Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 900 Комментариев: 3 Рекомендации : 0   
Оценка: 6.00

опубликовано: 2008-04-21
редактор: Евгений Эдин


Померяться Пи | * | Рассказы | Проза |
версия для печати


Померяться Пи
*

Женщины здесь не бывают и не живут. Последних видели с полгода назад: из подъезда, медленно ступая по выгибающимся доскам мостков, вышла Валя по прозвищу Селедка. На лице ее, перетянутом крест-накрест путами сбившихся волос, засыхали змейки кровяных струек. Под локоть ее поддерживала мать.
   
    — Вот и выходи замуж так, — повторяла она с успокаивающей скорее самое себя, чем дочь, интонацией, дергая в разные стороны полу вытертого халата. — Вот и выходи замуж так.
   
    Вслед им из окна третьего этажа летели скомканные газеты, сувенирные блюдца и не поддающийся определению мелкий мусор. Метанием занимался Вова по прозвищу Клепа, с неделю как — Валин муж. Он был неаккуратно подшофе и силился что-то сказать, но лишь вывешивался по пояс из окна и болтался, как собачий язык на жаре, рискуя упасть вниз, в самое глубокое место огромной черной лужи. От падения спасал Сергей, Вовин брат-близнец, одной рукой державший того за майку, а второй — двигавший сигарету во рту, не меняя выражения лица.
   
    Лужа эта была местной достопримечательностью. Она не высыхала летом и не замерзала зимой. Появилась она незаметно, в одну из ночей, и с той поры не отдала ни пяди земли. По ее поверхности от центра к краям ходили, пузырясь, тяжелые волны, разгоняя и крутя бутылки, щепки и желто-серые комки слизи. Однажды дворники высыпали в лужу две тонны песка, но там, внутри, только чавкнуло, как чавкает бездонный кисель Востока на все попытки Запада что-то в этом плане предпринять.
   
    А потом и дворники перестали здесь бывать. Город устал пугаться дому-развалюхе, и чувство это стало взаимным. И, как часто бывает с уставшими ужасаться, сталкиваясь ежедневно нос к носу, они перестали замечать друг друга, скинули со счетов и вычеркнули из полей зрения. Дом внесли в план на снос, но сносить не спешили, рассудив крепко, по-хозяйски: чего суетиться, сам упадет. А между прочим, домов таких больше во всей области не найти: трехэтажный, по квартире на этаже, с одним подъездом. Нет таких больше.
   
    Когда-то здесь жила не одна семья, человек двадцать. Но кто-то умер, кто-то уехал навсегда, а кто успел и вовремя переселиться, устроиться, почуяв, к чему все идет. Так крысы бегут с тонущего корабля, так из треснутого ореха выпадет-то одна пустая труха да дрянь, а останется — самое ядро.
   
    Ядро составляют близнецы — третий этаж, Максим Петрович — второй и Алек — первый. Нельзя сказать, что многое их объединяет. Разве что вот сквозная дыра метр на метр в ванной — по всем этажам — дала им повод для общения.
   
    Первый их разговор посредством дыры был короток:
   
    — Господа, — сказал Вова в дыру, стоя в своей ванной на коленях. — Господа, а не завести ли нам жирафа?
   
    Похохотали, да разошлись.
   
    Близнецовость братьев все воспринимают номинально, столь они непохожи. Вова — стройный, как тень от ноги цапли на закате солнца, а Сергей — основателен, устойчив и пирамидален. Вова — порывист и несдержан, жестикулируя, частенько рвет карманы и рукава, а Сергей — в сложные минуты лишь сереет лицом да быстрее на четверть такта водит рукой, куря.
   
    Жить друг без друга, однако, они не могут. Пришла однажды весна, и била весна ключом, и ключ тот был, по эффекту судя, разводной, и захотелось Вове немедленно жениться. И стал Вова делать предложения руки и сердца первым, вторым, третьим и далее всем попавшимся на пути барышням.
   
    — Экий, вы, молодой человек, на колено падучий, — отвечали барышни, безусловно оценивая происходящее и — вдруг — вспоминая о срочных делах, приболевших бабушках и не выключенных утюгах.
   
    А потом появилась Валя. Валя была доброй, отзывчивой девушкой, что и привело отчасти к бросанию мелким мусором из окна и легким телесным повреждениям. Природа явила братьев на свет вместе и видеть, очевидно, хотела вместе, всегда. Так отдельны друг от друга небо и вода, но на далекой линии морского горизонта они сливаются в одно, нераздельное.
   
    Наверное, по плану то был — один человек, гармоничный и самодостаточный, да спутались карты. А ведь забавно понаблюдать за ними, понимают они все не с полуслова даже, а с четверти. Читают они, например, свежие газеты, а Сергей и говорит Вове, не отрываясь от чтения:
   
    — Я тут подумал…
    — Не стоит, — отвечает Вова.
    — Почему?
    — Как сказать…
    — Не к лицу?
    — Да.
   
    И они вновь склоняются над газетами.
   
