Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 703 Комментариев: 1 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2009-05-19
редактор: Ведаслава


Театр ночного сторожа | Олег Неустроев | Разное | Проза |
версия для печати


Театр ночного сторожа
Олег Неустроев

Рабочий день закончился. Давно. Ушли сотрудники. К столам вплотную стулья сдвинуты. Лежат бумаги на столах — какие в стопках, какие в беспорядке. Нет никого, кто мог бы видеть это. Темнеет понемногу. Я свет не зажигаю. Иначе с улицы бы видели меня. Как я хожу и проверяю помещения. А так наоборот — я вижу дождь. И под дождем зонты. Зонты и капюшоны. Как будто вышли на прогулку черепахи.
    Не знаю никого, кто здесь находится, пока меня тут нет. Охранник пост сдает, когда весь офис пуст. Но остаются запахи, бумаги — какие в стопках, какие в беспорядке. И вещи так же остаются.
    Поверхность этого стола почти всегда пуста. Ни запаха, ни крошек. Следы от жирных пальцев иногда. Большие пальцы. Стул продавлен. Он толст и аккуратен. Потеет, вероятно, когда кондиционер не в силах справиться с жарой. Домой вернувшись, под душ встает он ледяной. Смывает пот, смывает потный запах. За стол сажусь его. Кладу ладони на поверхность. Вживаюсь в стул продавленный, тяжелым становлюсь. С одышкой поднимаюсь на этаж. Ключи всегда в одном кармане. Двойные двери, за ними темный коридор. Я знаю — справа выключатель. Но свет и так мне надоел. Слепящий знойный свет. Из шкафа вешалку достал, разделся. Развесил вещи аккуратно. Но поскользнулся, под душ прохладный торопясь, на скользком кафельном полу. Упал. И неудачно. Похоже что-то с пальцем на руке. Однако боль прошла почти тотчас, как только встал под душ прохладный, глаза закрыл и наслаждался. Смывал из складок кожи потный запах. А палец все таки опух.
    На том столе, что ближе всех к двери, пылинки пудры каждый вечер остаются. И зеркало, размером с пачку сигарет, в углу стола всегда лежит. Не зря она расположилась у двери. И раньше всех приходит. Работа у нее полжизни занимает. А остальная половина не так ей интересна. В том возрасте она, когда в годах уже давно. Раздались бедра в ширину, а грудь под тяжестью своей обвисла, — она бюстгальтером ее все выше поднимает. Но это ей не помогает. Внимания мужчин давно не ощущает на себе. Одевшись модно, усмешку только вызывает. А чувства меры, вкуса ей от рожденья не знакомы.
    Она пришла, расположилась за столом, поправила прическу. На всякий случай. Так. Все в жизни может быть. Но отвлекаться более нельзя. Шаги раздались в коридоре. Такие легкие шаги. Открылась дверь, она вошла. Как будто вышла под софиты. Мгновенно улыбнулась. Улыбка утром накануне, напротив зеркала большого, единственного в тусклом коридоре, до автоматизма доводилась. До чуть заметного, казалось ей, пока она была одна, высокомерного презрения. Все потому, что стол ее — напротив стервы, у окна.
    А вот приходит карьерист. Завален стол его листами. Черновиками. Подчеркнуты абзацы. Пометки на полях. И даже разными цветами. Фломастер, маркер, ручки — все сверху на бумагах. Неаккуратный карьерист. И так оденется всегда, что сразу видно — весь в работе.
    Последним явится толстяк. Работать он не любит. Он любит выпить и поесть. Попариться с друзьями. Рыбалку любит и шашлык, костер ночной и котелок с ухой над ним.
    Все собрались. Расселись. Склонили головы к столам. И пишут что-то до обеда. Листами белыми шуршат. Не говорят почти друг с другом. Всегда в конце квартала так.
   
