилась Галя.
    — Ты видела его работы? — не обратила внимания Чуча.
    — Зачем видеть его работы? Достаточно разок увидеть его самого, — не унималась Галя.
    Чуча опять проигнорировала ее. А Полине пришлось признаться, что работ она не видела, как называется студия — не знает и даже понятия не имеет, как у Ивана фамилия. Эти признания немного обесценивали ее загадочный вид, так как свидетельствовали о самом поверхностном знакомстве с предметом. Знакомство могло вылиться в нечто больше. А могло и не вылиться. Алена и Галя переглянулись с понимающими улыбками, но Чуча и бровью не повела. Она озадаченно пожаловалась на слабые связи в среде фотографов и, извинившись за настойчивость, сказала, что все-таки нуждается в контакте с Иваном. Полина, уличенная в попытке представить решенными отношения, которые на самом деле только начинаются, от раскаяния продиктовала Чуче номер. Судьба немедленно вознаградила ее за совестливость: раздался телефонный звонок, и звонок был от Ивана.
    — Я долго думал, — сказал Иван, — что должно означать твое утреннее исчезновение, но в конце концов решил спросить у тебя.
    — О... Я... — сказала Полина и умолкла.
    — Ясно. В таком случае я заеду за тобой и поедем ужинать. Я за этими размышлениями совсем забыл поесть.
    Рейтинг Полины в глазах подруг взлетел до небес, когда она рассказала, что звонивший был Иван и что он сейчас за ней приедет.
    Когда Иван не пожелал подняться в квартиру, подруги не скрывали разочарования, и их прощальные слова Полине прозвучали сдержанно.
    — Ежели где чего убывает, то в другом месте этого самого прибывает, — изрекла Галя.
    — Ты про что? — спросила Алена, впавшая в меланхолию.
    — А, — махнула Галя рукой, — про мужиков я.
    Про жениха Чучи на фоне Ивана как-то забылось. Обменявшись еще некоторым количеством вялых реплик, Алена и Галя объявили хозяйке девичника, что отбывают домой. Чуча не удерживала их. Едва гостьи, забыв пожелать Чуче скорейшего семейного счастья, но захватив с собой недопитую бутылку водки, покинули квартиру, Чуча позвонила Нелюбову.
    — Девичник получился замечательный, — информировала она его. — Но знаешь, зайка, давай не пойдем завтра подавать заявление. Да... да... Понедельник — день тяжелый, тем более после девичника. Ага. Ну, конечно. Целую тебя... Да! Кстати! Алло! А, слышишь. Хотела спросить: у тебя тот синий шарфик цел еще? Ну, как какой — ты еще говорил, что тебе его кто-то из Милана привез... Не помнишь... Да нет, неважно. Правда, совсем неважно, просто мы тут болтали, я и вспомнила.
    Закончив разговор, Чуча долго еще крутила в руках телефон, задумчиво рассматривая объедки на столе.
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Между Парижем и лимонным мороженым есть кое-что общее. Это максимум и минимум, поменявшиеся местами. Это протон и электрон, превратившиеся со временем друг в друга. Это Атенаис де Монтеспан, спускающаяся по лестнице, и поднимающаяся ей навстречу мадам де Ментенон. Единство и борьба противоположностей... Но по порядку.
    Первое — Париж.
    Сначала Дюма-пэр со столь завлекательными для юных дев мушкетерами. Потом Сименон с его бродящим по улицам Мэгре. Наконец Хемингуэй, у которого, пока он жил в Париже, всегда был праздник с собой. Я пропиталась сознанием, что Париж — единственный город, где следует побывать. Потому что там каждый камень имеет свою неподражаемую историю, какая не случилась бы ни в одном другом городе. Если бы довелось мне тогда сойти на парижскую землю, клянусь, я умерла бы от восторга. Но в те времена, когда я так думала, попасть на Елисейские поля дочке инженера было так же реально, как магаданскому зеку — оказаться на приеме у английской королевы.
    Прошло несколько лет, и времена изменились. Я познакомилась с людьми, которые добирались до Парижа, невзирая на отсутствие виз и наличие границ. Они не отказывались взять меня с собой, собираясь снова отправиться в путешествие. Но тогда же мне открылось, что интересной жизнь может быть не только в Париже (первый курс университета — масса новых впечатлений). К тому же, путешествие автостопом, нелегальный переход границы, голодное шатание по Европе выглядели, конечно, захватывающе, но не подпадали под формат моих представлений о пребывании в городе мечты. Да еще и опасно. А и кроме того, очень смущали отзывы очевидцев: по их словам, мушкетеров с мостовых прекрасного города давно вытеснили японские туристы, а Лувр — это тот же Эрмитаж, только помрачнее.
    Прошло еще несколько лет. Стало совсем можно в Париж. Только дорого.
    Когда же это стало по карману и оставалось лишь зайти в туристическое агентство да оформить документы, я с холодным сердцем поняла: не хочу в Париж. Дюма-пэр был враль и фанфарон, в глобальной коммерциализации (и профанации) искусства есть и его немалый вклад. Мушкетеры были тупые, немытые забияки. И Хемингуэй — доведись ему сейчас быть во французской столице — тоже, наверное, стал бы сетовать на повсеместную наглость арабов.
    Так умерла мечта Париж.
    Второе — лимонное мороженое.
    Его продавали в Риге по семь копеек, в бумажном стаканчике, в придачу давали плоскую деревянную палочку. Было оно светло-желтого цвета, кисленькое на вкус, водянистое. Бабушка презрительно и раздраженно говорила — «вода замороженная». Один раз я все-таки попробовала его, преодолев бабушкино сопротивление, и помнится, лимонное мороженое не понравилось мне. Я даже не доела порцию.
    Но вот уже несколько лет я хочу его. Я вспоминаю освежающий, легкий вкус и летом хочу его еще сильнее. Я пытаюсь заглушить тоску невыполнимого желания, поедая другое фруктовое мороженое, какое есть в городе, но это все не оно... Я мечтаю о лимонном. Но где ж его взять, именно такое, как тогда, где же взять его — не Париж ведь...
   
    Глава 8.
    Париж в огне.
   
    Город расцвел. Он стоял спелой красавицей, томно поводя плечами, опустив длинные ресницы воловьих очей. Пик красоты достигнут. Отсюда возможно лишь одно направление движения — вниз. И оно уже совершалось, пока не слишком очевидное для общей картины: мелкие ее частички листья слетали с дерев повсеместно, делая время расцвета началом упадка. Особенно заметно это было в старом городском лесо-парке, где на склонах разворачивалось величественное полотно, а по аллеям летели скомканные его ошметки.
    Старый парк когда-то блистал не только природными красками. Среди деревьев здесь лежали аккуратные дорожки, на холмы поднимались широкие лестницы с парапетами, они вели к разнообразным павильонам, аттракционам, прудам, бассейнам, каналам, зеленому театру, трактиру “Олень”. Теперь от зеленого театра осталось обезглазевшее приземистое здание, на площадке для зрителей тесно растет орешник, скрывая оставшиеся от скамеек металлические колья. Бассейны высохли, пруды загнили, трактир “Олень” снесен до основания. На центральной аллее давным-давно вытоптаны ее знаменитые клумбы, но сохранились еще кое-где лавочки с навесами. Лавочки были пусты. А по аллее стремительно шагал Нелюбов.
   
    Накануне Нелюбов перебрал и на следующий день работать не пошел, хотя был вполне рабочий четверг. Нелюбов из постели позвонил шефу и натурально больным голосом сообщил:
    — Не приду сегодня. Простыл, наверное. Попробую отоспаться.
    Затем он уронил трубку на пол, вытянулся на диване и, закинув руки за голову, принялся мечтать о холодном пиве. За мечтами уснул. Ближе к полудню его разбудил телефонный звонок. Напрягая лоб и заламывая брови, Нелюбов попытался нащупать трубку рукой, а когда не получилось, чертыхаясь, приподнялся на локте и открыл глаза.
    — Что ж я тебя, заразу, не отключил... Да! Слушаю!
    — Я хочу тебе денег отдать, — сказала Лариса. — Они мне не пригодились. Ты где?
    — Я дома.
    — Скажи адрес.
    Нелюбов сказал.
    — Сейчас приеду.
    — Пива купи по дороге! — торопливо крикнул Нелюбов.
    — Перебьешься, — презрительно скривилась Лариса и отключилась.
    — Стерва, — сказал Нелюбов, упадая на подушку.
    Открывать Ларисе дверь он пошел, накинув на плечи одеяло. Лариса была в том же светлом плаще, но совершенно без косметики; конверт с деньгами она держала наготове и молча протянула его Нелюбову, едва дверь отворилась.
    — Что, даже чаю не попьете? — с намеком на приветливость спросил Нелюбов.
    — Деньги возьми, — совершенно неприветливо ответила Лариса.
    Нелюбов помедлил, сверля Ларису взглядом, и когда она злобно потупилась, коротким точным движением забрал конверт. Лариса тут же развернулась и побежала вниз по лестнице.
    — Ну, пока, — сказал Нелюбов ей вслед.
    Он чувствовал себя оскорбленным. Вот действительно, не делай добра — не получишь зла. Он по первому требованию Ларисы добывает сумму, равную трем ее месячным зарплатам, а она ведет себя с ним, как с фашистским прихвостнем. Тоже еще королева Шотландская выискалась — трудно ей было пива купить. Что ж все бабы-то, как с цепи сорвались на этой неделе...
    Нелюбов вынул из платяного шкафа хозяйственную сумку, с которой Катя приходила к нему жить и которая продолжала жить у него без Кати. Когда Катя уходила от Варяга, в сумке было полно денег — семье из четырех человек их хватило бы на полгода скромной, но не нищей жизни. Теперь там оставалась половина. Впрочем, часть потраченного Нелюбов собирался сейчас вернуть — деньгами, полученными от Ларисы. Однако не собрался: его осенила мысль, и он, отставив авоську, взялся за телефон. Телефонная память со вчерашнего вечера хранила номер доставки пива и пиццы. Сделав заказ, Нелюбов бросил конверт с деньгами у подушки, снова растянулся на диване и задремал.
    Посыльному пришлось долго трезвонить в дверь, но затем он был вознагражден сторицей: взъерошенный, заспанный Нелюбов дал ему крупную купюру и хрипло бросил “Сдачи не надо”.
    Захлопнув за посыльным дверь, Нелюбов извлек из пакета изумрудную бутылку, сорвал крышку, залил горло изнутри потоком холодного пива. В комнату он вернулся с ощущением, что жизнь будто бы налаживается. Включил телевизор, настроил спортивный канал, открыл следующую бутылку. Допив ее, он пообедал едва теплой пиццей и вернулся снова к пиву. Полный благодушия, позвонил Чуче:
    — Бросай свою глупую работу и приезжай ко мне.
    — А я не на работе, — был ответ. — Мы с Иваном... ты ведь помнишь Ивана?.. Мы с Иваном ищем натуру для одного проекта. На холмах.
    Нелюбов немного помолчал, ровно столько, чтобы произнести про себя: “Вот как! С Иваном? Ищете? Натуру?”. И еще: “Да, я очень хорошо помню Ивана”.
    — Я приеду к вам, помогу искать, — сказал он Чуче.
    — Приезжай, конечно, — безразлично ответила она.
   
    Нелюбов быстро шел по центральной аллее старого парка. Навстречу ему летели по небу обрывки облаков, а по земле разноцветные листья. За ним развевались длинные полы распахнутого пальто. От сытого пивного благодушия не осталось и следа. Факты последних дней, мелкие, как незрелая мошкара, но неприятные и такие же неотвязчивые, бились в его бедную голову. Он их не хватал и на веревочку не нанизывал, однако довольно было и коротких злых укусов, чтобы в душе поселилось тревожное подозрение: Алена может оказаться права.
   
    Накануне Алена по телефону сообщила ему, что прогнала Павчика.
    — Я хочу отметить это с тобой, — сказала она.
    — Хороший повод, — согласился Нелюбов. — Давай.
    Он сразу заподозрил неладное, едва Алена возникла на пороге. Он сто раз видел у женщин такое выражение глаз, у самых разных женщин, у молодых, перезрелых, незамужних, разведеных, давно и прочно мужних, продавщиц, актрис, научных работников, проституток, домоседок... Это выражение робкой надежды, которая сама в себя не верит, но все равно теплится светлячком. “Знал бы — послал подальше,” — подумал Нелюбов. Но откуда было знать, если Алена, старый проверенный друг, никогда, ну ни единого разика, не давала повода усомниться в ее чисто дружеской сдержанности. Когда Нелюбов, можно сказать, не вылезал из ее постели, она и то не позволяла себе глупой бабской надежды, а тут — на тебе, кочка на ровном месте. “Теперь главное — вовремя ее выпроводить, до скандала,” — думал Нелюбов, провожая Алену в кухню.
    — Ну, что нового на фондовых рынках? — неторопливо спросил Нелюбов, когда все атрибуты застолья заняли свое место и надо было приниматься за беседу.
    Алена кивнула, проигнорировала вопрос и начала издалека, водя пальцем по столу:
    — В раннем детстве, лет в шесть, я думала, что в кино все происходит по-настоящему. И для меня одно время было загадкой, как же они выкручиваются, если по плану кто-то должен умереть. А потом я решила, что на роли людей, которые должны умереть, берут тех, кто на самом деле не хочет жить. Дают, например, объявление в газетах: “Кто желает умереть в ближайшее время, обращаться на киностудию”. Когда показывали фильм про войну, я про себя удивлялась: надо же, сколько желающих! Но вобщем-то эта мысль не ужасала. Я была совершенно уверена, что человек имеет право распоряжаться своей жизнью, что человеческое желание вообще священно, и что хорошо, если находятся способы исполнить свое желание и принести этим заодно кому-то пользу.
    Она замолчала. Нелюбов поднял наполненную стопку:
    — За сбычу мечт!
    Они выпили, и Алена поторопилась продолжить:
    — Все настолько взаимосвязано в мире, что исполнение одного желания — это длинная цепь сопутствующих ему“хорошо” и “плохо”; от того, что у меня исполнилось желание кому-то становится хорошо, кому-то плохо... Цепочка может быть длинная-длинная, зависит от масштаба желания, но это не важно. Я думаю, что исполняться должны только те желания, от которых всем хорошо. А если кому случится плохо, то заслуженно.
    Она опять замолчала, быстро взглянула на Нелюбова и снова вернула взгляд в тарелку с салатиком.
    — Отлично! Тогда еще за то, чтоб всем было хорошо! — провозгласил Нелюбов, обновив предварительно содержание алениной стопки.
    Алена выпила до дна и заговорила далее, монотонно, увязая в словах:
    — Можно считать, что если чье-то желание не выполняется, значит оно либо не было настоящим желанием, либо должно было сделать плохо слишком многим...
    — А как же Гитлер с его желанием власти? — пожал плечами Нелюбов.
    — Может быть, он вовсе и не желал власти, — ненадолго встрепенулась Алена. — Может, он желал найти женскую преданность, и это было его единственным подлинным желанием, которое, кстати, осуществилось. А власть была запрограммированным жизненным путем, только и всего.
    — Разве наш жизненный путь не направляется нашими желаниями? — спросил Нелюбов, а про себя подумал: “Да о чем угодно, лишь бы выражение ее глаз изменилось!”.
    — Вовсе нет. Нашими желаниями изменяется предначертанное. Жизненный путь — это воля Творца. А желания человека — то, что может эту волю корректировать. То есть в человеческих силах вынудить Творца изменить его первоначальные планы относительно данного конкретного человека. Предположим, назначено человеку стать карой небесной, аналогом всемирного потопа, чтобы снести снова неправедное человечество или чтобы увеличить количество праведников... А этот человек желает любви так страстно и неизменно, что в конце концов изменяет не только свою судьбу — судьбу планеты. Кажется, что безумное честолюбие повержено, а на самом деле исполнилось заветное желание. Исполнилось — и спасло всех.
    Тон Алены снова сделался однозвучным. Было очевидно, что она “одну ягодку в кузовок кладет, другую примечает, а третья мерещится”. Нелюбов тоже вполне примечал ту другую ягодку, на которую нацелилась Алена, и ему делалось не по себе, когда он мельком предсталял себе, что же ей мерещится. Поэтому целью для себя на вечер он поставил не дать Алене отвлечься от кузовка в руках; пусть себе складывает туда одну и ту же ягодку.
    — Значит, Гитлер, по-твоему, убивал волею творца, а своею волею он, оказывается, всех спас от потопа. Так, что ли, получается?
    Нелюбов надеялся, что Алена начнет еще более пространно объяснять, запутается и забудет, наконец, про желания, но Алена просто сказала:
    — Да.
    — Хорош творец у тебя получается. Прямо крокодил какой-то. Слава богу, что я атеист, — и он заискивающе хохотнул.
    Но Алена не улыбнулась. Тогда Нелюбов подлил ей коньяка и заговорил сам.
    — То, что ты говоришь, — это все мистика. Подходит для киносценариев, но к жизни не имеет никакого отношения. Все наши желания обусловлены физиологией — всё! А нашей физиологии хочется поменьше работать и побольше есть. Вот тебе и двигатель прогресса. И не надо этого стесняться: что естественно, то не безобразно.
    — Но все-таки человек — существо духовное, — заметила Алена. Ей не хотелось спорить с Нелюбовым, не для споров она к нему пришла, однако утвердившиеся принципы не пропьешь, вот и пришлось заметить. Нехотя.
    — Вся человеческая духовность — это готические кружева на фундаменте инстинктов и рефлексов, — уверенно ответил Нелюбов. — Люди себе с жиру напридумали, повесили, как финтифлюшку на грудь и привыкли гордиться. А чем гордиться? Не понимаю. Ходят под стягами да с лозунгами, дескать, мы такие-растакие духовные. А идут-то за жратвой. Чем коммунисты грезили? Чтобы в итоге у всех стало вдоволь жратвы. Чем утешает любая религия? Что когда-нибудь будет тепло, светло и без мух. И народ за эту морковку впахивает. Ладно, кто-то просто впахивает, не сильно вникая, но кто-то же такой Орден Света себе во всю грудь сотворил: где мы и где гориллы?!. Вобщем, не забивай ты себе голову, давай вот лучше выпьем.
    — Давай. А за что?
    — Ну, ты предложи.
    — Хорошо. Давай за нас.
    — Давай.
    — Давай совсем за нас.
    Алена изо всех сил заставляла себя не отводить взгляд и смотрела на Нелюбова вытаращенными глазами. На поверхности ее светлых, почти бесцветных глаз бушевало грозное цунами бабьего одиночества; волна ходила справа налево и сверху вниз. Алена никак не могла начать говорить, но Нелюбов понимал, что если дать паузе затянуться, то разговоров потом не оберешься. Он накрыл Аленину ладонь своей рукой и сказал:
    — Совсем за нас не получится. Я скоро женюсь.
    Алена моргнула, и мгновенно чаянья Нелюбова сбылись: выражение ее глаз изменилось. Теперь она смотрела растерянно, потом промелькнуло удивление, и наконец мрачное понимание утвердилось на ее лице. Она опустила глаза, поджала губы и выдала презрительное “ммм”, которое должно было обозначать, что она догадалась, на ком собирается жениться Нелюбов, и не одобряет его выбора.
    Принесенный Аленой коньяк допивали молча. Нелюбов наблюдал, как она от стопки к стопки становится все безмятежнее и постепенно успокоился. Он глотал коньяк, поглядывая в темное окно, подумывая о баночке красной икры в холодильнике — доставать, не доставать.
    Закончился коньяк. Нелюбов вынул из морозильника заиндивевшую бутылку водки, а к ней и икорочки достал. Разлил водку, распечатал икру и положил возле банки две чайные ложечки: гулять так гулять... Алена равнодушно приняла смену натюрморта.
    — Мое желание быть с тобой — настоящее и правильное, — сказала она, выпив водки, не глядя на Нелюбова. — Ты делаешь ошибку, отталкивая меня.
    Нелюбов давил во рту икринки языком.
    — Твоя ошибка не только в том, что плевать ты на меня хотел, — продолжила Алена. — Ты думаешь, что так уж нужен Чуче? Ерундаааа. Ей вообще никто не нужен, ей лишь бы быть довольной собой. Я в жизни не встречала человека, который так был бы зациклен на себе. Даже тебе, знатному эгоисту, до нее далеко. Она тобой оботрется и выкинет. Вот посмотришь.
    Нелюбов продолжал давить икринки.
    — Ты моя мечта, Нелюбов, ты мое желание, моя колея... Ты эту колею прокладывал годами, так я имею право, в конце концов... — Алене все еще трудно было отставить стыдливость и приличия, но она мало-помалу преодолевала себя. — Я с самого начала замечтала про тебя, еще когда ты первый раз, случайно, у меня остался, помнишь? Хочешь скажу, когда это было? У нас сегодня юбилей, Нелюбов — пятнадцать лет со дня нашей первой ночи.
    Нелюбов разлил жгучую водку по стопкам и, отсалютовав Алене, выпил.
    — Ох, ты тогда и напился! Но я все равно поняла, что ты лучше всех. Тебе этого никто больше не скажет, Нелюбов. Все сильно гордые и не любят тебя. А я тебя люблю и совсем не гордая...
    Наконец, она заставила себя посмотреть ему в лицо. Нелюбов удовлетворенно отметил, что выражение ее глаз — не жалобное, а вполне спокойное. Да здравствует алкогольная анестезия. “Я могу смотреть на него, когда вздумается, — ему это безразлично,” — подумала Алена. И стала говорить, водя взглядом по лицу Нелюбова: лоб, правая бровь, нос, левая бровь, висок за ней, потом щека, рот...
    — Помнишь, как мы на три дня зависли у меня на даче? Одни на краю Вселенной... Помнишь, как ходили к обрыву и валялись в мокрой траве? Тетя Зоя поила нас молоком... По утрам мы завтракали молоком и хлебом. А вечером ты ходил на другой край деревни за медовым самогоном, и мы пьянствовали на крылечке, закусывая дешевой колбасой... А помнишь, как ты соседский стог сена разворошил, чтобы мы могли внутрь залезть? Помнишь, как пахло сено? И мы там полночи ласкались, и уснули, а утром нас там чуть не застукали, и я ужасно испугалась... А ты держал мое лицо в своих ладонях и беззвучно говорил: “тссссс!”... Слушай, Нелюбов, давай трахнемся напоследок, и я больше никогда к тебе не приду.
    Нелюбов не удивился переходу от лирики воспоминаний к прагматике настоящей минуты. Его и самого пьянка всегда на секс подвигала. Но сегодня он никак не мог допустить, что Алена выцарапает хотя бы толику желаемого. Нет. Он с самого начала, пропуская ее в квартиру, решил, что сегодня ее желания не исполнятся. Потому что он здесь главный, и никто другой.
    — Я собираюсь жениться. Поэтому никакого секса у нас с тобой не будет, — жестко заявил он Алене.
    — Ой-ой-ой, женится он! — болезненно сморщилась Алена. — Теперь лебединая верность навек. Ты уж хоть бы передо мной не выделывался бы. Будь на моем месте другая какая-нибудь... Галька, к примеру... Галька просто взяла бы тебя за штаны, и никуда бы ты не делся, и даже не стал бы про женитьбу рассказывать. А меня вечно подводит излишняя либеральность...
    Она встала и вдруг, закрыв лицо руками, выставив вперед локти, зашлась навзрыд. Нелюбов понаблюдал за ней со спокойным удовлетворением, но скоро поднялся, обнял, прижал к себе, пальцами чувствуя, как рождаются в ее теле параксизмы горя; грудью и животом ощущая, как несчастье в судорогах выплескивается изнутри в большой мир.
    Алена плакала долго, так что Нелюбов устал стоять с ней в обнимку и сел, притянув ее к себе на колени, а потом устал еще раз и пересадил Алену на подоконник. Вяло поглаживая ее по лодыжке, он терпеливо дождался, когда слезы иссякнут.
    Они допили водку, и ни один не помнил, как каждый из них добрался до своей постели, при том, что постель Алены находилась в двенадцати кварталах от постели Нелюбова.
   