    Тем временем, этажом ниже, Максим Петрович — интеллектуал, умница, мошенник, вор, а ныне — никто, смотрит в затянутый паутиной угол. Пять раз переливчато отбивают часы: пора пить чай. По заведенному обычаю, и даже скорее ритуалу, Максим Петрович со вздохом встает из глубокого кресла с гнутыми ножками, идет к часам, достает ключик из кармана жилетки и заводит, считая обороты:
   
    — Девять, десять…
   
    Бронзовые старинные часы стоят на каминной полке. Форма их — сюжетна: ангел, сжигающий бабочку в жертвенном огне. Благородная патина темнеет в углублениях; прекрасные часы. Циферблат чист и не расколот, стрелки родные, идут — точно.
   
    А вот с камином неприятность случилась. Сосед сверху сначала дал добро трубу провести, а потом вдруг заартачился. Долго торговались. Упрямец требовал фантастические суммы. А в довершение, опрокинул в трубу мусорное ведерко. Пришлось ее разобрать. Так и стоит сложенный камин, тяготясь декоративной ролью. Сосед тот потом съехал, уступив место близнецам, вполне себе вменяемым молодым людям, но заново начинать дело «труба» Максим Петрович уже не стал, посмеявшись, однако, над невольным каламбуром.
   
    Любовно оглядывает Максим Петрович обстановку комнаты: раздвижной стол красного дерева, немецкий кабинетный рояль, тесно сгрудившиеся на стенах иконы, продавленные кресла в английском стиле, ряд самоваров на полке вдоль стены. Коллекция самоваров — особая его гордость, все они разные: репкой, луковкой, тыковкой, рюмкой, цилиндром. Рядом с каждым предметом в комнате парят невидимые ценники, которые, впрочем, Максим Петрович видит прекрасно, получая в сумме их бесконечно приятную величину. Меж тем, это довольно странно — жить в квартире, что стоит в несколько раз меньше ее содержимого.
   
    Максим Петрович подходит к стеклянной горке и, открыв створку, удовлетворенно отмечая отсутствие скрипа, выбирает чайные приборы. Сегодня выбор падает на незамысловатую кузнецовскую пару. Уже три часа Максим Петрович распивает разные чаи и бьется над конструированием новой схемы: лучшей своей схемы, неслыханной, чистый бриллиант в оправе. Он ждет, пока она сложится в его голове полностью, четко и стройно, и она сложится — так было всегда; а пока Максим Петрович истово стучит серебряной ложечкой с вензелем «А.В.», расплескивая чай, и даже вибрирует весь в ожидании озарения.
   
    Вспоминая свои прошлые комбинации, он тоненько хихикает, а иногда и хохочет во весь голос. Особенно ему памятен старинный гарнитур, сделанный из одного стула знакомым мебельщиком-умельцем, дай ему Бог здоровья: куда — ножку, куда — спинку, куда — перекладинку, — и вот тебе и цельный гарнитур. Вспоминается также и швейцарский хронометр, долго-долго ходивший по рукам местных антикваров, увеличиваясь в цене. Только через ловкие руки Максима Петровича хронометр проскочил четыре раза, оставляя в пальцах крупицы золотого песка. На пятый раз Максим Петрович вывел хронометр на орбиту высшего порядка, на аукцион в Москву, и получил в несколько раз больше, чем все — до того.
   
    — Но на этот раз все будет по-другому, — говорит Максим Петрович и гладит себя по колену.
   
    Взгляд его падает на латунный канделябр первой половины девятнадцатого века и вот тут-то все и становится ясно, от начала и до самого конца, во всех мелочах, до самого финала.
   
    — Так! Так! Так! — вскрикивает он и роняет кресло.
   
    Расстилает на столе лист ватмана, выписывает имена, обводит, соединяет стрелочками, прикидывает — получится ли? Спустя час на обратной стороне схема отрисована набело, в виде замкнутого кольца.
   
    — Итак, — размышляет Максим Петрович, грызя колпачок маркера, — Я звоню Гришке-Наркоману: Гришаня, есть у меня канделябр, нужна пара к нему, денег дают хорошо за пару, не обижу. Даю ему фото. Он, конечно, пойдет к Ване-Китайцу. Ваня-Китаец — к Проскову, Просков — к Валкину, Валкин — к Шуре-Ложечке…
   
    Так перечисляются имена, фамилии и прозвища, складываясь в причудливое кружево, в ловкую паучью сеть.
   
    — …ну а Матвеев канделябрик сей у меня видел, прибежит покупать. А я-то продам, конечно. Почему не продать, если тройную цену дают? И пойдет канделябр обратно, опять ко мне. Третьего дня у меня будет, зуб даю. А я руками только разведу: слился заказ, Гриша, спекся клиент, скуксился…
   
    Не откладывая, Максим Петрович звонит Грише и приглашает почаевничать. Затем кладет трубку, хлопает громко, до эха, в ладоши, заворачивает канделябр в чистую тряпку и идет прятать. Вернувшись и поразмыслив, заворачивает в тряпицу часы с каминной полки и несет прятать тоже.
   