   
    Но вечер все-таки придет. Все разойдутся. Поздно. За час, быть может, до того, как появлюсь здесь я. Тепло их тел хранят еще — столы и стулья, и бумаги. Своих духов чуть слышный аромат оставила Актриса; а Стерва зеркало свое; оставил снова Карьерист свои фломастеры и ручки, бумаги в стопки не собрал; Толстяк оставил в этот раз крупинки белые на матовой поверхности стола. Я пригляделся, прикоснулся. Сомнений быть не может — это гипс. Сломал он, значит, палец.
    Мое дежурство — только ночь. Она наступит, без сомненья. Ее терпеть я не могу. Ночами я не сплю. Но надо ж чем-то заниматься. Вот карьериста стол. Не убран, не протерт. И сам наверное такой — не брит, не чищен, чуть помятый. Не сдавшийся пока что неудачник. Идет с работы он домой, несет портфель большой с собой. Бумаги дома, бумаги на работе. На выходные только — разложит по квартире коллекцию значков. Одна из лучших в городе коллекция его. Вот потому и неудачник. Я тоже был таким, как он. Быть может, чуть поаккуратней. И поудачливей чуть-чуть. Купил престижную машину. Купил квартиру. Потом купил зачем-то дачу. Вот из нее однажды летом и возвращался я домой. Прохладным утром в воскресенье. В такое время, в день такой — немногочисленно движенье на дороге. Поставил я кассету с Зинчуком. И не заметил под драйв его гитары, как стрелка на спидометре перевалила за сто сорок. Летел я, словно птица. Судьба однако не дремала. В ее лице небритом крестьянин на комбайне пересекал дорогу мне. Невыспавшийся, хмурый, он, с глубокого субботнего похмелья — пересекал дорогу мне, моей машине, Зинчуку. И пересек ее почти, когда увидел, — мою машину, и меня, и жизнь мою в своих мозолистых трясущихся руках. Не больше двух секунд нам оставалось на решенье. Ему и мне. Теперь уже секунда. На двоих. Все ерунда. Свою я жизнь не видел. Я комбайнера видел. Его заросшее лицо. Тоскливо-синие глаза. В морщинах жестких лоб. Следы от пота на висках. Во взгляде и в движеньях напряженность. И как он медленно, как будто через силу, убрал с педали газа ногу и переместил ее на тормоз, и так же медленно, лениво надавил. И в этой плотной абсолютной тишине, с видением, возникшем ниоткуда, я вырулил на встречную, пустую, к счастью, полосу шоссе, к обочине прижался, проскочил. Услышал грохот — комбайн в поля умчался. И запах ветра уловил — травы сухой и пыли.
    Теперь вот он. Придет домой. Заварит чай себе покрепче, изладит бутерброд, поест, спеша, роняя крошки, и снова за работу. А зачем? Звони давай своей подруге, пока она еще одна. И свечи где-то были в шифоньере, шампанского бутылку доставай, лимон, икру клади на лед. Не жди печальный Новый год. Его, быть может, и не будет.
   
   
    Он позвонил. Она была одна. Она не ожидала. Сказала, что придет. Немедленно почти. И он засуетился. Забегал по квартире. Распихивал одежду по углам, посуду грязную под мойку положил. Прибрал, как мог, свою берлогу. В дверь постучали. Он открыл. Она прошла, разделась. Приятно удивилась (приятно для него), увидев стол накрытый — с шампанским и икрой, с двумя зажженными свечами. Спросила:
    — Что случилось?
    Ответил:
    — Ничего.
    — Ну хорошо, — она сказала, — я оценила. Романтика мне нравилась всегда. А дальше будет видно. Но не прими за обещанья.
    Хотел сказать: «Ну что ты, что ты», — но как-то растерялся, да и потом — какие тут слова? Расположились, в общем, за столом. Открыл шампанское. Удачно. Что получалось не всегда. Налил в фужеры понемногу, аккуратно. Поднял бокал. И замолчал. Она сказала:
    — Не тушуйся. Давай за нас. За эту ночь. Быть может.
    И выпила до дна. И эта легкость поведенья его заворожила. А утром рано, он спал еще, она, конечно же, ушла.
    «Неплохо вышло, — думал я, — Романтик, свечи, все такое. Не ожидал. В таких и кроются поэты, не сочинявшие стихов». Но мне пора. Пришел охранник. Я пост свой сдал и вышел. День. Он начинался. День осенний. Небесно-светлый, легкий, еще чуть-чуть зеленый. Но лета краски на исходе. И лес, как летом, не шумит — шуршит листвой иссохшей. Следы дождя ночного под ногами, осенний запах и хвоя. Когда-то в дни такие ходил по лесу я. Сквозь ветви солнце мне светило. И грусть была, как вдохновенье, как сам осенний горький воздух, как предпоследняя строка.
    Пришел домой и лег я спать. Они работали, пока я отсыпался. Заполнили пространство кабинета, дышали воздухом моим и оставляли для меня — свой запах, след от башмака, крупинки пудры, табака и крошки хлеба с бутерброда — для вдохновенья все сгодится.
    Проснулся к вечеру. Обычно я лежу еще не поднимаясь. Остатки сна не терпят суеты. Но надо встать, пока не село солнце. Иначе голова не даст покоя мне. Тяжелой нудной болью.
    И принял ванну после сна. Немного удовольствий мне осталось. По два часа лежу я в ванной. Курю, читаю, даже сплю. Водой холодной обливаюсь после ванной. Обедаю затем. Обед всегда мой одинаков — батон и каша, молоко. Затем иду я на работу. Без выходных и отпусков. Хожу работать каждый день. Иначе жизнь невыносима.
    Так каждый день неотличим. А ночь разнится совершенно.
   
   
    Из жизни прошлой мне осталось нетерпенье. И ожидание событий ежедневных. Со временем я это изживу. Пешком хожу — с работы, на работу. По полчаса туда-обратно. В жару и в дождь, в мороз, в пургу. Так торопливость исчезает потихоньку. Так мысли медленней текут. Дождя сегодня нет. И солнце село в лужу крови, собой изранив горизонт. Выходит полная луна. Полупрозрачная пока. Нальется соком чуть попозже.
    "Но что Актриса, — думал я, — по-настоящему играет? Насколько ей забава эта удается? А может быть, фальшивит постоянно, усмешку вызывая у коллег. И если так, то понимает ли сама, где фальшь и где она переиграла? Хватает сил ей не смутиться, продолжить, выровнять игру? "
    С такими мыслями пришел я на работу. И осмотрел: недлинный серый коридор, приемную, курилку, кабинеты. Затем в их комнату вошел.
    И здесь почувствовал — почти неуловимый, посторонний, цветочный слабый запах. Я знал, откуда родом он, — у Карьериста под столом, опавший с красной страстной розы, лежал увядший лепесток. «Ну что ж, — я размышлял, — по крайней мере, от работы отвлечется. Покажет ей коллекцию значков».
    Вот стол Актрисы. У окна. Бывает — вдруг отвлечется от работы и смотрит, смотрит за окно. О чем-то думает. Мечтает? Домой приходит ровно в шесть. Ей кот навстречу выбегает, о ноги трется и мурчит. Ее единственный мужчина. Она с ним говорит:
    — Ну как прошел твой день сегодня?
    — Мр-р-рачно без тебя.
    — А что ты кушал?
    — Мр-мясо, мр-ыбу, мр-олоко.
    Она на кухню входит, видит — ничто не тронуто с утра:- Ну что ты врешь, не стыдно?
    Кот молча к блюдцам подбегает и быстро жадно ест. Он так показывает ей, что без нее он есть не может. И пусть она ему с утра оставит гору мяса, а на ночь не придет, он есть не будет ничего. Подохнет в темном коридоре. У порога. Иссохнет с голода к утру. Она готовит ужин. Не бутерброды с колбасой. Чуть-чуть салата, мясо отбивное, а на гарнир вареный рис. Кладется все на блюдо. И сверху зелень крупно, — не только запах чтоб почувствовать, но вкус. Актриса ест в гостиной, с ножом и вилкой, и с накрахмаленной салфеткой на коленях. А в кухне завтракает только.
   
   
    Никто не знает на работе, что она — когда-то замужем была. Но муж был бестолковый. Кота он не любил. Быть может, ревновал — она не выяснила толком. Любил он ужинать в постели — смотреть футбол и жрать картошку. Воняющую салом. Все это пивом запивал он. До отрыжки. Она терпела две недели. Цветов он не дарил. В театр ходить с ней отказался. На третьей же неделе разошлись. Сходила, в общем, замуж. С тех пор она одна. Не то чтобы совсем. Бывает иногда в ее квартире посторонний.
    Не зря она Актриса. Была мечта. Театр школьный. И два поклонника из класса. За одного из них и вышла замуж. А в театральный поступить не удалось. Теперь она бухгалтер. Так получилось. Здесь некого винить. Зато бухгалтер неплохой. К тому ж, актриса до сих пор. Разучивает роль. Перед работой, в домашнем темном коридоре. Наложит грим. Немного. По настроению с утра — то губы ярко обозначит, то брови, то глаза. Построит зеркалу гримасы. Как мартышка. Так лицевые мышцы приобретают эластичность. Об этом говорил ей школьный режиссер. Еще он говорил, зажав в углу за сценой: «Ты понимаешь, — косил глазами в вырез платья, — ты талант. Я сделаю тебя актрисой». Она тогда уж понимала — хотел он сделать женщиной ее. Но про талант поверила ему. Сегодня женщина без страсти. В тонах пастельных грим. Как будто страсть всю отдала прошедшей ночью бурной. Теперь уставшая немного, чуть равнодушная — к утру, и к свету дня, его заботам. Растеряна, стыдлива, во взгляде только — похоть, едва ресницами прикрыта. Сыграть все это нелегко. Еще — походка. Движенья женщины, под платьем у которой — ничего. Такой она придет сегодня на работу. Подавится пусть Стерва любопытством.
    Она выходит из подъезда, а я сдаю свой пост, иду домой.
   
   
    Когда-то я работал на заводе. К семи утра вставал к станку. И по дороге к проходной, невыспавшийся, злой, мечтал найти работу, чтобы с утра идти домой. Исполнилась мечта.
    Все наслажденья впереди — прохладный душ, постель и сон.
    И думал я, проснувшись: "Не много лишнего себе я позволяю? ". Взял сигареты, спички и углубился с книгой в ванну. Размяк. Читал. Героев книжных казалась пресной жизнь. Я снова вспомнил о своих.
   
   
    Еще не высох след от тряпки влажной, еще уборщица гремит ведром и шваброй в коридоре, она уж за столом. Листы перебирает. Считает, пишет, морщит лоб. Сплошной укор — не опоздавшим даже — пришедшим позже. После нее. Таких не любит даже босс. Она следит. Она все замечает. Когда работать только успевает. Всегда однако аккуратна — в делах, в одежде, в разговорах — бухгалтер настоящий. Но толстовата. И это беспокоит: следить за внешностью своей — ее напрасная привычка. Она бы бегала с утра, но столько глаз, улыбок пошлых — не хочет чувствовать спиной. Когда таких людей я вижу, мне кажется — они прожили жизнь недавно черновую, теперь живут вторую — без ошибок. Так четко и размеренно живут. Не притворяются нисколько. Завидую я им.
    Вот зеркало ее. Я заглянул. Ее глаза устали. Она считает целый день. По вечерам еще читает. Нельзя без чтенья ей. И — музыка, театры, выставки, концерты — наполнен день ее, как шар воздушный, пустотой. Закроет книгу, ляжет спать. Перед глазами — те несколько мужчин, что предлагали выйти замуж. Их лица блекнут постепенно, она их отбирает. И исчезают друг за другом. Пока останется один. Вот с ним и засыпает.
    Я берегу ее покой. Пускай поспит сегодня дольше. Быть может, детство ей приснится — ее заботливый отец, родная любящая мать и атмосфера счастья в их семье. Все то, что так хотелось повторить. Что только в детстве и осталось. И, с каждым годом реже только, в сновиденьях.
    Пускай проспит сегодня на работу.
   
   
    Всегда казалось мне, что люди незнакомые живут иначе как-то. По-настоящему живут. Как будто жизнь наполнена их больше, чем моя. Пока не познакомлюсь с ними я. В тот день пришел я на работу за зарплатой. Немного раньше, чем обычно. Их дверь была открыта. Я мимо собирался незаметно проскочить. И, только краем глаза, может быть, на них взглянуть. Но, к счастью, задержался у двери:
    — Мой муж его убьет.
    — За что?
    — Не надо толстой называть меня. Еще про мужиков. Как будто сплю и вижу...
    — Ты рассказала?!
    — Да.
    — Ну ты и... Не зря он стервой выставил тебя.
    — А сама? Под платьем у которой ничего.
    — Зато актриса. Наверно это и заело, а?
    — Ну да, конечно. И муж сбежал через неделю.
    — И фиг с ним. Кстати, через две.
    — Да ладно вам. Мне вот вообще сломал он палец. И самый толстый тут как будто я. Подумать только. Но про шашлык, конечно, хорошо. И про шампанское с икрой. Потом неделю на одной картошке. И эта, утром, так отвратительна была. Но ночью, кстати, ничего.
    Я осторожно мимо комнаты прошел. И получил зарплату. И расчет.
   
   
    Последний год мой был удачен. Я все восстановил. Купил престижную машину. Хорошую квартиру. Затем купил зачем-то дачу.

2001

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

05.08.2020
Гитару Элвиса Пресли продали на аукционе за $1,32 млн
Гитару Элвиса Пресли Martin D-18 продали на аукционе за 1,32 млн долларов.
03.08.2020
В Греции открылся первый музей под водой
В Греции открыли подводный музей, в котором будут проходить реальные и виртуальные экскурсии к затонувшему античному кораблю
03.08.2020
Зеленский поддержал строительство мемориала "Бабий Яр"
Зеленский поддержал строительство мемориала Холокоста «Бабий Яр»
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
03.08.2020
Шаша-Битон: немыслимо, что культурные учреждения закрыты
Ифат Шаша-Битон прокомментировала слова Итамара Гротто по поводу возможного возобновления культурных мероприятий в Израиле.
01.08.2020
Украина впустит более 5000 евреев на Рош ха-Шана
Квота может возрасти до 8000, но паломникам придется носить лицевые маски в общественных местах и воздерживаться от собраний более 30 человек.