    Нелюбов свернул с центральной аллеи и стал подниматься по разбитой каменной лестнице. По обе стороны лестницы тянулся кирпичный парапет; местами он был совсем обрушен, местами на нем даже сохранилась блеклая штукатурка; стертые, расколотые, проваленные плиты ступеней засыпаны были бурой кирпичной пылью и крошкой.
    Нелюбов шагал вверх. После того, как он поговорил с Чучей, слова, сказанные Аленой вчера, впились в затылок, подгоняли вожжами. “Она тобой оботрется и выкинет”. Он, конечно, не бог весть какого высокого мнения был о прозорливости Алены, но последние несколько дней Чуча действительно вела себя подозрительно: передумала спешить с подачей заявления, не звонит по восемь раз на дню и сдержанно отвечает в аське; а тут еще этот Иван нарисовался... Да нет, конечно, Алена никакой не пророк. Но вот насчет Гали она попала прямо в точку. Буквально все так и было, как она сказала.
   
    После делового, как всегда обстоятельного секса, Галя взяла такой же деловой тон:
    — Слушай, Нелюбов. Я ухожу от Левушки. Мастерскую я у него заберу — пусть читает свои книжки, а мне детей кормить надо. Машину, я думаю, он тоже отдаст. Автомобилист он ни все равно ни к черту. Жить первое время придется на даче родителей. Но дом капитальный, теплый и не так уж далеко от города. И вот я подумала: давай, Нелюбов, жить вместе. Ты давно хотел своим делом рулить — я предлагаю тебе готовое дело, рули. Какая, в конце концов, разница, мастерская или агентство. Дело — оно и есть дело, хоть водовозка. Детей я от тебя не запрошу — двоих за глаза хватает. Дом свой есть — ты сейчас за аренду этой хатки сколько отдаешь? Мешать мы друг другу не будем — слава богу, за столько лет характеры изучили. И в сексе мы замечательно подходим — уж что проверено, то проверено. Так что смотри сам: одни плюсы.
    Нелюбов лежал на спине, задрав подбородок, сложив руки на животе. Галя тоже лежала на спине. Чуть повернув голову, она смотрела на профиль Нелюбова и говорила:
    — У нас будет замечательная жизнь, Нелюбов. Представляешь, большой, обустроенный дом, завтрак на веранде, потом всей семьей едем в город... все-таки надо будет купить вторую машину... да... разъезжаемся по работам и трудимся, добываем, а вечером несем добытое в клювике домой. Я тебе жалуюсь на учеников и дирекцию. Ты мне — на клиентов и работников. Я тебе говорю: дави их, гадов, победа будет за нами. А ты мне говоришь, что если кто еще на меня рот разинет, то ты тому умнику пасть порвешь... Будем в отпуск ездить к морю. Трейлер купим. Красота. Иногда будем и отпускать друг друга. Скажем, захочется тебе одному поехать куда-нибудь на недельку — да пожалуйста. Хоть и на две недельки. Мы люди взрослые. Человеку нужна своя неприкосновенная территория, я ж понимаю. Просто заразу всякую в семью не тащи, да и ладно. И мне ничего не рассказывай, если вдруг баба какая подвернется, не хочу. А еще можно продать все и уехать в Германию. У меня там родственники. Правда, дальние, но помочь первое время не откажутся. Я Левке давно предлагала уехать, но он все ныл: что я там делать буду, что я там делать буду? Господи! зачем только я вышла за него замуж??? — Галя отвернула лицо от Нелюбова и скорбно протянула руки к потолку.
    Нелюбов все молчал. На слова Гали он не улыбался и не хмурился, не поджимал губы, не шевелил носом — никак не реагировал. Одобряет ли он то, что она говорит, или порицает, понять было невозможно.
    Галя немного подождала: вдруг ей кто-нибудь ответит на вопрос, зачем она вышла замуж за Левку. Но потолок был молчалив, как Нелюбов, и Галя продолжила говорить, рассматривая свои руки. Она то подносила ладони ближе к лицу, то отодвигала, поворачивала их так и эдак — мягкие белые ладони с недлинными ровными пальцами, а на пальцах маленькие чистенькие ноготки, снизу кругленькие, сверху остро заточенные.
    — Мечты у меня всегда были обыкновенные, бабьи. Был бы милый рядом... Никогда никакими принцами не бредила, веришь-нет. По-моему, все проще. Все должно быть проще. Вот есть я. Вот есть человек, с которым мне неплохо. А остальное — дело техники. Всего-то и надо от мужика, чтоб не мешал. Делай свою часть дела и другому не мешай. Весело тебе — готова с тобой посмеяться. Тоскливо — отползи в уголок и отдышись. Только не надо одеяло на себя перетягивать.
    Нелюбов молчал. Галя уложила руки вдоль тела и рассказала потолку все как на духу:
    — На руках меня носить не надо. И без бриллиантов я обойдусь. Пусть все будет просто, по-крестьянски, понятно, без зауми. Пусть кошки будут для того, чтобы ловить мышей, ведра — для того, чтобы носить воду, машины — чтобы на них ездить, столы — чтобы за ними сидеть, а не для чего-то другого. Пусть мужик будет для того, чтобы жизнь была удобнее, понятнее и проще, а не наоборот. Не надо смотреть на меня влюбленными глазами сутки напролет — дай мне секса, какого я хочу, раз в неделю, и ладно. Не надо мне всего мира к ногам — приноси в дом нормальную зарплату. Не нужен мне голливудский красавец — они только для картинок годятся, по мне здоров мужик — и слава богу.
    Она повернулась к Нелюбову и приподнялась, опершись на локоть.
    — По-моему, у меня очень правильная мечта. А, Нелюбов?
    Нелюбов чуть развернул голову и некоторое время бесстрастно смотрел на Галю. Потом сказал:
    — Правильная.
    — Присоединяешься? — улыбнулась Галя.
    — Нет.
    У Гали глаза расширились, как у кошки, увидавшей мышь:
    — Что так?
    Нелюбов вздохнул:
    — Устал я что-то... Давай, что ли, кофе сварим.
    — Нелюбов, не увиливай. Что не так?
    — Да все так, Галь. Просто у каждого свои мечты. У тебя свои, у меня свои. И наши мечты что-то не пересекаются.
    — До сих пор пересекались.
    — Так то какие были мечты? Мелкие. Сиюминутные. Вроде как мне сейчас о кофе мечтается. Одно дело потрахаться с тобой. А если речь заходит о глобальном и всемерном — тут уж извини. Никогда не мечтал о крестьянском счастье.
    Галя, мгновенно извернувшись, обеими ногами ударила Нелюбова в бок и столкнула с дивана; спрыгнула на пол, едва не наступив ему на голову. Нелюбов ударился затылком об пол и заорал:
    — Ты что, офигела???
    — Пошел ты!.. — заорала в ответ Галя и установила мировой рекорд по скорости одевания.
    Нелюбов неспеша вскарабкался обратно на диван и демонстративно там разлегся. Одетая Галя подскочила к нему и зависла, будто в сомнениях: вцепиться ему в лицо ногтями или отпинать ногами по пузу. Нелюбов сохранял индейскую невозмутимость. Галя подняла сжатые в кулаки руки, крикнула:
    — Чтоб ты сдох, скотина! — и выбежала вон, последовательно хлопнув всеми встретившимися на пути дверями.
    Нелюбов полежал еще немного и пошел варить кофе.
   
    Нелюбов размашисто шагал по тропе, изгибавшейся по краю широкого оврага. Листья, гладкие свежепалые и уже высохшие скукоженные, устилали узкую тропу так, что ее не было видно, но Нелюбов-то знал: она есть. Листья нежно шуршали под ногами, только Нелюбову было сейчас не до нежностей. Он до сих пор слишком уж нежничал — а бабам все-таки нужна плетка. Он все жалел их, а они решили, что можно затыкать им дыры в своей личной жизни. Что можно ему пальцами щелкать и командовать “к ноге!”. Что можно вешать на него чужие долги и мифическую вину. Вот уж дудки.
   
    Нелюбов всегда считал себя честным человеком. И относительно женщин он ни в чем не мог упрекнуть себя. Разве что в исключительном правдолюбии и замечательной прямолинейности. Если женщина была проститутка, он так и говорил ей: ты — проститутка. Если женщина привлекала его, он добивался ее. Если переставала привлекать — он не морочил ей голову душевными метаниями, он уходил. Если женщине не хватало своего ума понять, почему он уходит, он объяснял. Но это редко требовалось, и Нелюбов гордился своим умением выбирать понимающих женщин.
    Он рано открыл свою способность нравиться людям, но довольно поздно сообразил, что более хочет нравиться женщинам.
    В школе девочки млели от него. Он ласково им улыбался, получая записочки с округлым “Давай дружить!”. “Конечно, давай,” — пожимая плечами, отвечал он. А через неделю или две автор очередной записки в гневе подскакивала к нему, говорила что-нибудь обидное и долго-долго потом игнорировала. А то еще и прикладывала портфелем по голове. Нелюбов пожимал плечами и скоро забывал об этом. Однажды ему объяснили, что если соглашаешься дружить, то надо носить портфели и приглашать в кино, а не вести себя как обычно, словно и не было никакой записки. И уж тем более не следует ласково улыбаться всем другим девочкам, когда согласился дружить с одной. Нелюбов опять пожал плечами и перестал отвечать на записочки.
    Учителя, покоренные живостью и сообразительностью ребенка, охотно ставили ему хорошие оценки, даже не замечая, что частенько при этом приходилось кривить педагогической душой: знаний у юного Нелюбова было значительно меньше, чем обаяния. Но зато учительская благосклонность позволяла Нелюбову плотно заниматься вопросами личного первенства среди сверстников. Он покорял одноклассников и завоевывал паралелли. Он придумывал масштабные испытания для тех, кто сам хотел бы быть индейским вождем в летней игре. Он не двусмысленно указывал на ошибки тем, кто по-другому представлял отношения с компанией соседнего двора. Как человек общительный, он не стеснялся спрашивать совета учителей и не боялся интересоваться мнением завуча относительно особо щекотливых ситуаций. Нет, он не убегал от драк и признавал их наиболее простым средством выяснения отношений. Но вообще-то простые средства он презирал.
    Так и проходили дни в борьбе. А на втором курсе мединститута, где девушки по-прежнему засматривались на потенциального терапевта, Нелюбов понял: только успех у женщин самым естественным образом делает мужчину лидером в любой стае.
    Он обвел смелым взглядом ряды взирающих на него дев и внимание его привлек один русый затылок — это звезда факультета педиатрии Аня Кедрова делала вид, что равнодушна к достоинствам Кирилла Нелюбова. Спустя несколько месяцев Аня стала регулярно бывать у Нелюбова в общежитии, и три его соседа всякий раз стоически уходили ночевать куда-то еще. Был ли вознагражден их стоицизм или комендант общежития испытывал отеческие чувства к Нелюбову, но к концу второго курса Нелюбов с Аней поселились в отдельной комнате, из числа тех, что предназначаются молодоженам.
    Нелюбов и в самом деле собирался стать молодоженом, полгода рассказывал о предстоящей женитьбе знакомым, — их день ото дня становилось все больше. Знакомые, которые видели его с Аней, искренне (а порой и завистливо) поздравляли. Аня была хороша. Тем удивительнее всем было узнать, что Нелюбов не только не женился на ней, но и вовсе расстался.
    Аня была первой и единственной женщиной, с которой Нелюбов прожил больше года, соблюдая верность. Столь долгий срок как-будто истомил Нелюбова, и с тех пор его представления о постоянстве значительно изменились. На фоне замелькавших бабочек-однодневок появились несколько женщин, которых он навещал — не по графику, а сообразно настроению, — через разные промежутки времени. На протяжении многих месяцев эти женщины верили, что у них с Нелюбовым пусть странный, но продолжительный роман. Если бы их спросили о постоянстве Нелюбова, они бы ответили, что оно “своеобразное”, однако ни одна не стала бы говорить, что постоянства у Нелюбова нет.
    Этих женщин он не бросал. Отношения переваривали сами себя, как голодный желудок, сжимались в точку, сходили на нет и заканчивались. В какой-то момент вдруг выяснялось, что секс давно уже стал дружеским, что гораздо интереснее “посидеть у камелька”, чем изображать страсть на простынях. Нелюбова по-прежнему радушно встречали, кормили борщом, смотрели на него, подперев рукой щеку. И он по инерции продолжал ходить в дом какое-то время. Наслаждался спокойным уютом. А потом переставал ходить — просто не тянуло туда больше, и все прекращалось. Умирало от застарелых болезней, как сказала одна такая женщина годы спустя.
    Самыми живучими оказались отношения с Чучей. Конечно, были еще Галя и Алена, но это другое, совсем другое дело. Алену Нелюбов в минуты романтической слякоти называл “гейшей белоглазою” и воспринимал соответственно: больше про работу, чем про любовь; больше про дружбу, чем про супружество. Галя, наоборот, домотканная суфражистка; это у нее отношения с Нелюбовым, а не у него с ней; просто он не противился — для разноообразия. Но Чуча — история отдельная, история любовная, страстная.
    Когда Нелюбов присоединился к добропорядочному обществу, ореол вокруг Чучи уже почти погас, и Нелюбов не сразу сориентировался, что именно на нее в первую очередь стоит направить гиперболоид своего обаяния. Чуча успела раньше, первая приложила Нелюбову штамп “deja vu”. И так она это лихо проделала, что он только удивленно плечом пожимал, выбираясь наутро из ее постели. А Чуча молча поставила Нелюбову “зачет”. Они, как боевые корабли на сводном параде, прошли мимо друг друга, оценив состояние брони и пушек. Как две соперничающие модели, встретившиеся на подиуме, смерили друг друга взглядами. Как две птицы, планируя, покружили рядом в небе, прежде чем надменно взмахнуть крылами и подняться выше.
    Затем Нелюбов принялся осваивать новую территорию, и Чуча тоже занялась своими делами — вплоть до того знакового поворота головы, который произвела Чуча при появлении в добропорядочном обществе Доктора Глеба. Тогда она и зацепила Нелюбова, а Нелюбов, добившись права ночевать у нее по нескольку ночей подряд, зацепил Чучу. Зацепились якорями, пряжками, когтями. И как только зацепились, так сразу стали пытаться освободиться.
    Как-то по осени, незадолго до женитьбы Левушки, сидели Чуча с Нелюбовым на балкончике съемной Нелюбовской квартирки, курили и смотрели вдаль.
    — Я думаю в ближашее время податься в Москву, — молвила Чуча, пуская дым по направлению к горизонту. — Я уже присмотрела себе издательство. Устроюсь туда для начала каким-нибудь корректором или чтецом самым младшим. Надо будет сказать Полтавцевой, чтобы комнату подыскала к зиме.
    — Полтавцева — это кто? — спросил Нелюбов, заметно оживившийся.
    — Это приятельница моя старинная, вместе в московский универ поступали, — небрежно ответила Чуча и без паузы продолжила делиться планами: — Какое-то время, должно быть будет непросто, но при таком количестве печатных изданий с голоду не помрешь. Через месяц-другой протопчу все нужные тропинки, найду своего издателя, налажу сотрудничество, брошу офисную работу и стану жить, как правильный поэт: с утра проснулся — уже на работе... Поселюсь где-нибудь на Большом Каретном, буду по утрам выглядывать в старый московский дворик, а по вечерам устраивать кухонные посиделки, приглашать дипломированных поэтов и прозаиков. — Чуча усмехнулась, но сразу и задумалась: — А может быть, мне тоже в литературный институт поступить? Забавно, когда в графе “профессия” написано “поэт”.
    Чуча все дальше уносилась в счастливое будущее и вполне вероятно, что закончила бы свои дни где-нибудь совсем на вершине мира, но вмешался Нелюбов. Он спросил:
    — А где все это время буду я?
    — В смысле? — вздернула брови Чуча. Но тут же сориентировалась, пожала плечиком и равнодушно ответила: — Почем мне знать, где ты будешь.
    Но Нелюбов все еще не желал понимать свое место и заявил:
    — Ты ведь со мной поедешь в Москву.
    Тогда Чуча ответила:
    — В Тулу со своим самоваром не ездят.
    Чуча с удовольствием объяснила Нелюбову, что скромнее надо бы быть, что он просто так, один из, какой-то; словом, то, к чему англичане наверняка применили бы неопределенный артикль “а”, и в жизни Чучи “а Nelubov” значительной роли не играет, не может играть — не сейчас, не в будущем. Высказав все это, она скорчила дурашливую мордашку и полуутвердительно вопросила:
    — Обиделся?
    — Ну что ты! — быстрее, чем нужно было, отозвался Нелюбов.
    В подтверждение своих слов он приготовил кофе и предоставил Чуче говорить, сколько ей заблагорассудится. Однако слушал безучастно, можно сказать, просто присутствовал. Когда Чуча, наконец, умолкла, Нелюбов позволил паузе длиться и длиться, так что Чуча даже почувствовала неловкость. Она намеревалась провести эту ночь у Нелюбова, но ей вдруг сделалось неуютно. Поэтому она засобиралась уходить. Немного разочарованная тем, что Нелюбов не стал ее удерживать, она тем не менее не захотела растопить его лед, вернув уверенность в своем расположении. После разговоров о Москве она ощущала себя ужасно независимой и страшно самодостаточной.
    После ухода Чучи Нелюбов несколько минут оставался у закрытой двери, сжав зубы и кулаки. Но судьба очень скоро предоставила ему возможность реванша.
    Когда Левушка женился на Гале, Чуча пришла к Нелюбову — чтобы снова обрести независимость и самодостаточность. Нелюбов великодушно раскрыл объятия и так усиленно сострадал ей ночь напролет, что под утро Чуча заподозрила неладное.
    — Ты, что ли, жалел меня все это время? — спросила она сразу же, как только заподозрила.
    — Конечно. Сегодня же суббота, а по субботам я всегда жалею невостребованных женщин, — ответил Нелюбов, изобразив невозмутимость Бельмондо. — Так что если до следующей субботы ты все еще никому не понадобишься, можешь заглянуть опять. Только не вздумай заявиться в какой-нибудь другой день: я подаю исключительно по субботам.
    Он получил по физиономии, и со счетом 1:1 они с Чучей надолго расстались.
    Похожий всплеск эмоций произошел через три с лишним года. Ему предшествовали: случайная встреча на одном официальном фуршете; много часов лирических воспоминаний; несколько романтических свиданий; стремительный переезд Нелюбова к Чуче; полтора месяца безоблачного счастья. Нелюбов вдруг превратился в домашнего хлопотуна: нянчился с Левкой, ездил по магазинам, баловал Чучу вкусной едой собственного приготовления. Он с собачьим добродушием потакал всем ее капризам, а Чуча махала рукавами направо и налево, прищелкивая пальцами: Нелюбов, сходи за пивом! Нелюбов, подожди за углом! Нелюбов, бери в зубы и неси за мной!.. И Нелюбов нес. Но однажды на домашней вечеринке кто-то отпустил пошлое замечание относительно мужской природы, а подвыпившая Чуча громко ответила на него:
    — Мужик и должен быть кобелем! И у всякой женщины должен быть свой кобель, а лучше свора. Как это, помните, у классиков: Разгуляй, ату! Порывай, апорте! Хотя лично я предпочитаю более спокойные породы. Например, ньюфаундлендов. Но Нелюбов все-таки больше похож на пойнтера...
    Все обернулись и оценивающе посмотрели на Нелюбова.
    — Я не хочу, чтобы впредь ты позволяла себе подобные высказывания, — сказал Нелюбов, когда гости разошлись.
    — Ты правда думаешь, будто я стану спрашивать у тебя, что мне можно себе позволять, а чего нельзя? — с светским любопытством поинтересовалась Чуча.
    — Мне казалось, я могу на это рассчитывать, — в тон ей ответил Нелюбов.
    Впрочем, оба скоро оставили светский тон и на вполне портовом языке рассказали, чего каждый из них может ожидать от другого. Разница в ожиданиях оказалась велика. Нелюбов той же ночью покинул квартиру Чучи. Он унес с собой две пары джинсов и горькое чувство очередного поражения.
    А через год автомобиль, на котором Чуча ехала в командировку, встретился с другим автомобилем, на котором люди возвращались из командировки. Чуче повезло, она осталась среди выживших, но получила компрессионный перелом позвоночника. Выздоровление шло небыстро, но Чуча твердо верила, что в положенный срок встанет и побежит по делам. Нелюбов очень помогал ей месяцами хранить эту веру. Он примчался, как только узнал о случившимся, и не покидал Чучу, пока она окончательно не поправилась. Все время, пока Чуча лежала, а Нелюбов за ней ухаживал, они, обсуждая будущее, прикидывали, куда Чуча первым делом пойдет, где Чуча будет гулять, как надолго Чуча сможет отлучаться из дома... Но оба избегали говорить о том, кому выпадет честь сопровождать ее, выздоровевшую. Когда Чуча смогла и пойти, и гулять, и отлучаться надолго, она как само собой разумеющееся положила ладонь на руку Нелюбова и произнесла речь, смысл которой укладывался в одну фразу: “Твоя до гроба, да будем счастливы мы оба!”. Нелюбов же изобразил удивление и сказал, что уже две недели встречается с юной скрипачкой, студенткой музыкального училища, и у них все более чем серьезно, а про Чучу он в таком ключе даже и не думал. Хорошо, что Чуча надежно поправилась, а то слегла бы обратно. Врачебная помощь ей все же понадобилась: после того разговора с Нелюбовым Чуча несколько месяцев посещала психолога...
    Нелюбов не женился на скрипачке, Чуча бросила ходить к психологу, прошло еще несколько лет, Левке стукнуло десять. Промозглым весенним вечером Нелюбов зашел к Чуче — с Левкиного девятого дня рождения он взял манеру захаживать раз или два в месяц. Зайдет, посидит в кухне пару часов, расскажет что-нибудь забавное, узнает, как дела. И в тот раз он с коньячком зашел посидеть, а Чуча ему говорит: “Оставайся, Нелюбов, до утра”. А Нелюбов и остался, как само собой разумеющееся.
    Вот уже больше полугода длился их новый тайный роман. Накопленный за годы знакомства счет все еще оставался 2:2. Но каждый участник романа подспудно боялся, что другой в этот раз переиграет его, и поэтому оба всякое время оставались настороже, готовые грохнуть из всех орудий, если только чуть заподозрят возможный свой проигрыш. Последние дни Чуча вела себя таким образом, что Нелюбов уже не “чуть”, а очень сильно беспокоился, как бы она опять не забила в его ворота. Потому и торопился по заметенной листьями тропе. Он полагал, будто одно его присутствие способно предотвратить катастрофу. И уж конечно он не допускал мысли, что именно его присутствие лучше всего может спровоцировать катастрофу.
   
    Обогнув овраг, он вышел на разбитую асфальтовую дорожку. Когда-то у нее был старт и финиш, указатели маршрутов, белая разметка с указанием длины дистанции, и она была предназначена для дозированного бега. Асфальт сохранился лишь фрагментарно, и теперь служил разве что напоминанием о былом. Впрочем, по остаткам дорожки можно было прийти к старому котловану — двадцать лет назад там задумали строить гигантский бассейн и вырыли огромную яму под фундамент. За прошедшие годы дно ямы поросло травой, откосы — кустарником, и деревья вплотную подступили к краям. Это было живописное место. Там, по словам Чучи, она с Иваном присматривала натуру для фотосессии. Нелюбов подошел к котловану и сразу увидел их на другой стороне.
    Чуча в коротком красном пальто стояла на самом краю. Одной рукой она опиралась на зонт-трость, а другой указывала Ивану на гряду багровых рябин. Из-под ее ног широкой пеленой спускался ко дну котлована золотистый кустарник. Волосы Чучи стлались по ветру, придавая образу законченно романтический вид. Иван замечательно ей соответствовал в длинном молочной белизны плаще и такого же цвета широкополой шляпе.
    Нелюбов ускорил шаг. Черное пальто развевалось за ним, как бурка за Чапаевым.
    Чуча закончила позировать и принялась что-то втолковывать Ивану, взмахивая свободной рукой и ударяя в землю зонтиком. “Не иначе, лапшу ему вешает,” — злобно подумал Нелюбов.
   
    — Заказчик — жу-утко капризный тип! — говорила Чуча. — Три года (взмах рукой), как научился делать свои табуретки, полгода, как перестал делать их в подвале собственного дома, а хочет, чтобы ему устроили брэнд — цитирую — европейского уровня. Европейского! (удар зонтиком в землю). А сам до сих пор на “Ниве” ездит, которая даже не “шевроле”. Он, как и многие другие прочие, думает, будто может формулировать задачу. Три раза уже формулировал (удар зонтиком в землю). Сформулирует, посмотрит на результат, поморщится и рассказывает, какие мы кругом дураки, что не поняли, как должно быть на самом деле (взмах рукой). Теперь, наконец, он захотел свои табуретки увидеть на фоне пышного увядания. Это очень удачная мысль, в самом деле: ты снимешь такой пейзаж, что он забудет начисто про свои деревяшки (три убедительных тычка в землю зонтиком).
    Иван слушал Чучу, слегка наклонив голову, словно пытался расслышать нечто, звучащее за ее речью.
    — Иван! Я умоляю тебя, сними ему его несчастную мебель, он замучал меня! Я, когда увидела твои работы, прямо обмякла — это то, что нужно для его табуреток!
    — Какие именно работы ты имеешь в виду?
    — Нет, не конкретные работы, а стиль, настроение! Очевидно, что ты можешь сделать то, что надо! Вот взгляни, мне кажется, эти рябины и вязы за ними...
    Иван, в десятый раз созерцая рябины, спросил, как называется фирма капризного заказчика.
    — О, название подстать! Три непроизносимых псевдоиностранных слова, жуткое сочетание согласных. Вторую неделю никак не могу их запомнить! Мне важно получить твое принципиальное согласие на съемку, а уж потом все детали.
    — Я пока не определился, — улыбнулся Иван. — Ты сказала, что этот проект может быть важен для Полины, поэтому я согласился на встречу. Но теперь я вижу, что Полина здесь совсем не причем.
    Чуча с шутливым раскаянием на лице положила руку на обшлаг его пальто.
    — Вообще-то я рассчитываю уговорить Полину принять участие в этом деле. Но знаешь, она имеет жу-уткое предубеждение против рекламы, я подумала, что мне понадобится дополнительный стимул для ее привлечения. А тут такая удача — классный фотограф и полинкин возлюбленный в одном. Заманить ее тобой, а тебя ею — разве не удачная мысль? Все при деле, всем хорошо, а я молодец.
    Чуча говорила и сама диву давалась, до чего гладко у нее выходит: никакого проекта вовсе не было.
    Иван с той же улыбкой смотрел на Чучу, а потом взглянул поверх ее плеча и заметил:
    — По-моему, к нам идут.
    Чуча стремительно обернулась.
    — А, это Нелюбов! Помнишь, вы встречались в “El Patio”.
    Иван не ответил, смотрел на приближающегося Нелюбова с прищуром поверх Чучиной головы. Нелюбов, не снижая скорости, преодолел последние отделяющие его от Чучи метры, сказал ей:
    — Привет! —
    а Ивана сперва проигнорировал.
    Чуча бровь приподняла, нижнюю губу перекосила и ответила небрежно:
    — Привет.
    Вот тогда Нелюбов и обратился к Ивану. Причем сразу тактильно — вцепился обеими руками в воротник такого приятного на ощупь пальто и крутанул в сторону. Иван в свою очередь ухватил Нелюбова за грудки, и они закружили прочь от Чучи. Через несколько шагов кто-то споткнулся, оба покатились по земле; не расцепляясь, закатились в полную ржавыми листьями ямку. Белое пальто Ивана доминировало. Послышались звуки ударов — три, четыре, не больше. Противники, неловко барахтаясь в листьях, отползли друг от друга. Некоторое время наводили ревизию, подсчитывали урон. Поднялись и пошли, соблюдая между собой метровую дистанцию.
    — Ты мне лицо разбил! — говорил Нелюбов, ощупывая скулу и губы.
    — А ты мне камеру испортил! — отвечал Иван, рассматривая объектив дорогущей «Лейки».
    Так и прошли мимо Чучи, даже не взглянув на нее.
    Лицо у Чучи сделалось озадаченным, а рука автоматически потянулась к телефону. Но кому звонить — Чуча понятия не имела и целую минуту заморожено смотрела на дисплей. Потом ее лицо оттаяло, и она решительно набрала номер Полины. Тряхнула головой, чтобы откинуть в сторону пряди волос. К уху она поднесла трубку уже совсем привычным деловым жестом.
    — Ты представляешь, они у меня тут подрались! Кто-кто… Нелюбов с Иваном. Да я сама не поняла ничего. Слуушай, позвони Ивану, узнай, чего он там себе думает, а то у меня с ним какие-то полные непонятки…
   
    А у Полины и у самой были с Иваном полнейшие непонятки.
    С девичника Чучи Иван увез ее кататься по городу. Они заехали в центральный парк, где накануне украсили ветви деревьев мелкими-мелкими фонариками, и там выпили французского шампанского. От шампанского Полина совсем опьянела, впала в энергично-игривое настроение, перестала рефлексировать и на этот раз не увлекалась вопросом, а достаточно ли хорошо Ивану с ней?
    Рефлексия вообще на этот раз подзадержалась и вернулась лишь во второй половине понедельника. Первую половину Полина и Иван провели как вполне узаконенные любовники — с красным вином вместо кофе на завтрак, с раскованным утренним сексом, беззлобно посмеиваясь друг над другом и ни о чем не думая.
    На три часа дня у Ивана была назначена фотосессия. Полина тоже засобиралась, — с утра она звонила на работу, рассказала жалостливую историю, пообещала приехать после обеда. На предложение Ивана вызвать такси торопливо ответила:
    — Ненененене! Я отлично доберусь на автобусе!
    Иван фыркнул:
    — Вот еще!
    И добавил:
    — В таком случае я сам тебя отвезу.
    И отвез. Подрулил к самому подъезду, и вышел дверь открыть, и поцеловал на прощанье.
    Потом Полина села корпеть над библиографическими карточками и ей вдруг захотелось плакать. Отношения с Иваном ясно и непреложно предстали вопиющим оксюмороном. Чувство неминуемого конца было очевидным, как ощущение ожога. Иван нарисовался, как залетный эпизод, как рекламная пауза среди черно-белого фильма. Будто взяли муху Полину аккуратно за крылышко деликатными щипчиками и окунули в фарфоровое блюдечко с медом — ешь пока, сколько успеешь. Но так же не спросясь и без предупреждения ее извлекут оттуда, окатят холодной водой, смывая мед и весь его запах, и вернут обратно на скотный двор.
    Она думала об этом до конца рабочего дня. Когда же позвонил Иван и предложил заехать за ней, Полина не отказалась, как не отказалась однажды при случае попробовать «Вдову Клико».
    Во вторник Иван водил ее в театр, а после спектакля доставил удовольствие умной беседой об увиденном.
    В среду он уже строил планы на будущее лето. Выбор пал на Черногорию, где Иван знал один особенно удачно расположенный коттеджик.
    — Я бы предпочел, чтобы ты уже сейчас занялась загранпаспортом, — сказал он. — Ты выясни, по каким дням твой паспортный стол занимается этим вопросом.
    — Ой, не знаю. По чести сказать, я терпеть не могу чиновничьих заведений...
    — Ладно, я сам все сделаю. Паспорт мне свой дашь?
    Полина промямлила “угу, конечно”, нисколько не веря ни в лето, ни в Черногорию. Но сама по себе готовность Ивана что-то сделать за нее воткнулась в сердце еще одной горькой занозой: никогда еще за всю Полинину биографию мужчина не предлагал сделать что-либо за нее, при том, что она, кажется, всегда только об этом и мечтала. Полина не сомневалась в том, что Иван сделает, как сказал. Полина сомневалась, что сумеет обрадоваться должным образом. Черт возьми, ведь бывает же так: смотришь на шарик, яркий, воздушный, даже на целую связку шариков, даже на большую связку, а настроение все равно не деньрожденское.
    И вот на четверг Полина отпросилась, сославшись на неожиданную срочную работу. Иван пожал плечами — дело твое, позвони, как закончишь. Полина твердо обещала. Чтобы обещание выполнить, весь день напряженно думала до полного распухания головы: оставаться ей с Иваном или нет? Голубая Прошлая Мечта и Мечта Сбывшаяся материализовались в ее сознании и раздирали его нескончаемым диалогом:
    Голубая Мечта: Дура, ты ж столько лет ждала этого!
    Сбывшаяся Мечта: Не радует отчего-то...
    Голубая Мечта: Ну опять будешь с подружками по кабакам шляться?
    Сбывшаяся Мечта: Что поделать, самой обидно...
    Голубая Мечта: Стерпится — слюбится, а?
    Сбывшаяся Мечта (ехидно): А можно еще и гвоздями прибить, чтоб уж наверняка диффузия произошла...
    После звонка Чучи Полина вдруг успокоилась. Может быть, потому что подходящее слово было произнесено: непонятки. Непонятки с Иваном. Непонятки — это то, что разрешить невозможно, как показывал жизненный опыт, непонятки всегда разрешаются спонтанно. Голова сама собой проветрилась, и из библиотеки Полина вышла, почти не думая об Иване.
    Она зашла в магазин — гипермаркет, — где галопом пронеслась мимо заманушных рядов с дорогущими сладостями прямиком в унылый коридор круп. Там она остановилась, уставившись на пакеты с пшеном, прикидывая, хватит ли ее активов еще и на какое-нибудь безумство вроде бисквитного пирожного.
    — Привет, — услышала она над ухом. — Никак не можешь выбрать между пшенкой и пшенкой?
    Обратившегося к ней парня Полина не узнала. Он это понял и представился:
    — Я Виктор. Помнишь, Даша нас знакомила, гуляли в лесу.
    — Ну конечно! А ты разве живешь где-то поблизости?
    — Вообще-то нет. В четырех остановках.
    Они взяли по пакету пшенки и вместе двинулись к кассам. Полина — потому что высчитала, что на пирожное не хватит. Виктор — потому что его тележка была уже здорово завалена продуктами.
    — День рождения, что ли? — кивнув на тележку, спросила Полина.
    — Сестра приезжает из Питера. Хотим на выходных пикник организовать.
    Они разговорились о Питере, потом — нечаянно — о Хэмингуэйе, потом о родственниках как классе, потом об общественном транспорте, затем сделали крутой вираж и поговорили про международную политику и уже под конец вспомнили общих знакомых — Чучу.
    — Замечательная девушка, — сказал Виктор.
    — Да-а, — сказала Полина.
    Они уже давно стояли на выезде с магазинной площади, Полина с пакетом пшена под мышкой, Виктор — облокотившись о тележку.
    — Она тебя звонками не замучала? — улыбнулась Полина.
    Виктор улыбнулся в ответ.
    — Позванивает, раза три на неделе.
    — А между тем собирается замуж в скором времени.
    ​​​​​​Виктор приподнял брови, но ясно было, что он не поражен до смерти.
    — Я бы на ней не женился, — задумчиво произнес он.
    — Она же замечательная, — прищурилась Полина.
    — Да. И ничего парадоксального тут нет. Ее замечательность складывается из вещей, которые я согласен время от времени наблюдать со стороны, но не жить с ними постоянно. Мы можем вместе пребывать на одном поле, но составлять одну ячейку — никогда.
    — Ты так говоришь, потому что не влюблен. Был бы влюблен — плевал бы на уровни.
    — Чтобы влюбиться в Дашу, надо ее очень хорошо и долго знать. А мы с ней знакомы чуть больше месяца.
    Виктор вытащил из тележки покупки и сказал:
    — Давай я тебя до дома провожу.
    Полина указала на его пакеты и усмехнулась:
    — Давай лучше я тебя провожу до остановки.
    На том и порешили. В ожидании автобуса они еще какое-то время непринужденно болтали, и Полина чувствовала себя дельфином мокрым в теплом море — хорошо.
    Попрощавшись с Виктором, она пошла через дорогу к своему дому. Чувство удовлетворения разливалось, ласкало и нежило; Полина улыбалась. На подходе к дому внезапная мысль заставила ее остановиться. Она постояла и внимательно подумала эту мысль несколько раз. Потом достала телефон и набрала Ивана.
    — Привет. Это я. Слушай... Нет, слушай меня. Я подумала и поняла. Ты замечательный. Но твоя замечательность состоит из вещей, на которые я могу взирать лишь издали, а вблизи мне делается не по себе. Спасибо тебе за все и извини меня... Нет, я говорю очень серьезно. — Она помолчала и все-таки сказала мелодраматическое: — Прощай.
    Так Полина покончила с мужчиной, о котором, кажется, всегда мечтала; прекрасном, как Парис; дорогом, как авиабилет до Кубы; роскошном, как жизнь автогонщика в современном российском сериале...
    Потом Полина позвонила Чуче.
    — Я тебе с Иваном никак не смогу помочь. Я к нему больше никакого отношения не имею... Да. Так что звони ему сама и сама все выясняй. Да... Нет, потом расскажу... Чуча, потом! Позвони ему, может, он обрадуется. — И отключила телефон.
   
    Но Чуче было не до того. Она сидела у себя в кухне и пылала благородным негодованием. Объектами ее гнева были и Полина, и Иван, но главным образом Нелюбов.
    Когда-то она подобрала его, добродушного наивного щенка, сделала его мужчиной, научила успеху... Почти пятнадцать лет пронянчилась с ним — это ж целая жизнь! Взамен хотела чуть (как всегда). Простого женского счастья, немного, но постоянно. И вот эта спинномозглая обезьяна, этот нелепый бабуин, в очередной раз наобещав ей все возможные Парижи (в самом деле ведь говорил про «медовый месяц в столице любви»), откатывается на прежний запасной свой путь, чтобы, видимо, простоять там до полного уже заржавления.
    Никогда, ни разу в жизни не повел себя Нелюбов, как мужик. Ведь главное, что делает мужика мужиком — это умение настаивать и добиваться. Что же Нелюбов? С самого первого раза, когда нашла коса на камень, когда надо было взять ее за плечи, тряхнуть и заставить понять: будет, как он сказал, — с самого того раза, когда она рассказала Нелюбову про Москву, а он развесил сопли, Чуча поняла, что ловить здесь нечего. И потом она понимала это много раз. И все равно возвращалась, словно к платью, которое понравилось до одурения, но размером не подходит, вот и приходится возвращаться помимо воли; возвращаться и думать: то ли самой похудеть, то ли платье перешить? А ведь его еще и купить надо...
    Всякий раз, когда решение, казалось, созрело, и оставалось только озвучить его, Нелюбов совершал нелепые поступки. Совсем, как дурак из сказки: «Что ни делает дурак — все он делает не так!». Зачем, ну, зачем он придумал тогда какую-то скрипачку? Только полный кретин мог не понять, насколько серьезно настроена Чуча. Сколько бы глупостей не пришлось делать потом... Вот тогда надо было соглашаться, когда она делала ему предложение, а не теперь, когда она сказала, что хочет отложить поход в ЗАГС. Теперь он должен был бы стукнуть кулаком по столу и сам дату назначить. Он же покорно мычит и никак не шевелится. Зато нашего мужского самосознания хватает, чтобы примчаться, как Чапаев, в парк, и затеять ни на что не похожую драку.
    Все эти мысли — даже скорее ощущения — каруселью носились в Чуче с того момента, как она осталась одна и пожаловалась Полине. Они уже закружили Чучу до тошноты, но разве можно было от них отделаться. Тем более, что биография у Чучи с Нелюбовым была большая, и подробностей накопилось, как во всякой жизни, сверх меры. Негодование Чучи, подпитываемое этими подробностями, росло и усиливалось, оно было как ветер, превращающийся в торнадо, и летело по просторам Чучиной души, подымая с каждым витком все больше пыли-воспоминаний.
    ... Он стоит над кроватью, голый по пояс, смотрит насмешливо сверху вниз, темная прядь, как у классического мелодраматического злодея, падает на глаза. И он говорит:
    Невостребованным женщинам я подаю только по субботам.
    Унижение и боль бьют в грудь, и там сразу становится пусто и дымно.
    ... Он скептически смотрит на тарелку с салатом и, поковырявшись вилкой, замечает:
    Ты бы еще целиком яйца покидала сюда. И откуда только в тебе это деревенское стремление радовать большим куском?
    Она выбрасывает салат в мусорное ведро вместе с тарелкой. Стыд и обида.
    ... — Я беременна, — говорит Чуча.
    Она сидит на коленях у Нелюбова и смотрит ему в лицо. Его глаза сразу как-то затуманиваются. Он молча смотрит на угол ковра.
    — Это от меня? — спрашивает он наконец.
    — Ну что ты, — отвечает Чуча, отводя взгляд.
    ... — Меня устраивает, как есть, — говорит Нелюбов, с независимым видом колыхая коньяк в рюмке. — Мы в равной сепени свободны. Захочу — уйду. Захочешь — уйдешь. Вот где подлинная романтика!
    «И глубоко плевал я на то, чего тебе хочется на самом деле», — злобно думает Чуча...
    К вечеру давление изнутри стало настолько сильным, что лицо Чучи застыло, и ей было сложно заставить себя произнести хоть слово. Притихший Левка повозился в своем углу с игрушками и в девять часов сам уложился спать.
    Чуча достала из настенного шкафчика бутылку коньяка и рюмку, нарезала тонкими ломтиками лимончик, разложила аккуратно на блюдечке. Села, оглядела натюрморт, церемонно налила и пригубила. Выпила маленькими глотками всю рюмку. Торнадо улеглось. Карусель остановилась. Потому что стало очевидно: Нелюбова необходимо уничтожить.
    В замочной скважине мурлыкнул осторожно поворачиваемый ключ. После известного вечера в «El Patio» Чуча вручила Нелюбову ключ, чтобы привыкал к новому статусу. Но Нелюбов продолжал, приходя, звонить в дверь. Теперь же вот решил воспользоваться ключом. Более неудачного времени нельзя было найти.
    Чуча застыла в кресле, как на троне.
    Нелюбов зашел, пошуршал в прихожей, раздеваясь и разуваясь, прошел в кухню, сразу достал себе другую рюмку и сел за стол на табурете.
    Чуча, глядя мимо Нелюбова, налила себе коньяка и выпила.
    Нелюбов, не сводя глаз с Чучи, налил себе и выпил.
    И снова каждый наполнил свою рюмку.
    Не смотреть на человека, который рядом, и с которым, более того, наедине, — очень трудно. У Чучи от напряжения заслезились глаза и судорогой свело плечи.
    Смотреть не отрываясь на человека, который изо всех сил не смотрит на тебя, — не легче. Нелюбов весь сосредоточился на задаче не отвести глаза от Чучи, и скоро почувствовал, как мозг плавно превращается в вату, а в ушах звучит нескончаемый прибой тишины.
    Ослепшие и оглохшие, они сидели друг против друга, без мыслей, наполненные одним лишь общим желанием: победить.
    Чуча не знала, что именно должен сделать Нелюбов, чтобы она поняла: да, выиграла, раз и навсегда, и отныне будет всем счастье. Ну, что же ему сделать, чтобы она почувствовала себя в Париже — залиться слезами раскаяния, пролить перед ней реку крови, осыпать цветами и клятвами? Кабы знать!
    Нелюбов не знал, чего он ждет от Чучи: может, ей следует упасть на колени, а может, засветить ему по морде. Знал бы прикуп...
    Ясно было одно: победитель заговорит последним.
    И поэтому каждый стиснул челюсти — как будто это было необходимо! Что он мог сказать ей? Что она могла сказать ему? Такого, от чего прояснилось бы в голове, а по плечам прокатилась бы волна неги. Разве кто-нибудь верит еще в изначальный смысл слов? Ах оставьте, все это в прошлом! Слишком давно живут слова, слишком много в них, на них, вокруг них накопилось смыслов, подсмыслов, надсмыслом и домыслов.
    Только законченный лууузер будет пытаться словами решить ситуацию.
    Два человека за столом решали, кто из них лууузер.
    Бутылка опустела.
    Нелюбов поставил локти на стол, положил подбородок на большие пальцы, а указательными стиснул виски.
    Чуча сложила руки на подлокотники кресла, выпрямилась и замерла с опущенными глазами. «Ну же, давай! Ты уже сложил локти на стол. Сдавайся, сукин сын!» — она думала так напряженно, что могла бы внушить это Нелюбову, будь он хоть немного телепат.
    «Что ж ты, стерва, хочешь-то от меня?» — думал свое Нелюбов, все еще глядя на Чучу, но уже чувствуя отчетливое отвращение к ситуации.
    «Будь ты проклят, упрямый гад! Господи, как спина устала, надо с этим заканчивать...»
    «И чего я сюда приперся? Кому нужны эти сцены из супружеской жизни?..»
    И Нелюбов применил защиту Лужина — конечно, не столь радикальную, как в оригинале, но с тем же смыслом: если не можешь выиграть партию, всегда можно прервать игру. Нелюбов встал и ушел.
    Уходящий всегда хотя бы чуть-чуть выигрывает у остающегося. Даже если уходит в ночь, в дождь, без ничего, с одним только мигом между прошлым и будущим, а тот, другой остается в тепле, уюте и с еще одной запрятанной в шкафу чекушкой коньяка.
    Уходящий определенно в плюсе, если остающийся хотел выиграть — так хотел, так хотел, — а его взяли и лишили совсем игры.
    Уходящий побеждает с большим перевесом, если он — свободный, красивый, спелый мужчина, а оставшийся — одинокая, зрелая женщина, все еще красивая, но сильно промахнувшаяся сегодня.
    Чуча обмякла, откинула голову на спинку кресла и, слушая шум усиливающегося дождя за
    окном, повторяла про себя: пусть только попробует вернуться...
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Все-таки парадокс. В жизни влюблялась в кого попало — за один ласковый взгляд, за одну только призрачную надежду. И вот — Иван. Стой, обомлей и влюбись без памяти. Но ведь нет. Невозможно. Почему?!
    Когда-то я была уверена, что обладаю уникальной способностью мгновенно отвечать любовью на любовь. Пусть только (думала я) кто-нибудь покажет хотя бы робкую готовность к серьезным отношениям, и я сделаю этого мужчину самым счастливым на свете. Вот! (кричала я во внутренних монологах) вот лежит на дороге любовь, голая, неприкрытая — подберите же! Но никто не подбирал. Или же я сильно преувеличивала свою способность к ответному чувству.
    Даже наверняка преувеличивала. Иначе сейчас сидела бы по уши влюбленная в Ивана. Ведь по моим меркам, он мне уже все возможные авансы дал, разве только предложения не сделал.
    Господи, если бы кто знал, как мне обидно, что я не могу почувствовать к Ивану ничего хоть немного похожего на любовь женщины к мужчине. Может быть, он появился слишком поздно, и все давно растрачено на Анатолей, Глебов, Звонарей, Чердачников и прочих хоббитов? Может, заветрилась и выветрилась любовь от долгого лежания неприкрытой на дороге?
    Нет, не может быть.
    Просто бывает так, что на новой, модной, красивой, удобной кровати мучает бессонница. И тянет на старый продавленный диван, который помнит все твои изгибы, и ты знаешь все его впадины.
    У меня нет никаких запасных вариантов, и мне безумно надоело одиночество. Но оно не в первый раз надоедает мне, так что я уже немного знаю, чего не стоит делать в этой ситуации. Не стоит идти на поводу у страха. Это быссмысленно, потому что себя не обманешь. Я много раз пыталась. Это случается само собой. Ты, например, встречаешься с бывшим, с которым рассталась по-хорошему. Он одинок. Ты одинока. Вы ведете неспешную беседу у камелька — интеллектуальную. Потом вспоминаете былое — слегка, эпизодами. Ты чувствуешь, что он не прочь. А тебе так одиноко, так надоело уже прислоняться к перепившей подруге да плюшевому медведю! И ты склоняешь голову ему на плечо. А потом платишь за час слабости месяцем душераздирающих метаний. Потому что, видите ли, вам пришло в голову «попробовать еще раз», а ничего хорошего не может быть с человеком, с которым уже было плохо. Ну, вроде как ты же знаешь, что нейлоновая кофточка — не подходящая одежда для минус двадцать. Но у тебя другого ничего нет, а очень приспичило на улицу. Потом трясешься от холода, прыгая по сугробам. Потом лежишь в больнице в воспалением и думаешь: и что тебе дома не сиделось?..
    В Иване все чужое. Начиная с запаха. Он пахнет парфюмом, и свежим бельем, и дорогой кожей, и королевским достоинством, и такой респектабельностью, что вокруг него повсюду сам собой отстраивается Лондон. Это приятный запах. Но даже если я начну мыться по четыре раза на дню, я не буду пахнуть также. Да ладно, кого я пытаюсь обмануть — я просто никогда не стану мыться четыре раза на дню.
    Когда я рядом с Иваном, я как-будто все время на красной ковровой дорожке, и постоянно надо быть при параде. Но это не для меня.
    Жаль.
   
    Глава 9.
    Запах костра.
   
    Начало ноября выдалось теплым и сухим, хотя было почти все время пасмурно. Деревья сбросили листву и совершенно необоснованно ждали снегопада. Дворники сгребали листья в кучи. Старые самосвалы приезжали, чтобы вывезти последствия осени за город. Отныне и навсегда жечь листву было запрещено, и оттого осень не имела привычного для Полины запаха. Пахло прохладой, свежестью, грибами, тленом, лесом, сыростью, но не пахло дымом. Это было непривычно и грустно, и каждый костерок, который встречался вопреки запрету, вызывал в Полине особо нежные чувства, она замедляла шаг, с ностальгическим наслаждением вдыхая запах костра.
    В эти дни Полина много ходила по городу одна. Обычно она этого не делала: город не нравился ей. Он был бестолково спланирован, неухожен, с плохими дорогами и некрасивыми домами. Но что-то случилось, и Полина каждый вечер и выходные напролет бродила по улицам, всматриваясь в людей.
    Часто Полина уходила в старый район частных домов. Там люди все еще сжигали кучи палой листвы в своих дворах. И над размытыми дорогами, потемневшим шифером крыш, меж ветвями яблонь и вишен, вился осенний дымок, разносился запах костра.
   
    Никогда прежде Катя не запускала так свой сад. Обычно к этому времени он уже чернел оголенной перекопанной землей, все лишнее было обрезано, убрано, уничтожено, все ценное укрыто-спрятано, и пространство вокруг дома наполнялось молчаливым ожиданием зимы.
    Сейчас же необрезанные розовые кусты торчали из кучи прелых листьев, трепеща на ветру жухлыми остатками листвы; альпийские горки засыпаны были листьями; мощенные дорожки сплошь покрыты были листвой; с лета оставшиеся засохшие ветки плодовых деревьев угрожающе потрескивали в кронах; и полное безобразие творилось в малиннике.
    Был первый понедельник ноября, когда Катя приступила к ликвидации беспорядка в палисаднике и в саду. Приступила ранним утром и к полудню она управилась с палисадником, оставив вдоль дорожки от калитки к крыльцу несколько куч мусора. Перекусив, отправилась в сад и принялась сгребать листья от дома к дальнему краю сада. Сгребая, Катя все вспоминала сон, приснившийся ей в ночь с субботы на воскресенье.
    Ей приснился огромный дом. Там были длинные коридоры с большими парадными парадными портретами дам в бальных платьях; старые коммунальные квартиры, где самодельные антерсоли забиты хламом; просторные рекреации, засыпанные штукатуркой; офисные помещения с фанерными перегородками. Катя ходила по дому и мучилась одиночеством. Внутренняя пустота ощущалась буквально — будто у нее совершенно не осталось внутренних органов, ни одного. Она неприкаяно слонялась по дому со смешанным чувством разочарования и досады: ей пришлось расстаться с каким-то мужчиной, потому что он совсем не подходил ей. Она помнила, что когда-то было у нее все хорошо и ладно, и она пыталась вспомнить, где и с кем это было, но не могла, и поэтому ходила по дому, не находя себе места. Она встречала людей, они что-то рассказывали ей, но ни люди, ни их рассказы не были интересны ей, она оставалась все такой же пустой внутри. И вдруг она набрела на комнату — небольшую, пустую, со светлыми стенами. Там у стены стоял застеленный простынью диван, а под белым одеялом спал Володя. Когда Катя вошла в комнату, он проснулся и приподнял край одеяла, чтобы она могла лечь рядом. Катя сразу все вспомнила: что был он у нее, что теряла его, что он по-прежнему есть... Она обрадовалась, как только может радоваться человек, обретший среди мирской зыбкости твердую константу. И с этим она проснулась.
    Катя снова и снова вспоминала радость и облегчение, приснившиеся ей. В реальности она не испытывала столь полных, совершенно раскрывшихся, однозначных чувств. Когда Варяг забрал ее от Полины, и потом еще не один день, Катя была лишь растеряна и благодарна. Сначала она вела себя так неловко, словно предстояла первая брачная ночь. Понемногу пришло успокоение. Варяг, конечно, очень старался: был осторожен и в словах, и в действиях, лишний раз не приставал, следил, чтобы все было, как-будто ничего не было. А Катя очень хотела поверить, что ничего не было, — и поэтому скоро почти поверила. Но все еще не могла спать в супружеской постели. В день возвращения она как бы случайно осталась ночевать в маленькой комнате возле кухни, где из мебели были одна кровать с тумбочкой. Это было запасное спальное место для нежданных гостей. И Катя там осталась засыпать, а Варяг деликатно ничего не сказал. Так продолжалось уже месяц. День протекал в обычных делах и незначительных диалогах — все, как раньше. Но к ночи Катя, помыкавшись по гостинной, бочком-бочком пробиралась в маленькую комнату и долго потом сидела на кровати, глядя в узкое окно. Варяг листал в гостинной на диване свои рабочие распечатки, делая вид, что не замечает Катиных маневров. Что с этим делать не знал ни один из них.
    И вот — сон. Казалось бы, мелочь. Даже ерунда. А Катя проснулась окрыленная, и Варяг был разбужен несмелыми поцелуями. И была в этих поцелуях одна только до слез благодарная любовь.
    Они час лежали и обнимались, ничего больше не делая, ничего не говоря. Потом Варяг поцеловал Катю; та защебетала — о том, что поздно уже, что столько дел, что сейчас быстренько завтрак... Варяг натягивал под ее щебет одежду и чувствовал: его вагон после бесконечного дерганья (никак не могли его толком к паровозу прицепить), заскользил, наконец, по рельсам, как положено, чучух-чучух.
    Весь воскресный день они каждые полчаса вжимались друг в друга, не в состоянии разлепиться. И когда Полина зашла навестить Катю, то не задержалась надолго: несвоевременность ее визита была очевидна.
    Сегодня Катя неспеша проводила мужа на работу; млея от душевного покоя, долго смотрела ему вслед с крыльца; вздохнула и отправилась делать дела.
    Она работала плавно, ровно, как хорошо отлаженная машина, и мысли у нее были такие же плавные, ровные; Варяг царил в них. Катя думала о нем с любовью и гордостью. Она очень удивилась, когда среди благостного потока мелькнуло неприятное воспоминание о Нелюбове.
    Воспоминания о Нелюбове весь месяц случались у Кати помимо воли и, как правило, настигали внезапно. Несет она ложку борща ко рту, вдруг — бац! лицо Нелюбова перед глазами, как живое. И так по много раз на дню. Не зная, как бороться с этим, Катя позвала в гости Полину (сама Катя никуда от дома не отлучалась после возвращения, за покупками ездила с Варягом раз в неделю, а если что срочно надобилась — опять же звонила мужу).
    Они сидели на кухне, сблизившись головами над столом, и Катя, побалтывая ложечкой в чашке с чаем, жаловалась:
    — Понимаешь, он прямо как черт из табакерки, я даже контролировать никак не могу... Я не хочу вспоминать ничего этого, я ничего больше не чувствую к этому человеку, все чувства кончились еще когда я у тебя на кровати лежала. — Катя ненадолго задумалась. — Да и были ли чувства? Правда, я сейчас даже не понимаю, как такое могло случиться со мной. Он ведь мне и не нравился-то никогда, как он сумел мне голову задурить? Бред. Бред и наваждение. Но как от него избавиться?
    — Само пройдет, — утешала Полина. — От всего есть одно надежное лекарство — время. А потом, может, и не стоит бояться этих воспоминаний? Если ты теперь уверена, что он не имеет больше над тобой власти. Отдайся воспоминаниям, не гони их, не прячься, и они быстрее сойдут на нет. Конечно, если ты уверена, что у тебя больше ничего нет к Нелюбову.
    При упомимании имени Катя поморщилась и решительно тряхнула головой:
    — Нет! Мне ужасно неприятно вспоминать об этом, меня прямо передергивает, когда в голову лезут воспоминания, как будто я в уличном туалете в дырку провалилась. Бррр. А что касается... его... он... не знаю, как сказать. Он будто картонный, что ли, ненастоящий, ничего нет за образом, ни чувств, ни мыслей, он — как одна из декораций происшедшего, вот. Да, одна из декораций, центральная, но из того же материала, что и прочее. Он не вызывает во мне отдельных чувств, только как часть всей ситуации, как главный символ произошедшего.
    — Ну тогда, — сказала Полина. — ты подумай спокойно и пойми раз и навсегда, что сваляла огромного дурака и что никогда больше так не будешь, вот и все.
    Катя кивнула:
    — И к исповеди надо будет сходить...
    К исповеди она сходила. Воспоминания о Нелюбове стали совсем редкими. Случалось, что и весь день обходился без них. Поэтому Катя удивилась мелькнувшему образу Нелюбова теперь: она, казалось, совсем от него избавилась. Она тихонько хмыкнула, повела головой и вдруг рассмеялась. Ей стало ужасно весело, когда она поняла, что воспоминание о Нелюбове не вызывает в ней больше неприятных чувств, — вообще никаких чувств не вызывает! Катя ощутила небывалый душевный подъем. Ей захотелось забраться повыше, раскинуть руки, запрокинуть голову и закричать, чтобы разнеслось до неба. Она перестала сгребать листву, выпрямилась, посмотрела прямо перед собой. И увидела Нелюбова. Он стоял, прислонившись к стене дома, и склонив голову к левому плечу, созерцал Катю.
    В его позе было много небрежности, даже больше, чем обычно, и Катя поэтому сразу подумала: у него не все в порядке, он в себе неуверен. Но если бы он явился в сверкающих доспехах верхом на драконе, с мешком трофеев от только что выигранной войны, Катя и тогда бы не дрогнула.
    Они некоторое время смотрели друг на друга — Нелюбов все так же склонив голову набок, Катя выпрямившись, опираясь обеими ругами на грабли. Потом Нелюбов отделился от стены и пошел вперед. Катя не шелохнулась. Он подошел вплотную; грабли стеной стояли между ними.
    — Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал Нелюбов.
    Катя спокойно смотрела на него. Он поднял руку, чтобы коснуться ее щеки. Она отклонила голову. Нелюбов, не сводя с Кати глаз, точным движением достал из кармана пальто бархатную коробочку и протянул ее Кате.
    — Я принес тебе кольцо.
    — Оно мне не подойдет.
    Нелюбов сам открыл коробку. Там лежало золотое колечко, гладкое и тонкое.
    — Примерь. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
    Катя покачала головой.
    — Это больше не нужно, Кирилл. Уходи.
    — Неправда. Не обманывай себя.
    — Это ты себя не обманывай. У меня уже давно все есть. Даже больше, чем все. Ты мне не нужен. Один раз ты меня заморочил, но все кончено. Перестань, пожалуйста, эту комедию и уходи.
    Нелюбов усмехнулся.
    — Слова, Катюша, слова. Давай-ка не будем ничего говорить, ни я тебе, ни ты мне, а просто сделаем, что нам хочется — просто пойдем отсюда.
    — Но я не хочу никуда идти с тобой.
    Нелюбов положил коробочку с кольцом обратно в карман, обеими руками обнял Катю за плечи, тряхнул, притягивая к себе.
    — Ну, что ты упираешься, — негромко с укором сказал он. — Ну, я сделал глупость по пьяни. Прости меня.
    Катя с искренним изумлением воззрилась на него.
    — Ты дурак, что ли, Нелюбов? Говорят тебе: пошел вон! Неужели ты вправду думаешь, что я уйду отсюда ради тебя второй раз?
    Она вырвалась из рук Нелюбова и отступила на несколько шагов. Нелюбов двинулся было вперед, но Катя выставила перед собой грабли.
    — Ей-богу, проваливай! — уже вполне враждебным тоном сказала она.
    Нелюбов остановился. Перед уходом он протяжно посмотрел на Катю. Катя опустила грабли, но глаз не отвела. Она видела, что взгляд Нелюбова насквозь фальшив: он пытается показать ей, что не верит в ее равнодушие, а у самого невольно проступает тоска. Катя снова почувствовала жалость к нему. Но это была совсем посторонняя жалость, жалость из-за стены. Никто не окликнул Нелюбова, когда он уходил. Катя вновь принялась сгребать листву, как только он повернулся к ней спиной.
    Она собрала большую кучу и зажгла ее. Глядя на появляющиеся из-под дыма язычки пламени, Катя стояла, слегка опершись на грабли, и ни о чем больше не думала. Ей было хорошо.
    Лучше всего она сейчас смотрелась с крыльца. Круглая фигура в серо-голубом спортивном костюме на фоне засыпающего сада, возле разгорающегося костра. Ее темные прямые волосы забраны высоко в конский хвост и не достают до плеч. У нее маленький подбородок и пухлые щеки с ямочками, маленький рот, ровные мелкие зубы, свежий цвет лица и румянец. Скулы, пожалуй, слишком широки, от этого лицо имеет треугольную форму. У нее большие глаза, и зрачки похожи на ягоды спелой вишни. У нее высокий лоб без заметных морщин. Голова у Кати вполне гармонирует с туловищем. Вообще, на нее приятно смотреть, особенно теперь, когда она так картинно замерла у кучи дымящихся листьев.
    Дым возносится вверх, его подхватывает ветер и разносит по округе, сообщая всем, что осень заканчивается.
   
    Алена сидела съежившись у стола в своем рабочем кабинете и смотрела на плоский экран монитора. Но мысли ее занимали не цифры на экране, а то, что дворник Петрович опять нарушил директорский запрет и жжет листву пополам с мусором аккурат под окном Алены Владиславовны. Через приоткрытую форточку дым проникает в комнату и безотчетно раздражает финансового директора.
    Однако Алена не закрывает форточку, а упорно сидит, тренирует волю. Она пытается включиться в работу, но мысль, как норовистый конь, скачет совсем в другую сторону и уносится — опять! — к теме женского одиночества. «Почему я не Григорий Перельман? — думает Алена. — Почему я не могу быть счастлива с своей математикой, зачем мне обязательно нужен кто-то еще?».
    С тех пор, как Павел вывез свои вещи, прошел месяц, и за все это время он ни разу не позвонил, хотя Алена была уверена: позвонит сразу же, в крайнем случае через неделю. То, что она так переоценила свою ценность для Павла, угнетает едва ли не больше, чем одинокая постель. Первые несколько ночей после развода с Павлом Алена почти не спала, да и теперь еще, приходя домой с работы так поздно, как только возможно, всячески оттягивает время, чтобы не идти в кровать, хоть и заполнила ее подушками, подушечками, зайчиками и медвежатами. Алене совсем не хочется привыкать к одиночеству.
    В дверь просовывается голова секретарши и громким шопотом говорит:
    — Алена Владиславовна! К вам муж пришел!
    Работники фирмы имеют строгое указание: никаких посторонних, включая ближайших родственников, не должно быть где-то, кроме комнаты для переговоров. Так дает о себе знать кагэбэшное прошлое генерального директора.
    Алена подскакивает с кресла, как ученица, которая читала под партой анонимную записочку, а ее вдруг вызвали к доске. Она тут же сокрушается о своем поведении, но раз уж вскочила — надо идти. Чтобы хоть как-то реабилитироваться в глазах секретарши Алена говорит начальственным тоном:
    — Передай, что сейчас подойду.
    Но секретаршу разве проведешь начальственным тоном. Она исчезает с гнусным хихиканьем.
    Алена скоро, ни на кого не глядя проходит по коридору в комнату для переговоров. Там спиной к двери у окна стоит Павел — как раз в той позе, которую Алена у него больше всего ненавидит: расставив ноги, выпятив бедра и отчаянно ссутулившись. Алена хлопнула дверью. Павел обернулся, расцвел майской вишней и устремился к ней.
    — Приве-е-ет!
    Он схватил ее за руки и по очереди их поцеловал. Потом, не отпуская рук, заговорил, скоро и страстно, о том, что расставаться глупо, что он не может, что она должна.
    Алена не слушала его, она пыталась унять сумбур чувств и мыслей. Но хаос с каждой секундой все возрастал, и как будто даже обретал голос — противный такой скрежещущий визг, который становился все громче. Алена вырвала у Павла свои руки и вскрикнула:
    — Все! Хватит!
    И Павел, и хаос — оба замолкли. Алена с облегчением коротко вздохнула.
    — Возвращайся, — сказала она Павлу. — Поезжай сейчас домой, привози вещи. Я сегодня буду поздно.
    И она вернулась в кабинет с той же меланхолией, с какой его покинула. Она села опять в свое кресло и опять задумчиво уставилась в монитор. Потом развернула окно сообщений ICQ, написала Нелюбову: «Я сегодня разрешила Павлу вернуться», — и стала ждать ответа. Нелюбов не спешил. Алена отодвинулась от стола, съежилась в кресле и продолжала смотреть на монитор. Она долго так сидела — маленькая женщина с узкими плечиками и непропорционально широкими бедрами, с жиденькими пепельными волосами, коротко подстриженными; с маленькими светло-серыми глазами под прямыми подкрашенными бровями. У нее курносый нос, острый подбородок, и узкие скулы. Кожа — очень бледная, сейчас и вовсе словно восковая. Так и не дождавшись ответа от Нелюбова, Алена наконец встала, подошла к окну и плотно закрыла форточку.
   
    Левушка подбежал к окну и распахнул форточку. Кухонный чад покорно потянулся на выход. Левушка выскреб пригоревшую кашу в мусорное ведро и принялся отчищать дно кастрюли. В дверях кухни появилась Оленька. Постояла, посмотрела на отца большими карими глазюками и сказала сочувственно:
    — Не получилось, да? Ничего, утро вечера мудренее.
    Про утро — это была одна из любимых воспитательных фраз Гали. Оленька постоянно их вспоминала с тех пор, как Галя уехала.
    Кажется, это случилось вчера, сто лет назад. Левушка попытался припомнить число, но не смог; когда-то в начале октября. Зато он точно помнил, что это была среда.
    Он пришел домой, как обычно, около восьми. Но еще не войдя в квартиру, почуял — что-то не так. В квартире было тихо. Левушка не разуваясь прошел в гостиную — никого. В спальне — тоже пусто. Галя стояла у окна в кухне.
    — Где дети? — спросил Левушка.
    — У моих родителей.
    — А... А что вдруг?
    — Хочу сказать тебе кое-что. В тишине. Вдруг услышишь.
    Левушка глянул на нее исподлобья, сходил в прихожую раздеться, вернулся, сел на табурет у стола и выжидательно уставился на Галю.
    — Я от тебя, дорогой мой, ухожу. Все, что у нас есть, бизнес, машину и детей — я оставляю тебе. А сама уезжаю из города. В Саратов, к тетке. Там есть выгодная вакансия для меня, надо поторопиться, так что разводом займемся как-нибудь потом, на досуге. Впрочем, если сильно настаиваешь, разводись сам, без меня, сейчас это вроде можно. Вот так... Я уезжаю через две недели. Жить до отъезда буду у родителей. Детей, как смогу, подготовлю, привезу их тебе в день отъезда. Голубцы в холодильнике. Борщ на плите.
    И она ушла.
    Левушка поел борща, и голубцов, и выпил водочки, о которой Галя умолчала, но которая тоже была в холодильнике. Выпивая и закусывая, он время от времени крутил головой — так прорывалось вовне его восхищение Галей. Он давно уже не любил ее. Может быть, он вообще никогда ее не любил, но не восхищаться ею он не мог. Она являла собой далекий античный идеал прямоты и решимости. А он, Левушка, всегда останется жалким вырожденцем, которого никакой логикой не заставить выбраться из колеи, — только пинком.
    — Ей бы в берсерки, — говорил Левушка Варягу несколько дней спустя. — Я годами сижу, жую сопли, думаю: то ли мне в скит, то ли заграницу податься. А она одним махом — вот тебе твоя судьба, сиди ровно. Во всем и всегда она меня опережала, удивительная все-таки женщина...
    — Что ж ты теперь делать-то будешь, отец-одиночка? — прервал его Варяг.
    — Да ничего особенного. Возьму пару уроков кулинарии у Катьки, да и буду себе жить...
    Те две недели без Гали и без детей Левушка прожил, окруженный стеной глухого оптимизма. Дальнейшая жизнь представлялась ему, хоть и хлопотливой, но наполненной важнейшим смыслом. Он рисовал себе умильные картинки утренних сборов и вечерних прогулок, сочинял, как будет с детьми играючи заниматься французским, обдумывал темы для будущих бесед о серьезном... Нет, в самом деле, Галя прекрасно делает, что уезжает!
    Стена оптимизма дала трещину сразу же, как только Левушка увидел двух мрачных человечков, которых Галя втолкнула в квартиру. Она быстро их раздела, обняла, перецеловала, наказала слушаться папу, и исчезла, так на Левушку и не взглянув. Первым разревелся Миша, Оленька тоже недолго крепилась. В тот вечер Левушка до дна бездны прочувствовал достоевские слова о слезе ребенка.
    В последующие две недели не сбылась ни одна из радужных картинок, что представлялись Левушке ранее. День начинался сутолокой и заканчивался хаосом. Левушка, весь въерошенный, с окаменевшим от постоянной сосредоточенности лицом, летал по отрезкам равностороннего треугольника Дом-Детский садик-Работа. Как-то его навестил Варяг, и Левушка сказал за чашкой липового чая:
    — Знаешь, оказывается, раньше у меня не было детей. Так, какие-то веселые картинки. Зато теперь, кажется, я постигаю нечто действительно важное. Наверное, первый раз в жизни я постигаю важное не из дурацких книг, а из жизни. Настоящее, не в теории. Постигну, если не сойду с ума...
    В первый понедельник ноября Миша затемпературил с самого утра, и все остались дома. Левушка напоил детей теплым молоком, заплел Оленьке косы, выдал больному альбом с репродукциями художников-передвижников (обычно эту книжку разрешалось смотреть только под присмотром старших, и Миша, впечатленный исключительностью ситуации, с утроенной осторожностью листал страницы, сидя на постели). Левушка покопался в записной книжке, куда Галя записывала всякие нужные в хозяйстве телефоны, позвонил в поликлинику и вызвал на дом врача. Включил Оленьке фильм про Финиста-Ясна сокола. Позвонил своему помощнику и отдал распоряжения. Приготовил на завтрак омлет со сметаной.
    — Ну, — сказал он за завтраком, — раз уж у нас выходной, давайте придумаем, чем заняться.
    — У меня глаза болят, — пожаловался Миша, не проявляя никакого интереса к еде.
    — Иди ко мне на ручки, хочешь?
    Миша хотел. Приобняв сына, Левушка обратился к Оленьке:
    — Этого, понятно, мы будем лечить. А ты чем хочешь заняться?
    — Я буду лечить Мишу!
    — Ясно. А я что буду делать?
    — Как что? Помогать мне!
    Про Галю дети спросили у Левушки только один раз — в день, когда она уехала. Они втроем, обнявшись, сидели в пасмурной спальне, обрыдавшиеся и обессилевшие дети на коленях у растерянного отца.
    — Пап, мама нас бросила? — спросила Оленька.
    — Блосила? — повторил Миша.
    — Ну конечно же, нет, — прошептал Левушка. — Что вы! Мама вас любит, очень-очень, просто ей надо было уехать. По работе. Она поработает и вернется.
    Оленька подняла к нему лицо:
    — Скоро?
    — Сколо? — немедленно повторил Миша.
    Левушка пожал плечами.
    — Наверное, скоро.
    И больше вопросов о возвращении Гали не было. То ли дети поверили Левушке, то ли жалели его...
    После завтрака Левушка оставил детей у телевизора и принялся за уборку — все-таки педиатр должна придти. Уборка заняла много времени. Миша капризничал и все просился обниматься. Оленька приставала то с раскраской («Вот тут платье какого цвета? Нет, ты что, не может быть зеленое! Ну ладно, оранжевое... Поможешь тут зарисовать?»), то с куклами («Что-то у Буси волосы не зачесываются, подержи, пожалуйста!»). Когда уборка закончилась, было уже время обеда, и Левушка решил по-быстрому кашу сварить. По-быстрому не получилось.
    Закончив чистить кастрюлю, Левушка пошел взглянуть, чего это притихли дети. Он взглянул — и первый раз за две недели пришло к нему то умиление, которое грезилось. Упало сверху как благословение. Миша сидел на ковре среди разноцветных своих кубиков и сосредоточенно вертел в руках один из них. Оленька стояла над ним и гладила по голове. Миша бросил кубик и обнял Оленьку за ноги. Тогда она порывисто наклонилась и тоже обняла его — за плечи. И от этой смешной композиции Левушку прошибла слеза. Он скорее побежал на кухню и встал перед окном.
    Невзирая ни на какие неправильности жизни, у него сохранилась фигура двадцатилетнего. Длинные руки и ноги, широкие развернутые плечи, плоский зад, рельефная мускулатура где надо — у Левушки было счастливое сложение. И вообще, только большой придира отказался бы назвать его красавцем: правильный череп, большой лоб, гармоничный овал, твердый, но без акцента, подбородок, крупные, но не размазанные, черты — никакому древнеримскому скульптору не было бы стыдно за такую голову, которую к тому же урашают великолепные русые кудри до плеч (сейчас его волосы стянуты на затылке аптечной резинкой). Кроме того, глаза Левушки не утратили своего света, они по-прежнему смотрят мягко, с внутренней улыбкой, и по-прежнему напоминают небо самого начала весны.
    Левушка смотрит через окно на хмурый ноябрь, и ему хорошо, будто после десятилетнего беспросветного труда нежданно-негадано случился прекрасный дорогой отпуск.
    Запах пригорелой каши исчез. Уличный ветерок принес с собой издалека легкий запах костра. Левушка вдохнул его с удовольствием и пошире открыл форточку.
   
    Окно в купе было закрыто наглухо, и его даже при желании невозможно было открыть. Галя сидела на нижней левой полке, спиной к окну, согнув в колене одну ногу и вытянув другую. Ее руки покойно лежали на животе, плечи расслаблены и приопущены. На лице застыло высокомерное выражение — левая бровь вздернута, губы сжаты, глаза полуопущены. Как будто она ведет диалог с кем-то презренным. Но в купе она пока одна.
    Ее тетка в Саратове держала небольшую типографию, вполне сносно существующую на рекламных заказах. Никакой вакансии для Гали не было, Галя сама упросила тетку приютить ее и дать работу. Тетка — Наталья Сергеевна — сперва отказала наотрез, но Галя не отступила, и была награждена за смелость и настойчивость: Наталья Сергеевна уволила младшего менеджера и взяла Галю.
    Работа не давалась. В первый же день, когда ей описывали круг обязанностей, Галя подумала, что вряд ли совместима со всей этой круговертью бумаг, букв и цифр. Еще ей подумалось, что ее ныняшняя работа, по всей видимости, — ужасно дурацкая. Столько действий, столько усилий ради того, чтобы мусорные урны какого-то из районов города в определенный день наполнились яркими листовками?.. Но, понятно, Галя не отступила, смело вошла в зону смерча и завертелась. Дурацкой работы оказалось на удивление много. Только вечером, уже укладываясь спать, Галя думала о детях. От этих мыслей у нее щемило сердце, подступала такая тоска, что хотелось выть, по-настоящему, грудным, звериным, отчанным воем. Галя садилась на постели и делала столько глубоких вдохов и выдохов, сколько требовалось, чтобы почувствовать себя спокойнее.
    Наталья Сергеевна видела тщетные усилия племянницы, и было пожалела, что уволила из-за нее перспективную работницу. Но Галя скоро расположила к себе цельностью, решительностью и прямотой. Наталья Сергеевна лично занялась профессиональным ростом Гали и для начала отправила ее в командировку в соседний город, где как раз проводился нужный семинар.
    Поезд тронулся. Никто не подсел к Гале в купе. Она была и рада этому, и не рада. За две недели жизни в Саратове она получила большой избыток общения, хотелось помолчать. Но с другой стороны, одиночество провоцировало больные мысли, от них делалось пусто в груди, и мир казался обреченным на бессмысленную гибель в самом ближайшем будущем. Галя дождалась проводника, проверяющего билеты, а после его ухода отправилась покурить в тамбур.
    У одного окна в тамбуре стояли двое мужчин. Сблизив головы на фоне окна, они вполголоса говорили. Разгоняясь, поезд сильно раскачивался; мужчины ударялись плечами в решетку, предохраняющую стекло. Галя смерила их мгновенным взглядом (на одном заношенные треники, но у него довольно интересный профиль, на другом вполне приличные джинсы, но он слишком коротко стрижен) и встала к другому окну. Закурила. Дым, который она выпускала, лип к ней, словно малярный скотч, облеплял одежду и волосы, неприятно трогал за лицо. Запах чужого дыма был еще более неприятен.
    Галя сначала встала к стене, слегка опершись на нее спиной. Украдкой она поглядывала в сторону увлеченных беседой мужчин. За полторы минуты ни один из них ни разу не обратил внимания на Галю, и тогда она развернулась лицом к окну.
    Сквозь грязное стекло ноябрь выглядел совсем паршиво. Вдыхая табачный дым и вместе с ним кислый запах тамбура, Галя думала, что со стороны выглядит обособленной деловой дамой, у которой для размышлений целая очередь серьезных тем.
    На самом деле она не выглядела ни деловой, ни задумчивой, ни дамой. Высокая, крупная, без ярко выраженных женских изгибов, но с заметным животом, Галя мало походила на киногероинь. Когда-то — может быть, но время ушло. Раньше — давно — у нее были пышные длинные волосы темно-русого оттенка. Сейчас ее лицо обрамляют прилизанные желтые пряди. У юной Гали была молочная кожа и нежный румянец, но со временем румянец превратился в постоянную красноту вокруг носа. Остались, конечно, прямые черные брови и бесстрашные карие глаза, маленький нос с легкой горбинкой и аккуратный, как на полотнах XIX века, рот. Но контуры скул и подбородка расползлись, щеки обвисли, под глазами наметились мешки. Словом, если и подыскивать для ассоциации киногероиню, то это кто-нибудь из британского детективного сериала — там часто дают роли постаревшим и некрасивым актрисам, чтобы передать колорит обычной жизни; в российском кино эта традиция утрачена.
    Галя докурила, вдавила окурок в пепельницу, оглянулась на мужчин — они все так же разговаривали, еще более сблизившись головами и держа дымящиеся сигареты на отлете. Дым замысловатыми арабесками отрывался от кончиков сигарет и быстро теряя форму заполнял тамбур.
    Галя вернулась в свое купе, села, как прежде, спиной к окну. Дым тамбура пришел вместе с ней — в ее волосах, на ее плечах, на пальцах. Сперва его присутствие раздражало Галю, но она скоро привыкла, как привыкла к виду своего красного лица; и стала думать, что в запахе этом есть пикантность.
   
    — Дым, дым, я не вор! — замахала руками Лариса, перебегая на другую сторону костра.
    Посиделки в осеннем лесу были запланированы два дня назад:
    — Надо отметить закрытие сезона, пока погода позволяет, — сказал Глеб. Прелесть скользящего рабочего графика в том и заключается, что бывают выходные пятницы, четверги и даже понедельники.
    — Конечно, — отозвалась Лариса. У нее неделю назад начался опуск и она была готова к любому движению, тем более с мужем.
    Как обычно, они взяли с собой много вещей, но ничего лишнего, — лишь то, что обеспечило бы максимальный комфорт. За годы походной практики Глеб научился быстро и безошибочно составлять список необходимого, а потом компактно и рационально укладывать нужные вещи в два рюкзака — в свой, разумеется, побольше.
    Костер еще только разгорался и сильно дымил. Глеб отошел к рюкзакам, чтобы достать раскладные маленькие стульчики и пледы. Лариса все бегала от дыма. Неловко отпрыгнув, она толкнула Глеба, оба повалились в листву и скатились с небольшого пригорка. Какое-то время они лежали на земле. Глеб смотрел в небо, а Лариса уткнулась лицом ему в грудь.
    — Все-таки не июль, — сказал Глеб.
    — Да, у костра лучше, — отозвалась Лариса.
    Они вернулись к огню и подбросили дровишек.
    Потом Глеб устроился на стуле с пледом на плечах, закурил, щурясь на костер. Костер хорошо разгорелся, почти не дымил, и тот дым, который все-таки выходил из него, быстро уносился вверх, оставляя несильный запах. Глеб опустил сигарету и, принюхиваясь к дыму, смотрел на Ларису. Лариса разбирала провизию. Довольно долго на их поляне было слышно лишь поскрипывание дубовых веток, шуршание пакетов да потрескивание дров в огне.
    С тех пор, как Глеб решил жениться на Ларисе, он считал ее идеальной для себя парой. Она не разочаровывала его. И только месяца полтора назад Глеб впервые подумал, что, может быть, он ошибался в жене. «Хотят мужики или нет, мы всегда сами в конце концов решаем, когда рожать, а когда не рожать», — сказала Лариса, заканчивая разговор о беременности своей подруги. А потом выяснилось, что это был разговор о беременности Ларисы. А потом случился выкидыш, и Глеб очень подозревал здесь умысел.
    Ничего не было для Глеба святее продолжения рода. Отчего-то он очень ценил способность человека к воспроизводству себеподобных, и особенно трепетно относился к своей потенциальной способности. До сих пор он уступал желанию Ларисы и откладывал работу над потомством. Но тем не менее считал, что уступает он с позиции сильнейшего, в любой момент может перестать уступать и будет прав. По его убеждению, вопрос о потомстве решает мужчина, а женщина тут — ничего не попишешь! — лишь исполнитель замысла творца.
    Эта доктрина покоилась в основании представлений Глеба об устройстве семьи. Он мнил ее настолько естественной, что даже никогда не обсуждал вопроса о родительном главенстве с Ларисой. Сказать, что позиция Ларисы в этом вопросе оказалась для него сюрпризом, — ничего не сказать. Он был настолько поражен, что в последующие за разговором два дня молчал с Ларисой. Не потому, что разозлился и огорчился — от изумления. Вслед за удивлением к нему пришли другие мысли. Он задумался о целесообразности брака с женщиной, которая полагает, будто может решать сама, рожать ей мужниного ребенка или не рожать.
    Он размышлял об этом практически всякую свободную минуту — нужды нет, что свободных минут у хирурга городской больницы немного. Он исподволь наблюдал за Ларисой и заметил, что дома она рассеяна и часто роняет вещи. Что у нее красные пятна на лбу и подбородке. Что она грызет указательный палец, когда зачитывается журналом, а потом этим измусоленным пальцем переворачивает страницу. Что... Словом, много такого, чего прежде не замечал. Образ Ларисы сделался серым, как неотбеленная вата. А Глеб продолжал бесстрастно созерцать.
    Когда материала накопилось достаточно, Глеб сел думать о будущем. Но только он задумался, как зазвонил телефон, и его однокашник Пашка сообщил, что у Ларисы случился выкидыш, что он сам ее почистил и все в порядке.
    «Поразительное вероломство!» — во весь голос крикнуло сознание Глеба. Образ Ларисы превратился в пустое место. В момент из жильца семейного пансионата Глеб превратился в участника одиночной регаты. Вздымались возмущенные волны, били пенными кулаками в иллюминаторы; нависали страшным бабаем небеса, и наотмашь хлестали по лицу струи дождя.
    «Она обманула меня в самом важном, что вообще может быть. Я не знал этой женщины».
    ... ее глаза над хирургической маской, огромные голубые глаза, как дополнительные прожекторы, светят, когда она мельком взглядывает на него, подавая инструмент...
    «Этот выкидыш — результат ее умысла. Нет сомнения, что она сама его спровоцировала».
    ... ее прохладные мягкие пальцы легко массируют его голые плечи; она наклоняется, щекочет ему ухо губами и смеется на его гримасу, а кругом лето и запах лесного цветения...
    «Оставаться вместе не имеет смысла. Развод.»
    ... она сидит с журналом в кресле, уже давно; и вдруг в какой-то момент взглядывая на нее, он видит, что она не читает, а смотрит на него поверх страниц; смотрит с такой лаской, что он теряется...
    ... она почти бежит по коридору больницы, врывается в ординаторскую и попадает прямо ему в руки; обхватывает его за шею, и они так счастливы...
    ... она одинокая, маленькая лежит в палате, плачет, боится, казнит себя.
    «Мы были так счастливы. Нет, не хочу оставаться без нее».
    И Глеб решительно, как настоящий морской волк, закрутил штурвал, разворачивая яхту. Буря в его душе улеглась далеко не сразу, но он твердо шел выбранным курсом.
    Лариса ни минуты даже не догадывалась, как близка была к краху ее семейная жизнь. Но даже знай она, какой неимоверный поворот совершил Глеб ради любви, и тогда она не могла бы испытывать перед ним большего благоговения. Она буквально пылинки с него сдувала: подходила тихонько, когда он был чем-то занят, и сдувала застрявшую в волосах пушинку или заметную на плече какую-то песчинку. «Святой человек,» — думала Лариса, глядя на Глеба.
    «Какая же она все-таки кошечка,» — думал Глеб, наблюдая, как Лариса вынимает цыпленка из маринада и заворачивает его в фольгу, чтобы потом закопать в угли.
    Лариса, наверное, и впрямь похожа на кошечку. У нее светло-рыжие коротко остриженные волосы, мягкие-премягкие даже на взгляд. Под длинными рыжеватыми бровями — голубые огромные глаза, а ресницы, хоть и нередкие, но едва заметны. На вздернутом носе четко прорисованы веснушки, они темнее, чем волосы. Большой рот легко складывается в красивую улыбку. Кожа белая-белая — всюду, и на лице, и на мягком теле, у которого покатые плечи, маленькая грудь, выпуклый животик... Хочется ее трогать и гладить, — почему же не кошечка?
    Вот Глеб — тот определенно медведь. Широкая кость с годами будто стала еще шире, и Глеб весь как-то раздался, хотя вовсе не заплыл жиром. Его лицо, имевшее в юности четкие контуры, теперь тоже раздалось, и черты несколько расползлись. Но и тогда, и теперь про его лицо можно было говорить, что оно топором рублено: небольшой лоб с выдающимися надбровными дугами, широкие и высокие скулы, слегка западающие щеки и мощный подбородок. У Глеба маленькие серые глаза под густыми светлыми ресницами, большой нос картошкой и рот с чувственными губами. Густые блондинистые свои волосы он давно стрижет под машинку, оставляя два милиметра.
    Лариса закопала цыпленка в угли, подошла к Глебу и села рядом с ним на свой стульчик. Угли костра мерцали своим прекрасным ни на что не похожим цветом. Легкий дым, никому не мешая, наполнял пространство вокруг костровища горьковатым, но таким приятным запахом. Глеб и Лариса смотрели на угли и набирались осенью, чтобы хватило до весны.
   
    Чуча сидела в десятом ряду большого конференц-зала и страдала от удушливого запаха соседки. Грудастая тетя под пятьдесят имела все возрастные проблемы разом, в том числе потливость и кошмарно пахнущий пот. Чуча молилась о скорейшем перерыве, но выступающие не иссякали (господи, сколько же пиарщиков развелось!), и Чуча опасалась, что ко времени перерыва сама пропахнет этим потом.
    Наконец на экране плазмы промелькнули последние кадры, иллюстрирующие чей-то проект-прорыв, и объявили блин-брейк. Теперь на всех конференциях были кофе-брейк, чай-брейк, пепси-брейк, сэндвич-брейк — в зависимости от того, что у организаторов значилось главным блюдом. Чуча схватилась за глаз (вроде как ресничка попала) и с шипением «Простите, позвольте» отпихнула ароматную даму, мгновенно исчезнув в толпе спешащих на блин-брейк.
    В вестибюле стояли накрытые белыми скатертями столы. За столами едва успевали поворачиваться раздатчицы — молоденькие девушки в голубых форменных платьях. Прибывшие на конференцию гости с аппетитом подметали блины, запивая их чаем из одноразовых стаканчиков — кто прямо у столов, а кто в некотором отдалении. Кто-то в уголочке поедал из мисочки сметану, заготовленную всем под блины. Кто-то пришел со своим и меланхолично прикладывался к изящной фляжке. Кто-то думал, что попал в высший свет и робко наблюдал от окошечка. Зрелые и опытные разбрасывались улыбками и свободно затевали беседу с кем угодно. Молодые и наглые примазывались к разговору и щеголяли собственным мнением. Блины быстро закончились, шум многократно возрос. Теперь уже все говорили со всеми.
    Чуча свободно двигалась в толпе, распрямив стан, расправив плечи, раздавая на все стороны приветственные кивки и возгласы, и улыбки. Она то и дело сходилась со знакомыми, обменивалась с ними фразами и проходила дальше. Со стороны можо было подумать, что Чуча куда-то целенаправленно идет, на самом деле, она двигалась по кругу.
    — Дарья! — окликнули ее слева.
    Чуча повернулась и вступила в разговор с Владиславом, начальником пиар-службы городской администрации. Владислав был ровесник Чучи, маленький, страшненький, толстый и косоглазый. Подчиненные злорадно говорили про него: «Пошел Владислав куда глаза глядят да и разорвался». Но у Чучи с ним давно установился игривый стиль общения.
    — Девочка моя, я смотрю, ты ни одной конференции не пропускаешь. Не опухла еще от этой скукоты?
    — Ах, папочка, где же еще в нашем городе встретишь интересного мужчину?
    — Ну я так и думал, что ты здесь по работе, — хохотнул Владислав.
    — А ты не от дела ли лытаешь?
    — Как всегда, милочка, как всегда. И тебе предлагаю лытнуть. Поехали отсюда прямо сейчас, закатимся в «Околицу». — «Околицей» назывался загородный гостиничный комплекс.
    Чуча покачала головой, улыбнулась ласково и легонько щелчком сбила с плеча Владислава кучку перхоти.
    — В понедельник, конечно, перетруждаться не следует, но и в «Околицу» ехать не время.
    — Жестокая! Вот всегда ты так!
    Проговорив еще несколько фраз, Чуча отделалась от Владислава. До конца конференции оставалось не менее трех часов.
    Чуча вернулась в зал, оглядела его, не отходя от дверей. Ее соседка была уже на месте. Чуча посмотрела-посмотрела, развернулась да и ушла.
    На улице она глубоко вздохнула. Воздух был холодный, освежающий. Чуча подняла воротник плаща и направилась по аллее к перекрестку, от которого рукой было подать до ресторана «El Patio».
    Время было обеденное, и Чуче повезло, что нашлось свободное местечко. Не заглядывая в меню, Чуча сделала заказ. Официант удалился. Чуча оперлась локтями на стол, положила подбородок на раскрытые ладони и стала рассматривать людей в зале. Это занятие ей скоро прискучило: люди были до зевоты неинтересные. Чуча достала из сумочки зеркальце и посмотрелась в него. «Интересная бледность, глубокий взгляд, и локоны лежат прекрасно», — был ее вывод. Чуча с утра чувствовала кураж, и ей страсть как хотелось, чтобы нашелся сегодня достойный зритель и слушатель.
    Она вспомнила, что день, когда Нелюбов сделал ей в «El Patio» предложение, тоже был понедельник. Оглянувшись на окна-витрины, Чуча увидела, что дворик пуст — администрация подготовилась к зиме.
    Из динамиков негромко звучала знойная испанская гитара. Чуча могла бы подумать, что эта музыка неуместна сейчас, когда мрачная осень обступила со всех сторон и никакой надежды на тепло и свет еще добрых четыре месяца. Но она ничего не чувствовала ни по поводу осени, ни по поводу музыки; это ей было все равно.
    Даже то, что Нелюбов больше трех недель не кажет глаз, не звонит и ни одной смски не прислал, не слишком волновали Чучу. Он всегда возвращается. Он не может не понимать, что на этот раз у него не так много времени, чтобы вернуться. А значит, он поторопится, и не станет, как в прошлые разы, годами выдерживать характер.
    Чуча усмехнулась. Он полагает, что выиграл. Как всегда, дурачок. Вечно он попадается на ее поддавки. Стоит только подставить ему ферзя, он забывает про все, бросается на подсадную утку, и ставь ему мат с какой угодно стороны. Небось сейчас таскается по кабакам и радуется, как он круто ее сделал, умотав тогда под дождь. Чуча покачала головой.
    Кого действительно жаль упустить, так это Ивана. Даже в ее мире, богатом на мужчин, такие экземпляры встречаются нечасто. Но жизнь не завтра заканчивается. Полина Ивана отшила, красавец нуждается в утешении...
    Словом, Чуча была настроена исключительно оптимистично. Приступы оптимизма были с ней всегда, когда случался хотя бы намек на перемены. Стабильность рождала в ней тоску и истерики.
    Официант принес салат. Едва Чуча занялась едой, подошел администратор и с извинениями попросил позволения посадить к ней за столик гостя. Дескать, Чуча в зале одна сидит без компании, а гость — голодный иностранец.
    — Белый? — спросила Чуча. И после утвердительного ответа сказала: — Ладно, давайте сюда своего иностранца.
    Иностранец оказался очень европейского вида мужичок за пятьдесят, седовласый, с профессорской бородкой, в очках, с добротным пузиком. Он раскланился с Чучей и спросил: — — Do you speak English?
    — My English isn’t very rich, but I can talk about nice trifles.
    Дальнейшая беседа проходила на английском.
    Американец Джон, прибывший в Россию on business, внимательно расспросил Чучу о ее занятиях, не забыл поинтересоваться, нравятся ли они ей, и начал знакомить русскую красавицу со своими недалекими планами на досуг.
    — Сегодня вечером я приглашен на вечеринку к моему партнеру. Не хотите ли присоединиться к нам?
    — Maybe, — улыбнулась Чуча.
    Почти не делая паузы в словах, американец стал нахваливать русскую природу. Должно быть, от богатства природы происходит особенный талант русских в искусстве.
    — Завтра я иду на балет вашей знаменитой труппы. Tchaikovsky. Не хотите ли составить компанию?
    — Maybe, — улыбнулась Чуча.
    О душевности русских слагают легенды, словно и не замечая чучиных maybe, продолжал американец. Но совершенно напрасно американцам отказывают в умении дружить.
    — На днях сюда приедут мои друзья, с некоторыми из них мы знакомы больше двадцати лет, и за это время ни разу не поссорились, хотя ведем общие дела. Хотите познакомиться с ними?
    — Мaybe, — улыбнулась Чуча и принялась за суп.
    Американец не стал ни на чем настаивать. Даже не предпринял попытки расшифровать ее ответ. Видно было, что он заинтересован, но не собирается переплачивать.
    Чуча сдержала слово и до конца обеда болтала о nice trifles. Расплатившись, она пожелала Джону удачи и поднялась. Американец кивнул, едва взглянув на нее. Чуча фыркнула и ушла.
    Было около трех часов. Возвращаться на конференцию ей совсем не хотелось. На работу — тем более. Она неспеша пошла по улице, праздно пялясь на витрины и автомобили. По дороге Чуча встретила знакомую и хотела затащить ее в кафе, но та торопилась по делу, и пришлось Чуче дальше идти одной. Народу вокруг было мало, никому не было до Чучи дела, а ей все-таки хотелось компании. Но искать компанию по безделью днем в понедельник — занятие достаточно безнадежное. Однако очень было жаль, что так удачно уложенные локоны пропадают без должного внимания. Чуча решила дать судьбе последний шанс и зашла в маленькую кофейню, пользующуюся популярностью у разной творческой молодежи.
    Она осмотрелась. Столики в кофейне были такие маленькие, что едва ли на них поместилось бы что-то, кроме трех чашек кофе. В центре зала сидели два юных гитариста (гитары в чехлах стояли прислоненные к их стульям). Через столик от них молодой человек неопределенных занятий помешивал ложечкой в чашке с эспрессо. Рядом с чашкой стояла полная рюмка. Чуча села в уголок, откуда видно было весь зал, заказала кофе с коньяком и закурила.
    Молодой человек с эспрессо сидел, весь погруженный в свои мысли. Юные гитаристы время от времени посматривали на Чучу, но это были совсем зеленые юнцы, с нежными, как у девушек щеками. Чуча покачала головой и принялась за кофе.
    Колокольчик на двери звякнул, и она подняла голову, чтобы увидеть вошедшего. Ничего интересного — две девчонки.
    Чуча допила кофе, так никого и не дождавшись. Юные гитаристы скоро подкатили к девчонкам, затоковали, прерываемые девичьими кокетливыми повизгиваниями. Чуча с чувством легкой досады вышла на улицу. На третьем шагу у нее подвернулся каблук, и она чуть не упала, но не без грации выровнялась и зашагала по тротуару, как по подиуму.
    Черный плащ, приталенный, до колена, был распахнут. Сочно-синяя обтягивающая трикотажная кофточка сидела идеально. Черная юбка длиной чуть выше колена тоже была облегающей. Стройные ноги прекрасно смотрелись в чулках цвета «загар». Синие кожаные туфли на шпильках больше не подводили, шаги получались четкими и аккуратными. На длинном тонком ремешке, перекинутом через плечо, болталась маленькая синяя сумочка. Образ складывался романтичный, грациозный и стремительный.
    Чуча направлялась в один известный бар, который открывался ближе к вечеру. Как раз когда она дойдет туда, наступит время открытия. Уж там-то она всегда находила себе и зрителей, и слушателей. Там она умастится на высоком стуле (ее тонкая гибкая фигура замечательно смотрится на барном стуле), обопрется на стойку и пусть все смотрят на ее роскошные волосы. Свои каштановые волосы Чуча расчесывает на прямой пробор, завивает в крупные локоны, и они падают каскадом — сзади до пояса, спереди до плеч, обрамляя лицо. Лицо у Чучи вытянутое, несколько лошадиное, на лбу и возле рта отчетливые длинные морщины, но они ей даже идут. Глаза карие, с зеленцой, большие, расположенные несколько ближе, чем надо бы; нос длинный, с утолщенным концом; рот большой, губы тонкие.
    Вот она придет вся такая звезда в завсегдашний свой бар, сядет у стойки и проведет вечер понедельника так, как всяким там лууузерам и не снилось.
   
    Нелюбов ужасно нынче не выспался, это ощущалось весь день, а к вечеру так обострилось, что он вызвал такси и отправился прямо домой сразу по окончании рабочего дня. Нелюбов уже три недели удивлял директора тем, что являлся в офис и уходил из него ровно во столько, во сколько предписано было уставом предприятия. А если отлучался, то только во время обеденного перерыва и не более, чем на час. Впрочем, отлучался он за три недели раза два. Один из них сегодня.
    Вспоминая об этой сегодняшней отлучке, Нелюбов поежился на заднем сиденье такси и поспешно отвернулся смотреть в окно. Фасады центральных улиц города были освещены фонарями и неоновыми огнями торговых заведений. Избыток света здесь компенсировалось темными дворами везде. Был час пик, и машина простаивала почти на каждом перекрестке. У Нелюбова было много времени, чтобы смотреть в окно на витрины и прохожих. Архитектура никогда не занимала Нелюбова, да и разглядывание прохожих не было его любимым занятием, разве что весной, когда девчонки красуются в мини-обновках. А на девчонок город был богат. Чего не скажешь об архитектуре — Великая Отечественная война почти полностью уничтожила город, послевоенные строители не старались восхитить потомков, а дикий коммерческий разгул последних десятилетий превратил неказистый, но вполне определенный облик улиц в записки сумасшедшего архитектора, где из-за купеческой гостиницы выстреливает вдруг стеклянная офисная башня, а к первому этажу строгой «сталинки» прилепливается дюжина разномастных крылечек.
    Архитектура, словом, не занимала Нелюбова, но тут уж делать было нечего, он покорно изучал декоративные изыски входа в ночной клуб «Жареные гвозди», меланхолично отвлекаясь на мимолетное созерцание прохожих. И вдруг увидел Полину. Она праздно шла среди других, помахивая концом длинного коричневого шарфа, и озиралась, будто ожидала кого-то встретить. Нелюбов хотел открыть дверь и окликнуть ее, но в этот момент машина тронулась. Нелюбов покорился судьбе. В противном случае он рассказал бы Полине, что из-за ее красноречия он нынче выставился полным идиотом. «И чего я, в самом деле, послушал ее? — проворчал Нелюбов. — Зачем поперся к Катьке?».
    Вообще-то, и к Полине незачем было идти вчера. Но Нелюбов вспомнил про нее, про то, как мило иногда бывало посидеть с ней. А ему последние три недели очень не хватало внешнего уюта. Внутренний порядок он навел быстро — для этого достаточно соблюдать биологический и рабочий режимы. В периоды душевных бурь Нелюбов всегда приводил свою жизнь к знаменателю режима, запирал себя в клетку распорядка, и это быстро приносило ему успокоение. Но вот внешняя среда обитания что-то не радовала. То ли в его квартире было недостаточно чисто, то ли не хватало рюшечек на занавесках, то ли надо было кошку завести... И вот поперся, болван, за нежным уютом к старой знакомой Полине.
    Полина очень удивилась его визиту и, кажется, вовсе не обрадовалась. От шампанского отказалась, на улыбки была скупа, пристально поглядывала поверх чашки с чаем: поглядит несколько секунд и глаза опускает. И все равно Нелюбову возле нее было лучше, чем в пустой квартире, где он промаялся все воскресенье до вечера.
    Он рассказывал Полине новости. Про беспрецедентный проект, которым сейчас занят на работе. Про грядущий обвал доллара, после которого мы все умрем. Про гастроли самой голубой в стране «звезды», — «звезда» подралась с местным осветителем, теперь его коллеги
    не позволяют приезжим освещать концерт; митинги, саботаж, запои в знак протеста, — мир искусства в шоке...
    Полина реагировала вяло, но вежливо. И хотя Нелюбов видел, что для душевных излияний время неподходящее, удержаться не смог. Выдержав некоторую паузу после очередной новости, сказал:
    — А я ведь тут чуть было совсем не женился!
    Полина поставила чашку на стол, отодвинула ее, навалилась на столешницу локтями и грудью и вперилась в Нелюбова глазами.
    — Это на ком же?
    — Никогда не поверишь. На Чуче.
    — Ах, вот оно что! Вон по ком звонил колокол...
    — Да, представляешь? Спроси меня сейчас: с чего вдруг я решил жениться на ней? Черт знает.
    — Да? А я думала, у вас давние отношения.
    — Отношения? Что ж, пожалуй. Только это не те отношения, для которых свадьба — логичное завершение. В данном случае все наоборот: женитьба категорически противопоказана. Вот у нас с тобой. Тоже давние отношения. Отчего ж мы не женимся?
    — Ты никогда не предлагал, — сказала Полина.
    Нелюбов икнул от неожиданности.
    — Нет-нет, успокойся, я пошутила!
    — А-а. А то у меня такое складывается впечатление, что все женщины вокруг сговорились выйти за меня замуж.
    — Ну что ж, парень-то ты завидный, — прищурилась Полина. — Только я думала, что Чуча давно всех других претенденток отсеяла.
    — Какое там! — махнул рукой Нелюбов. — И чего вам, бабам, спокойно не живется?
    — Ну как... У нас... типа инстинкт. Надо замуж.
    — Всем?
    — Всем.
    Нелюбов вроде задумался. Полина склонила голову, чтобы почесать лоб, и не поднимая глаз спросила:
    — Так почему же ты не женился на Чуче? Кто кого послал?
    — Ты еще спрашиваешь. Я, конечно. И не послал, а улизнул в последний момент. Это, знаешь, классическое положение: бегущая замуж невеста и жених, бегущий из-под венца.
    — Чуча, наверно, расстроилась.
    Нелюбов скривил губы и не ответил.
    — И долго ты так будешь бегать из-под венца? — спросила Полина.
    — А что?
    — Ну, видишь ли, если ты вообще не намерен жениться никогда и ни на ком, то тебе вообще не следует подходить к женщинам, в противном случае ты совершаешь заведомо непорядочный поступок.
    — Ты серьезно? — искренне удивился Нелюбов.
    — Конечно! Поиск пары — это закон природы. В молодости к этому поиску относишься более легкомысленно, спокойно воспринимаешь короткие отношения, перебираешь партнеров, как мотыльков-однодневок, но подспудно все равно имеется в виду брак. Перебираешь и постоянно спрашиваешь: он или нет? Когда созревают мозги, секс становится не так увлекателен сам по себе. Уже точно знаешь, что не обязательно спать с человеком, чтобы понять, твой он или нет. Поиск ведется с уже более верным прицелом. Но этот поиск ведется всегда, на любом жизненном этапе любой женщины. И если мужчина не хочет, чтобы его кто-нибудь нашел, он должен отойти в сторону и не мешаться. А то ведь из-за него женщина может проглядеть настоящего соискателя.
    — Значит, секс тебя уже не увлекает? — усмехнулся Нелюбов. — А кто завлекает красавцев по кабакам?
    Полина опять опустила голову — почесать лоб.
    — Если я справляю Новый год, — сказала она, — это не значит, что верю во все, что про него говорят. Если я завлекаю красавцев — это не значит, что я думаю, будто секс — самая важная вещь на свете.
    — Да брось. Секс — это единственная движущая сила человечества. Почитай историю — там один сплошной секс. Секс — это вещь, с помощью которой можно решить все вопросы. На своем уровне, конечно, и если ты имеешь достаточно сексуальности. Нет ничего более жалкого, чем человек, лишенный сексуальности. Я встречал таких. Болтаются по жизни, как дерьмо в проруби, никому не нужны, ничего не могут изменить, ни к какому берегу не пристанут. Секс — самая важная вещь на свете, Полина.
    Полина ответила не сразу. Она думала про Катю. Про то, как та глядела в потолок пустыми глазами. Как медленно и тяжело ступая, передвигалась по квартире, будто после долгой-долгой болезни. Как не могла улыбаться. И как поднялась навстречу Варягу, вдруг сразу ожившая...
    — Одна моя подруга, — медленно заговорила Полина, — недавно ушла от мужа. У нее с мужем было все хорошо, они давно женаты и очень подходили друг другу. Но вот появился человек и, что называется, увел ее.
    Полина сделала паузу, посмотрела на Нелюбова. Нелюбов слушал с большим интересом.
    — Этот человек, — продолжила Полина, — очень сексуален. Да, сексуальные люди обладают определенной властью. Особенно по отношению к неискушенным.
    — А что же, — перебил Нелюбов, — твоя подруга не первый год замужем, и все еще неискушенная?
    — Заниматься сексом и быть сексуально искушенным — это разные вещи, тебе ли не знать, — сухо ответила Полина.
    — Ну-ну, и что же?
    — Он несколько месяцев дурил ей голову своей невозможной сексуальностью и все-таки уговорил уйти от мужа. А когда она ушла, он бросил ее на следующий же день. Это, кажется, распространено среди людей с сексуальностью выше среднего. Она, конечно, плакала. А потом пришел муж и забрал ее обратно домой. И знаешь что? Они теперь очень счастливы. Потому что, отмывшись от грязи и уняв боль, с особенной силою чувствуют, как дороги они друг другу. И никакая шелупонь не может разбить настоящих супружеских отношений. Хотела бы я знать, тот мега-сексуал так же счастлив сегодня?
    Нелюбов исподлобья смотрел на Полину, недобро улыбаясь.
    — Ты уверена, что она счастлива?
    — Я видела ее сегодня днем.
    Нелюбов ненадолго задумался, потом сразу заговорил о другом и, поболтав еще с полчаса, откланялся.
    На следующий день, не отдавая себе отчета в мотивации, он отправился к Кате. По дороге он купил обручальное кольцо, истратив последние деньги из тех, что Катя принесла, переселяясь к нему... Ну не дурак ли?
    Наконец, такси добралось до места назначения, Нелюбов расплатился и вышел. Он тяжело поднялся на второй этаж; полы расстегнутого пальто раскачивались, как маятник. Нелюбов поковырял ключом в замочной скважине и вошел в квартиру. В квартире стоял несвежий запах. Словно ничего чистого в ней давно уже не было. Вошедшему с улицы Нелюбову запах сильно ударил в нос, но уже через несколько минут он притерпелся и перестал замечать вонь.
    Он поджарил себе пару сосисек, налил растворимого кофе, поглотил все это в тишине, сидя за голым столом в кухне без занавесок под лампой без плафона. Потом он закурил, медленно выдыхая. Из коридора он смотрелся в дверном проеме, как в раме. Невысокий, поджарый и жилистый, он расслабленно сидел на тонконогом табурете, положив локти на стол. У него скуластое лицо, большой прямоугольный лоб, на который тонкими прядями падают слегка волнистые темно-русые мягкие волосы. Его нос длинен, почти как у Гоголя, а губы тонкие, но замечательно хороши у него глаза — черные, миндалевидные с густыми ресницами. Щеки Нелюбова покрыты трехдневной рыжеватой щетиной.
    Докурив, Нелюбов еще несколько минут рассматривал стену перед собой, а затем отправился спать и уснул почти моментально.
   
    Полину весь день тянуло на свежий воздух, она едва дождалась окончания рабочего времени и моментально выскочила на улицу.
    Библиотека, где работала Полина, была научной и областной, располагалась в претенциозном здании с колоннами в самом центре города. Поэтому, выйдя на улицу, Полина сразу оказалась в толпе горожан и гуще городских звуков. Рядом с парадным входом в библиотеку находилась автобусная остановка. Сейчас она была запружена людьми, как площадь — митингующими в революционные времена. Протолкавшись сквозь людской затор, Полина вышла на центральную улицу и неспеша двинулась вдоль нее.
    Сегодня она почему-то чувствовала в себе уверенность, которая нечасто посещала ее. Уверенность была прежде всего в том, что все в жизни Полины Зацепиной происходит правильно и по плану. Это примиряло с одиночеством. Полина ощущала себя самодостаточной, но не законсервированной, — приятное ощущение. С легким самодовольством она рассматривала проходящих мимо людей.
    Вдыхая пахнущий городом воздух, она чуяла нотки парфюма, прилетающие со всех сторон, — духи подороже и дешевые; дежурные мужские деодоранты; изредка что-то изысканное, на чем чуть дольше задерживалось внимание. Но эти запахи, хотя и развлекали Полину, не будили в ней никаких ассоциаций. Ни один из парфюмерных ароматов не вызывал желания пристально вглядеться в того, кто несет его. Полина почти уже перестала обращать на них внимание, как вдруг почуяла что-то совершенно отличное. Запах костра донесся до нее. Полина огляделась по сторонам. Она сразу нашла его глазами в толпе. Высокий парень с аккуратной стрижкой, широкобровый, горбоносый, в черной короткой бороде. На нем был длинный толстый свитер, брезентовая старая куртка, джинсы и кроссовки. За спиной болтается наполовину заполненный старый, под стать куртке, брезентовый рюкзак.
    — Витя! — окликнула Полина.
    Он тут же оглянулся, точно ждал.
    Полина двинулась к нему против течения; он увидел ее и помахал рукой.
    Они сошлись неподалеку от ночного клуба «Жареные гвозди», где крыльцо мудрёно задекорировано колючей проволокой; на проволоке крепятся вразброс маленькие новогодние фонарики и нереально огромные гнутые гвозди. Сносимые толпой, Полина и Виктор отошли в сторону и встали у крыльца.
    — Ты откуда такой весь красивый? — спросила Полина.
    — Из лесу вестимо, — улыбнулся Виктор. — У меня сегодня был методический день.
    — Какой-какой день?
    — Методический. Это такой день, когда учителям положено работать над повышением своего профессионального уровня.
    — Повысил?
    — Нереально!
    Полина рассмеялась. Не потому, что Виктор сказал что-то смешное, а оттого, что ей было хорошо. Очевидно, Виктор не спешил, и они опять разговорились; долго стояли у крыльца, потом пошли к остановке автобуса, чтобы ехать к Полине.
    Рядом с Виктором Полина казалась совсем маленькой. Она не носила туфли на кублуках, да каблуки и не изменили бы очевидность. Полина больше не теребила свой длинный коричневый шарф, предоставив ему болтаться как попало поверх длинного, до земли, черного пальто. Она спрятала руки в карманы и широко шагала в такт Виктору, поворачивая голову и взглядывая на него снизу вверх, когда собиралась что-то сказать. Потом она снова смотрела перед собой и не боялась, что ее профиль покажется Виктору утиным. Хотя у нее действительно маленький выпуклый лоб, слегка вытянутый нос и скошенный подбородок. Зато у нее длинные кудрявые волосы и большие светло-карие глаза. А очертание губ — точь-в-точь, как на портретах XIX века.
    Полина шла рядом с Виктором, вдыхая исходивший от него запах костра. Время от времени к ней возвращался обрывок одной и той же мысли. Примерно такой: «... и не нужно нам никаких диссертаций писать!».
   
    — Жаль, что с диссертацией Полины ничего не вышло, — сказала Катя.
    Она и Варяг уже давно сидели в саду у костра, уже съели ужин, а теперь попивали белое вино.
    — С какой диссертацией? — спросил Варяг, перегибаясь из шезлонга к столу, чтобы дотянуться до тарелки с нарезанным яблоком.
    Катя пододвинула к нему тарелку и ответила:
    — Ну как же, еще в начале сентября она всем пообещала, что будет писать диссертацию про дона Жуана. Помнишь?
    — Неа, — сказал Варяг, жуя яблоко.
    Вытянув ноги на шезлонге, укрывшись до подмышек мягким полосатым пледом, он смотрел, как пламя обвивается вокруг претолстого полена. Отсветы костра падали на его худощавое лицо и делали его острые черты еще острее. Кате казалось, что огонь прекрасно освещает Варяга, что она может разглядеть каждую мужнину морщинку (а морщин у Варяга предостаточно). Варяга красавцем назвать сложно — у него глаза маленькие, ресницы редкие, брови белесые, а надбровные дуги слишком выдаются. Не украсит человека и очень тонкий, острый, как шило, нос. Губы у Варяга вытянуты в ниточку, а подбородок выгибается навстречу надбровным дугам. Образ дополняется жидкими, но пушистыми светло-русыми волосами, которые он тщательно приглаживает. Этот образ вызывает у Кати слезы умиления. Чтобы слезы не прорвались наружу, Катя поспешно говорит:
    — Полина такая талантливая! Мне бы все-таки хотелось, чтобы она написала свою диссертацию.
    — Ну, может быть, в другой раз, — отвечает Варяг.
    Огонь горит, горит, выбрасывая искры в темное небо...
   
   
   
   
    Из дневника Полины***
    Сегодня я проснулась от того, что соседка за стеной решила сменить расписание своих музыкальных занятий. Она взялась разучивать некую новую пьесу. Первый десяток тактов она проигрывала довольно бойко, но дальше следовал сложный пассаж, и на нем у нее заплетались пальцы. Не открывая глаз, я лежала и слушала, как она хроматически карабкается вверх; я искренне желала ей успеха и обламывалась вместе с ней, когда она, уже близкая к успеху, все-таки спотыкалась на аккорде и падала. Скоро я поняла, что Витя тоже не спит, и тоже сопереживает стараниям соседки. Мы одновременно рассмеялись и открыли глаза.
    Сегодня у нас небольшой юбилей. С того дня, когда мы с Витей встретились у ночного клуба “Жареные гвозди”, прошло пять лет. Сегодня же нашему Саньке исполняется три годика. Вечером к нам в гости придут Катька, Варяг и их близнецы. В доме будет кошмар и землетрясение. Не знаю, как Катька управляется с двумя, я с одним с ума схожу ежедневно по многу раз. Но помнится, Левушка, когда уехала его Галка, тоже долгое время управлялся один, только год спустя нанял няньку-домработницу. Левушка по-прежнему живет без жены, и кажется, это его сознательный выбор. Галя года три назад возвращалась из своего Саратова. Пыль подняла до небес. Хотела у Левушки детей отнять, увезти, бегала ко всем по очереди, что-то доказывала. Пометалась, покричала, да тем дело и кончилось, до суда не дошло. Она опять куда-то уехала, может быть, снова в Саратов. Нелюбов, кстати, тоже уехал — вскоре после той истории с Катей. Мы иногда вспоминаем ее. Катька Нелюбова жалеет. А куда он уехал — никто не знает, он со всеми порвал, даже с Чучей, если она не врет. Чуча в последние годы имела романов пятьдесят, все они кончились более-менее грустно, сейчас она вроде успокоилась, напустила на себя философски-невозмутимый вид. Она почти неразлучна с Аленой, и вместе представляют прямо тему для живописи: одна философски-невозмутима, другая страдальчески-терпелива. Алена так и осталась с Павлом, все у них неизменно. Время от времени у Алены появляется кто-то на стороне, но она сама никогда к этому серьезно не относится. Иногда она заходит ко мне, рассказывает новости про Левушку, про Чучу, про Глеба с Ларисой. У Глеба с Ларисой, кстати, недавно родилась девочка, не помню, как назвали. А вообще, мы все крайне редко видимся. Если бы двадцать лет назад нам сказали, что, живя в одном городе, мы годами не будем видится... Кто бы поверил. А теперь это в порядке вещей... Иногда подумаешь — и становится грустно... Вспомнилось, как я собиралась писать диссертацию про дона Жуана и по частям представлять ее на общий суд, — чтобы был повод собираться вместе. Тогда мы еще велись на такие штучки... Я даже специально прочла несколько десятков донжуанов. И даже сделала потрясающий вывод: самый правильный, самый настоящий, самый дон Жуан из всех дон Жуанов; такой, про которого читаешь и понимаешь — отдалась бы!.. Да, единственный дон Жуан в литературе — это дон Жуан Пушкина. Наверное, потому что Пушкин один действительно знал, о чем писал. Был, что называется, в теме. И умел передать. Но, думается мне, этот вывод не тянет на диссертацию, а другие не успели сформироваться — у меня появились более важные дела. Любовь.
    Неправда, будто любовь живет два, три или сколько там ей психологи отводят лет. Любовь — это как вера в Бога. Она либо дарована и есть, и тогда она никуда не денется, она может быть только отнята, как дарована. Либо ее нет, и тогда остается только молить о ней, как молятся маловерные, чтобы вера их укрепилась. Любви нельзя научиться, ее нельзя вырастить и уничтожить тоже нельзя. Любовь — божественная субстанция. Управлять ею — не в человеческих силах.
    Но если существуют наиболее благоприятные моменты для того, чтобы поймать любовь, то это осень. Любовь — это осень. Весна — время ветренное; все, что упадет — не задержится, потому что ветер подхватит и унесет. Лето — время зноя; любовь плавится в духоте и поту. Мало кто способен летом не быть эгоцентристом: слишком хочется избавиться от неудобств жары. Зима — время окончаний. Зимой хорошо продолжать, но для начала она не годится. Нет, только осень — подходящее время для новой единственной любви. По крайней мере, я верю, что у меня — так.
    Но что меня больше всего удивило. С тех пор, как я встретила Витю, само собой изменилось мое отношение к зиме. Никогда я не любила ее. Наступал ноябрь, и я чувствовала, как с каждым днем съеживаюсь, потому что все дальше от света, тепла, весны... И вот снова отчаянно далеко до весны. Но только на сей раз никакого отчаяния я не испытываю. Теперь каждый новый день приближает меня к теплу и свету. Даже февраль — самый страшный месяц в году, который раньше я переживала на последнем издыхании, ежедневно вспоминая старый фильм “Последний дюйм”, — даже февраль не пугает. Теперь, когда наступает ноябрь, я жду не дождусь, когда за окном начнет тихой радостью падать снег.

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

05.08.2020
Гитару Элвиса Пресли продали на аукционе за $1,32 млн
Гитару Элвиса Пресли Martin D-18 продали на аукционе за 1,32 млн долларов.
03.08.2020
В Греции открылся первый музей под водой
В Греции открыли подводный музей, в котором будут проходить реальные и виртуальные экскурсии к затонувшему античному кораблю
03.08.2020
Зеленский поддержал строительство мемориала "Бабий Яр"
Зеленский поддержал строительство мемориала Холокоста «Бабий Яр»
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
01.08.2020
Украина впустит более 5000 евреев на Рош ха-Шана
Квота может возрасти до 8000, но паломникам придется носить лицевые маски в общественных местах и воздерживаться от собраний более 30 человек.