    А на первом этаже, услышав сверху мелодичный перезвон сквозь треск и поскрипывание пружин, Алек плюнул в потолок изящной торпедой. Потолок достойно принял удар, а затем, призвав в союзники закон тяготения, ответил симметрично, буквально тем же, метя в глаза.
   
    — А мы утремся, не впервой, — сказал Алек и действительно утерся краем полотенца.
   
    Алек лежал в ванной. В ванной лежала вода. На воде лежала пена. Каждые семнадцать секунд из захватанного длинного крана на пену беззвучно падала капля воды. Щурясь, Алек смотрел на большой палец ноги, торчащий из воды, и представлял себе то всплытие-погружение подводной лодки, то морское чудище, на манер лох-несского. Алек обладал тем самым зрением, что будит фантазию и заставляет получать информацию от внешнего мира через другие источники. То самое зрение, при котором постричь ногти на ногах и не покалечиться возможно лишь надев очки и вытянув в напряжении шею. То самое зрение, при котором женщину бессмысленно смотреть: надо щупать, как щупают отрез ткани при покупке.
   
    — Алек! — крикнули с третьего этажа.
   
    В сквозной дыре торчала Вовина голова. Очевидно, он хотел поделиться очередным своим открытием в познании мира, так часто бывало.
   
    — Оу? — отозвался Алек, садясь в корыте.
    — Я вчера узнал, как ток идет по проводам.
    — Так, — сказал Алек и приготовился запоминать дословно. Он любил запоминать Вовины интерпретации дословно.
    — По первому проводу идет потенциал, а по второму фаза острым углом вперед.
    — Почему же непременно острым вперед? — спросил Алек после паузы.
    — Ну а как она тупым-то пойдет? Как?
   
    Вова сделал ладонь «уточкой» и показал, что тупым углом вперед — решительно невозможно. И тут же предложил:
   
    — Померяемся пи?
   
    То была обычная их забава.
   
    — Три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два, шестьсот пятьдесят три, пятьдесят восемь…
    — Девяносто семь, девяносто три, двадцать три! — торжествующе продолжил Вова, подмигнул и исчез.
   
    Алек вздохнул и откинулся назад, погружаясь в коричневатую теплую воду. Сегодня Алек искал здесь успокоения, он с утра находился в расстроенных чувствах. Намедни он нашел на антресолях пластинку камерного оркестра Хайфы и слушал ее целый день, все прибавляя и прибавляя громкость. Особенно ему понравилась композиция «Мазл тов!», на ней он выкрутил громкость на максимум.
   
    И в тот самый момент, когда звуки скрипки заставили сердце сжиматься и трепетать как птичку; когда по щекам как лыжники с горы готовы соскользнуть жемчужины слез; когда в горле щекочет и свербит; когда из груди готов вырваться к небесам подвлажненный мучительный стон, — в тот самый и никакой другой момент в окно ему влетела, трактуя как пустую никчемность все на своем пути, крышка канализационного люка. И в этом, положим, не было ничего удивительного: несдержан местный народ в изъявлениях.
   
    Удивительное настигло наутро: пришел участковый, прошел на кухню, сел боком к столу, крутанул золотую печатку на пальце и потребовал вернуть на место похищенное городское имущество. Алек провел его в комнату. В комнате президентствовал хаос. Окно было заткнуто подушкой. Наволочка на ней была несвежа и протерта. Под ногами поскрипывали стекла. На стенах шевелились истлевшие запятнанные газетные вырезки.
   
    — Да уж, — сказал участковый, подхватил, крякнув, крышку и ушел, изрядно наследив в коридоре.
   
    Алек оглядел комнату, махнул досадливо рукой и задумался: почему мы не слышим других когда надо, а когда не надо очень даже слышим? Он привычно поставил таймер и уделил этой мысли двадцать минут, но до четкого ответа не додумался. Так он и оказался в ванной, полной воды, с головой, полной мыслей.
   
    — А вот качество акустической системы проверяют на низкой громкости — в этом-то все и дело, — думал Алек. — Вот так и можно проверить себя: не кричать о помощи, нет, но — прошептать. Прошептать…
   
    Повод прошептать о помощи появился незамедлительно. Из-под прогнивших труб вылезла крыса и уставилась на Алека, склонив мордочку. Алек боялся крыс.
   
    — Помогите, — прошептал Алек.
   
    Что-то объемное и тяжелое просвистело в густом воздухе и крысы под этим видно не стало и не стало вообще. Сверху свесилось искаженное лицо Максима Петровича.
   
    — Что это? — спросил Алек.
    — Часы, — сокрушенно выдохнул Максим Петрович.
    — С ангелочком?
    — Да.
    — А я думал время — лечит, — сказал Алек.
    — Когда как, — через силу улыбнулся Максим Петрович. — По-разному бывает.
   
    Повисла пауза, долгая и непонятная. И тут Максим Петрович — интеллектуал, умница, мошенник, вор, а ныне — никто, спросил:
   
    — Что ж, померяемся пи?
   
    Они померялись, и Алек впервые выиграл.

 




комментарии | средняя оценка: 6.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS